Па-де-де

Спустя чуть больше сорока минут в медкабинете с Кэйей наедине — Сахароза за ширмой, абсолютно неслышно что-то пишущая и периодически печатающая в нетбуке с тихим клацаньем, не в счёт, — Дилюк понимает, что если слова медсестры и были преувеличением, то разве что немного. Кэйю, конечно, уже не тошнит — и слава архонтам! — но пациент он и вправду беспокойный, потому что то и дело ворочается, хмурится от боли, вздыхает очень похоже на всхлип, то ли порывается вставать, то ли просто мечется всё ещё беспамятно. И ладно, в целом он, если так подумать, по большей части просто лежит, опять сжавшись в комок на боку и уткнувшись лицом в подушку, едва слышно поскуливает от неотступающей никак, видимо, боли, и не доставляет Дилюку никаких беспокойств, кроме моральных. Может быть, мисс Сахароза под беспокойным имела в виду именно это — то, что о таком уязвимом и слишком явно несчастном Кэйе невозможно было не беспокоиться. Что и делал сейчас Дилюк, паралельно варясь во всепоглощающем чувстве вины. Противное «если бы не я» кололо в висок каждый раз, когда Дилюк видел мучительно болезненную морщинку у Кэйи между бровей. Хотелось одновременно расправить её пальцами, а ещё лучше поцеловать, разгладить нежно губами, утешить, унести через это лёгкое касание всю его боль, а с другой стороны — сбежать подальше и желательно навеки, потому что вся эта боль из-за него и Дилюк не заслуживает ничего, кроме презрения за свою слабость. Отвратительно. — Ты слишком громко думаешь, — хриплый тихий голос Кэйи снизу заставляет его подпрыгнуть от неожиданности и едва не свалиться со стула, стоящего у изголовья кровати. От резкого движения ногой грохочет, отлетая куда-то в сторону, к ширме, так и не пригодившийся контейнер, который Дилюк непредусмотрительно поставил было на пол прямо перед собой. Кэйя морщится от громкого звука, и Дилюк чувствует очередной укол совести. — Чего? — спрашивает он, старательно делая вид, что не понимает, но он, к сожалению, понимает всё — раз даже Хоффман и мисс Сахароза, обычно кажущаяся такой же примерно социально-неловкой, как и сам Дилюк, всё заметили, то проницательный Кэйя тем более. От этого неприятно сосёт под ложечкой поганое чувство страха. — Говорю, ты слишком громко думаешь, перестань, — повторяет Кэйя, и Дилюк, чувствуя, как его ладони касается что-то тёплое, переводит взгляд на кровать. Там Кэйя — уже не такой беспамятный как до этого, но по прежнему болезненно бледный и покрытый нездоровой испариной, всё так же хмурящий брови и смотрящий на Дилюка вполне осознанным, хоть и мутным от слёз на ресницах взглядом. Здоровый глаз нездорово блестит, правый незрячий взирает бесстрастно, как глаз бога, наблюдающего за грешником с вершин Селестии. Повязка, сползшая с лица, валяется тут же возле подушки. Он улыбается, несмотря на боль и ту самую морщинку на лбу, и горячей ладонью сжимает пальцы Дилюка. — Всё хорошо, — говорит он, и в хриплом голосе его улыбка ощущается буквально физически. От тёплых пальцев будто бы отдаёт не только настоящим, но и метафорическим каким-то теплом. — Перестань себя накручивать, я буду в порядке. И Дилюк вздыхает устало. Опять. Он опять это делает. Опять каждым жестом, взглядом и вздохом утешает его, хотя должно было бы быть наоборот. — Хорошо, — покорно кивает Дилюк и улыбается уголками губ, надеясь, что это не выглядит совсем уже вымученно. — Чувствуешь себя как? А вот Кэйя выглядеть даже не старается. — Мммм сдохнуть не хочется, конечно, — тянет он, откидываясь на подушку и кривя воистину страдальческое лицо, — но воды выпил бы, и на голову чего-нибудь холодненького. И, может, снотворного ещё, потому что нифига пока не помогает что-то, я бы лучше это переспал. Дилюк подвисает на последнем слове, несколько секунд растерянно моргает и наконец вскакивает под хриплый смех Кэйи, бросаясь сначала к кулеру, потом, сообразив, что ему нужен всё-таки стаканчик — не понесет же он Кэйе воду в ладошках, — за ширму к Сахарозе. У неё же, неожиданно для себя самого запыхавшись от своей же суеты, просит таблетку. — Какой у Альбериха всё же заботливый бойфренд, — говорит она тихо, довольно улыбаясь и не очень успешно пряча эту улыбку за ладонью. Дилюк смущается. — Я не бойфренд, — говорит он, чувствуя как по щекам, заходя даже на уши, расплывается позорная краснота. — Я не… — Иди уже, — машет на него ладонью Сахароза, снова утыкаясь в свои бумажки и нетбук, но Дилюк поклясться готов, что сказанное шепотом, мечтательное «милашка» ему не причудилось. К Кэйе он возвращается смущённый и краснеющий щеками, как спелый закатник, и благодарит всех известных и неизвестных архонтов за то, что Кэйя лежит с закрытыми глазами и так же, даже не глядя на Дилюка, покорно принимает у него из рук таблетку и тянется губами к стаканчику за водой. Наблюдая, как ходит вверх-вниз кадык под тонкой карамельной кожей и дрожат на щеках длинные ресницы, Дилюк чувствует, как проваливается в свой собственных ад. — Полежи пока, — говорит он тихо, когда пустой стаканчик отправляется на тумбочку, — я сейчас. А потом долго умывается холодной водой и держит ладони под обжигающе ледяными струями под благородным предлогом — Кэйе же хотелось чего-то холодненького, ну вот и будет ему, — на самом деле будто бы пытаясь насильно согнать со щёк выдающий его с потрохами румянец. «Бойфренд, — думает он над случайным — или, упаси Селестия, не случайным, кто уже разберёт, — словом Сахарозы и чувствует то самое противоречивое, что не отпускает его с самого первого дня возвращения Кэйи. — Боже, ну какой ещё к чёрту бойфренд?» Может, и был им четыре года назад, но чтобы стать им сейчас — Дилюк не верит в такие чудеса, хоть ещё недавно Кэйя сам говорил про поцелуй. Тогда, у двери комнатки с покосившимся номером «38». Но ведь Кэйя что угодно мог сказать, он иногда поразительно не следит за речью, флиртуя со всем, что движется, а что не движется — тут же кружит в па-де-де и флиртует уже на ходу. С чего бы Дилюку, которому и подобие дружбы после всего, что он натворил, с горой уже божественная милость, ещё и в этом были какие-то шансы? Накрутив себя и основательно поморозив ладони, Дилюк вытирает их полотенцем и, вздохнув, возвращается за ширму. Присаживаясь на стуле, он малодушно надеется, что за это время успела подействовать таблетка снотворного, но судьбе на него сегодня откровенно плевать, потому что Кэйя открывает глаза, как только чувствует Дилюка рядом. — Привет, — говорит он с лёгкой улыбкой и уже без неприятного хрипа. — Давно не виделись, Люк. — Ага, — Дилюк кивает, тоже вроде как улыбаясь — после внезапного откровения Сахарозы он, если честно, не уверен уже в том, что его лицо пригодно для актёрства в любом его виде, — и опускает холодные ладони Кэйе на лоб, сдвинув чёлку. — Ты волшебник, Люююк! — от удовольствия Кэйя щурится и стонет так, что Дилюк на месте готов провалиться. Это даже позорнее того, что делается с ним каждый раз во время совместной растяжки. И лицо он, выходит, зря умывал — от того, как довольным котом подставляется под его ладонь Кэйя, к щекам опять приливает кровь. — Волшебник, Дилюк. Маг. Заклинатель холода. Если бы в нашем мире существовала магия, ты повелевал бы льдом. Чувствуя, как по щекам и шее у него от этих слов и откровенной ласки расплывается натуральный такой жар, Дилюк в последнем утверждении не слишком-то и уверен. — Мне к волосам не пошло бы, — говорит он тихо, почти шепотом, чтобы голос не вовремя и непрошено не сорвался вдруг. — Рыжий маг льда это смешно. Я скорее поверил бы, если бы им оказался ты. — Ноооо, — тянет задумчиво Кэйя, потираясь об его ладонь уже щекой, — я же такой горячий, Дилюк. И пока Дилюк соображает всю двусмысленность — хотя, это ведь Кэйя, он мог и на полном серьезе сейчас выдать не к месту обычный свой флирт, — произнесённых слов, Кэйя вдруг обхватывает его запястье действительно горячими пальцами и тянет на себя. — Ляг со мной. И, о архонты, Дилюк даже не думает о том, чтобы ему отказать. Он покорно, как по зову дудочки крысолова, обходит кровать, устраиваясь, где больше места — у Кэйи за спиной, — и так же покорно принимает то, что Кэйя, тут же поворачиваясь к нему, берёт его всё ещё немного холодные ладони и кладёт себе на лицо. — Побудь со мной немного вот так, Дилюк, — шепчет он, тут же ластясь и закрывая глаза. — Мне так хорошо, так легко, когда ты рядом. И Дилюк абсолютно точно знает, что он его не заслуживает — не заслуживает этого Кэйю, так ласково улыбающегося, так притирающегося к его ладоням, такого безбожно родного он не заслуживает, тогда почему же это происходит именно с ним? Почему Кэйя прижимается ближе, почти вплавляется в него, хотя на кровати достаточно места, чтоб не лежать едва ли не друг на друге, почему он такой добрый, такой тактильный, как раньше, такой, как будто бы Дилюк ни в чём не виноват. Почему его лицо так близко-близко, что в голубой радужке можно утонуть — или скорее провалиться в бескрайний космос, в глубине которого подрагивает зрачком его путеводная звезда. Почему Кэйя всё ещё не отпускает его ладони. Почему он говорит: — Я давно простил тебя, Дилюк. Ещё тогда простил. Да и не был толком обижен, слышишь? — Почему его лицо становится ближе, хотя куда ещё. — Простил, Дилюк, и ты сам себя прости. И почему так больно и одновременно сладко становится, когда Кэйя почти что в самые губы уже шепчет ему: «Можешь поцеловать». В тот день они целуются долго, трепетно и совсем невинно. Дилюк, опьянённый свалившимся на него счастьем, касается губами то прикрытых век, то губ, то висков — он сцеловывает всю Кэйину боль, как только может — нежно, ласково, будто боясь неосторожно сломать или сделать хуже, и Кэйя в его руках расслабляется окончательно, подставляет лицо ласкам, вздыхает легко и спокойно, и вскоре прижимается щекой к груди, засыпая. Таблетка подействовала. Прислушиваясь к его ровному дыханию, собственной грудью чувствуя, как мерно поднимается и опадает его грудная клетка, а сердце под его ладонью бьётся так же умиротворённо, Дилюк пускай и не чувствует, что жить стало совсем уже легко, но определённо легче. Он вздыхает, укладываясь головой на подушке — в нос тут же лезут отросшие, завивающиеся от влаги иссиня чёрные пряди, пахнущие цветочным шампунем, антисептиком и немного Кэйей, — и Дилюк улыбается. Он смотрит — смотрит, бесконечно долго, кажется, смотрит на лицо, такое же умиротворённое, как ровно бьющееся сердце. На чуть подрагивающие ресницы. На губы — чуть припухшие, зацелованные — всё ещё сложеные в самую ласковую в мире улыбку. Смотрит и сам не понимает, как засыпает следом. Будит их вернувшаяся из госпиталя мисс Барбара — врывается за ширму жизнерадостным, пышущим энергией вихрем, на ходу сбрасывая пальто и поправляя выбившиеся из причёски пряди заколками. — Святой Барбатос, — всплескивает она руками, заметив чуть приподнявшегося на кровати смущённого Дилюка, — мисс Сахароза в моё отсутствие всё-таки развела в этих стенах вертеп. И прежде чем Дилюк, сгорающий от стыда, как закат над Мысом Веры, соображает, что сказать, доктор Барбара смеётся звонко и подмигивает ему ну совсем несерьёзно для своего статуса и возраста. — Я шучу, Рагнвиндр, расслабьтесь, — говорит она, вешая пальто на спинку ближайшего стула и уже деловито осматривая пока не проснувшегося, но уже тихо ворчащего сквозь сон Кэйю. — Я вижу, Альбериху в целом уже лучше, так что можете расходиться по комнатам, когда проснётесь окончательно. — Ага, да, хорошо, — кивает Дилюк, всё ещё смущённый немного и туго соображающий после недолгого сна, присаживаясь на кровати, насколько это возможно с Кэйей, вцепившимся в его спортивку сбоку. — Разумеется, мисс Барбара. Я провожу его. Доктор выглядит ответом удовлетворённой — кажется, она тоже немало обеспокоена частыми визитами Кэйи в лазарет и его болезненными последствиями тренировок, — и скоро Дилюк с Кэйей остаются снова одни. Где-то в отдалении слышатся тихие голоса — Барбары и Сахарозы, — затем так же тихо хлопает, закрываясь, дверь. Обладай Дилюк более острым слухом, он бы наверняка услышал цокот дамских каблучков, удаляющихся по коридору. Вместо этого он слышит тихое сопение снизу, а после протяжный вздох. — С добрым утром, — всё с той же мягкой улыбкой говорит Кэйя, наконец, отпуская кофту Дилюка из рук и блаженно вытягиваясь на кровати во весь немаленький свой рост. — Сейчас вечер, — говорит зачем-то Дилюк, и Кэйя то ли фыркает, то ли смеётся так, но улыбка по крайней мере остаётся всё той же, что и была. — Значит, до-о-обрый вечер, — широко зевает он и нашаривает на кровати повязку, протягивая Дилюку. — Поможешь завязать? Стыдно признаться, но у меня после таких приступов всё очень паршиво с мелкой моторикой. Конечно же он поможет. Осторожно убирая в сторону растрепавшиеся волосы и непослушными пальцами завязывая узелок, Дилюк любуется тонкой смуглой шеей и прекрасным видом на ключицы в вырезе сползшей футболки, и почти не обижается, когда Кэйя смеётся и — в очередной раз, — несмешно шутит: — Ох, архонты, даже Аякс вяжет узлы лучше, хотя он даже не ездил в лагерь скаутов в детстве, в отличии от тебя, Люк, — хихикает он, любуясь немного кривоватым делом рук Дилюка в им же услужливо подставленном зеркале на экране смартфона. — Твой Аякс, — говорит он, к стыду своему не чувствуя в собственном голосе ни капли праведного возмущения или обиды, — у себя в Снежной, наверняка, и без скаутского лагеря способен был найти себе достаточно проблем на задницу, чтоб извлечь из них какой-никакой полезный опыт. И, господи, он почти уверен, что сказанное им только что — нихрена не смешно и даже не подобие шутки, — но Кэйя смеётся заливисто и звонко, как будто бы не он часом назад надрывно хрипел сорванным из-за тошноты горлом. — О, будь уверен, — смахивая наигранным жестом несуществующие слёзы с закрытого повязкой глаза, говорит Кэйя, — он как-то рассказывал мне, что научился плавать, когда провалился в лунку во время зимней рыбалки с отцом. — Наверное, поэтому он иногда такой отмороженный, — хмыкает Дилюк, опять не собираясь шутить, и опять Кэйя сгибается пополам, падая на кровать обратно, едва успев с неё встать. — Пойдём, — говорит он сквозь смех и теперь уже настоящие слёзы, хватает Дилюка за рукав и вполне себе бодро тащит за собой сперва к умывальнику — «Давай же, Люк, нам обоим не мешало бы освежиться» — и кулеру — «Мне не нужен стаканчик, не суетись так, сейчас покажу тебе цирковой номер прямиком из Снежной, меня Аякс научил» — потом к выходу. Уже у стола Сахарозы оба тормозят: Дилюк потому, что внимание привлекает ярко-розовый ланчбокс, которого там явно раньше не было, Кэйя — потому что всё ещё немного сонный и дезориентированный из-за повязки и не рассчитывает расстояние от стола до Дилюка, натыкаясь на второго и ударяясь бедром об угол первого. — Ох, блядство, — шипит он сквозь зубы, и это, наверное, первый раз за многие годы, когда Дилюк слышит от него такие слова. — Кому мне сказать спасибо за то, что я уебался именно больной ногой? — Мне, — виновато опускает голову Дилюк, всё ещё не сводя пристального взгляда с такого чужеродного на заваленном бумажками столе ланчбокса и очень вовремя замечая записку, написанную убористым каллиграфическим почерком с кучей витиеватых завитков и чёрточек. — Ну и немножко мастеру Альбедо. Кэйя не выглядит удовлетворённым. — Он-то тут при чём, если это ты встал на месте, как болван, — ноет он, растирая двумя руками бедро и не сразу обращая внимание на стикер, который Дилюк тычет ему чуть ли не прямо в лицо. — А? Удивление на его недовольном лице выглядит даже комично. — Вот тебе и а, — улыбается Дилюк, пока Кэйя, резко забывший о бедре, уже изучает записку. — Чем ты его зацепил, что он так заботится о тебе? Чем ты… Продолжение — «Чем ты вообще всех цепляешь?» — остаётся невысказанным, потому что даже мысленно это звучит глупо — мелочно, по-детски ревниво как-то, потому что ему бы на самом деле радоваться, что Кэйю, несмотря ни на что, окружают люди, которые могут его поддержать. Что он не был один эти долгие четыре года, пока Дилюк купался в собственном дурацком страдании и упивался им. — Ну, он пришёл преподавателем в тот же год, что я пришёл студентом, — улыбается Кэйя, откладывая записку — «Ради архонтов, поешь, когда проснёшься. Если бы у меня было больше времени, сам бы проследил, но увы, оставляю это на твою совесть, вернее её остатки, и сознательность Рагнвиндра. Не напрягайся больше сегодня, да и завтра тоже. Пожалуйста. П.с. Об отработке оба можете забыть, ладно. А.» — и с любопытством открывая ланчбокс. Там — несколько бутербродов с сыром и беконом, очищенный от шкурки и порезанный на дольки закатник, запечатанный свежий желейный десерт из столовой и несколько саше с мёдом, — и Кэйя улыбается ещё шире, изучая всё это взглядом. — Мы оба были влюблены в балет, — говорит он, закрывая крышку ланчбокса и подхватывая его обеими руками, — оба из Каэнри’ах, оба любили эксперименты в танце и… У нас в целом оказалось много общего. Когда позднее я проходил реабилитацию, Альбедо помог мне с программой упражнений, чтоб разработать ногу, и вообще… Он поднимает на Дилюка сияющий взгляд, и становится одновременно тепло и как-то неловко, хотя Дилюку пора бы привыкнуть уже к тому, с какой частотой и щедростью на него выливаются — как из мешка сыплются, сказал бы Аякс, — откровения души Кэйи. — Пошли, — говорит он, немного смущённо сглатывая, и берёт Кэйю под руку. — Я знаю неплохое место, где ты сможешь спокойно поесть под моим чутким надзором. И Кэйя покорно идёт. В небольшой нише возле библиотеки на третьем учебном этаже предсказуемо никого — ещё в медпункте Дилюк успел мельком взглянуть на время в смартфоне, и что ж, они неплохо так поспали с Кэйей, до отбоя и закрытия общежития оставалось не так уж много, но вполне достаточно, чтобы быстро перекусить и разойтись каждому к себе. Благо идти недалеко — до ниши быстрым шагом минуты три: там всё заставлено цветами всевозможнейших размеров и видов, так, что похоже на небольшие джунгли в миниатюре, а подоконник высокий и широкий вполне — достаточно большой, чтобы можно было уместиться там с ногами друг напротив друга и разложить между собой принесённую еду. — Почему я раньше не замечал это место? — мечтательно улыбаясь, спрашивает Кэйя, и Дилюк не может сдержать улыбки в ответ. — Здесь только год назад всё так обставили, когда на должность нового библиотекаря назначили мисс Минчи, это она всё обустроила и она же ухаживает за цветами, — рассказывает он, раскладывая на высоком подоконнике ланчбокс и предусмотрительно прихваченные из медпункта салфетки. — Сейчас поедим и «по домам». Ну, ты то есть к себе, а я, может, к Аяксу успею… Кэйя брови выгибает вопросительно — в его взгляде и на подвижном эмоциональном лице читается отчётливое «какого хрена? ты изменяешь мне с моим же другом ещё до того, как мы официально начнём встречаться?» — и Дилюк с улыбкой спешит достать телефон. — Аякс твою сумку после репетиции с собой утащил и мой рюкзак заодно, — объясняет он, листая мессенджер на предмет нужной переписки, и тут же разочарованно ойкает. — Нет, ну что за зараза! Телефон, как на зло, в самый неподходящий момент пиликает уведомлением о полной разрядке и, мигнув пару раз значком пустой батареи, тут же выключается. Сволота! Дилюк смотрит на тёмный экран полным разочарования взглядом. — Кай, ну я правда… — начинает он, но от окна слышится только тихий смешок, а потом плеча мягко касается тёплая рука. — Значит, не судьба, — говорит Кэйя беззлобно, чуть сжимает на его плече пальцы и улыбается — улыбается так, что от неудобной ситуации остаётся только небольшая неловкость. — Или ты думаешь, что я сцену ревности собираюсь устроить. Есть давай. За собственную глупость становится слегка неудобно, и Дилюк, чуть помявшись, прячет бесполезный уже телефон в карман и неуверенно протягивает Кэйе руку ладонью вверх. — Помочь? Кэйя улыбается и кивает, на сердце становится тепло. Хотя за последнее время — и этот день в частности — помощь друг другу стала для них двоих чем-то ужасно обыденным, Дилюк по-прежнему внутренне обмирает от доверия, которое сваливается на него каждый такой раз. Он всё ещё не может принять, что достоин его. Что Кэйя не шутит, не смеётся и не притворяется, принимая его помощь и руку, которую, чуть сжав успокаивающе — как-будто это Дилюку нужно, вот же дурашка! — устраивает у себя на талии. — Давай, — подмигивает он одним глазом — ну точно дурашка, — и Дилюк понимает без слов. Он опускает симметрично вторую ладонь Кэйе на пояс и, легко сжав, приподнимает в простейшей поддержке — невысоко совсем — достаточно, чтобы бёдрами поравняться с выступом подоконника, — и почти без усилий, потому что Кэйя лёгкий, легче Донны, и невесомо легко следует за руками Дилюка, замирая в пике, свои собственные ладони так же невесомо опуская на чуть напряжённые чужие плечи. И пускай это не танец и не сцена, Дилюк чувствует в этом ещё больше доверия, чем за все предыдущие разы. Впервые с того самого рокового дня он держит Кэйю в поддержке, как раньше, и не боится сломать, потому что синий глаз смотрит на него… с любовью? — Опускай уже, — смеётся Кэйя, легонько бьёт кулаком по плечу и Дилюк неловко, но надёжно, опускает его задницей на подоконник — Кэйя плюхается не слишком грациозно, зато опять смеётся, опять улыбается, опять живёт каждым жестом и каждой клеточкой тела, и Дилюк честно завидует такому оптимизму. После такого приступа — после того, что он видел в лазарете, — Дилюк сам бы хотел только лечь, свернувшись клубком, и спать до скончания века, либо пока к нему в комнату не заявится злой Альбедо и не примется отчитывать за прогулы занятий. Кэйя на подоконнике возится, устраиваясь поудобней, подбирает под себя то одну ногу, то другую, наконец, вытягивая правое бедро вдоль окна, а левое колено прижимая к груди. Дилюк смотрит на него — простого такого, обычного, домашнего, в мятой футболке и со спутавшимися волосами, и как никогда остро осознаёт… — Что? — спрашивает в улыбку Кэйя, замечая этот его взгляд, и Дилюк говорит то, что ощущает, впервые не смущаясь этой правды и не боясь. — Ты такой красивый. Лёгкая улыбка на губах Кэйи застывает на мгновение, зыбко вздрагивает, а потом становится ещё шире. — О, архонты, потом будешь любоваться, — смеётся он, протягивая Дилюку ладонь так же, как это только что делал он сам. — Залезай давай, иначе я сам съем всё, и больше так легко меня в поддержках не потаскаешь. Дилюк предпочитает не комментировать — всё равно Кэйя упрямый и за словом в карман не полезет, отшучиваясь и отмахиваясь полу-серьёзным флиртом, — и просто запрыгивает на подоконник напротив. Есть он старается меньше, — всё равно не особо хочется, — чтобы больше досталось Кэйе, но он явно замечает и, одарив гневным взглядом, сам делит придирчиво оставшееся — дольки закатника и желешку — поровну пополам. — Не смей чем-то жертвовать ради меня, — говорит серьёзно и как-то даже непривычно для себя самого строго, тыча в Дилюка одноразовой пластиковой ложечкой, — особенно здоровьем. Дилюк на это фыркает конечно, но сам себе не признаться не может, что подобная забота приятна. Особенно от Кэйи. — Я скучал, — говорит он тем же тоном, каким только что почти признался вслух о своей любви — впрочем, всё сказанное им сегодня не так уж и далеко от признания, Кэйя умный, он наверняка по кусочкам может играючи собрать все детальки в одно единственное, которое запрятано у Дилюка глубоко в груди. — Скучал по таким посиделкам на двоих. И в наступившей вдруг тишине так интимно ощущается прохладная ладонь Кэйи, сжавшая вдруг его пальцы. — Я тоже, — говорит он тихо, и Дилюк почти плавится от того, как играют блики так вовремя загоревшихся уличных фонарей на синей радужке со звёздчатым зрачком. — Если бы в наше время это место уже существовало бы, я бы водил тебя сюда на обед каждый день. И чтоб Дилюку тут же на месте провалиться в Бездну, если это тоже не звучит как своего рода признание. — Тут в обед слишком шумно, — отвечает он едва слышно, не сводя взгляда с вздрагивающей на дне тёмного океана звёздочки в обрамлении длинных ресниц, — но вот для ужина за полчаса до отбоя самое то. Никто, — он сглатывает, слишком двусмысленно разбивая слова паузой, — не помешает. И Кэйя прекрасно считывает эту его двусмысленность, наклоняясь ниже, и ниже, и ещё. Они целуются в цветочной нише, забыв про остатки еды и здравый рассудок, почти до самого отбоя, а потом бегут, сбиваясь на ходу от хохота, до общежития, буквально в последний момент вваливаясь вдвоём — раскрасневшиеся и донельзя довольные, — в комнату с покосившейся «38» на двери. К себе, а тем более к Аяксу, Дилюк уже не успевает, но и кому из них в тот момент не плевать. Разве что Свэну, который, сморщившись, отворачивается к стенке лицом и наверняка ещё полночи не может уснуть, даже когда на второй кровати стихают короткие смешки, вздохи и хлюпающие звуки поцелуев, сменяясь размеренным тихим дыханием.