Па-де-де

И конечно же уже на следующий день об этой их ночёвке знают все, потому что Свэн всё-таки грёбаное трепло, и слухи оплетают Дилюка, как ядовитые змеи, куда бы он ни пошёл. На него оборачиваются в коридорах, замолкают при его приближении в кафетерии, а когда он уходит, начинают шептаться с двойным усердием и раза в два громче, то ли совсем не стесняясь, то ли уже будучи не в силах совладать с эмоциями, и Дилюк как никогда рад, что за последние четыре года он очень хорошо научился держать лицо. Свэна хочется прибить на месте — особенно когда он ухмыляется самоуверенно, встречаясь с Дилюком взглядом, — особо ярым сплетникам вырвать нахрен языки, а всю академию сжечь праведным огнём за слухи, которые с каждым часом всё больше и больше переходят грань между просто разговорами на острую тему и прямыми оскорблениями. Оскорблениями Кэйи. «Представляешь, таки охмурил нашего Люка, вот же наглость какая!» «То есть мало ему было, когда он Рагнвиндру чуть жизнь не сломал, так он опять». «Бедный Дилюк, он такой доверчивый, совсем не видит, кого затащил в постель, а я слышала, что этот вешается на всех. Знаешь этого новенького из Снежной? Я уверена, с ним он тоже переспал…» «О, я недавно видел, как он выходил из зала чуть ли не через час после конца урока, весь растрёпанный такой и красный, и мастер Альбедо сразу за ним, неужели, с ним он тоже?..» «Как думаешь, говорят, он попал в академию через постель? Неужели правда? Это ведь такой скандал!» «Интересно, с кем ещё он спал? Или скорее, с кем не спал, он же совсем без стыда…» «Почему директор вообще разрешила ему вернуться? Он ведь сам виноват…» «Это так мерзко… Я слышала, что ему пришлось раздвигать ноги перед кем попало, чтобы найти деньги на операцию, а теперь он решил взяться за нашего Люка, архонты, какой же он отвратительный». С каждым новым таким предложением Дилюку хочется с рыком это самое предложение по слову вколотить говорившему в глотку, и не важно, кто бы это был — Дилюк, кажется, не пощадил бы даже мисс Джинн, если бы услышал эту мерзость от неё. Благо, ему хотя бы не говорят это в лицо, и вдвойне благо, что рядом с ним целый день таскаются Итэр с Люмин, одним только взглядом успокаивая и сдерживая от того, чтоб не набить всё-таки кому-нибудь морду. — Сдались тебе лишние проблемы, — говорит тихо Итэр, когда замечает, как сильно Дилюк сжимает кулаки после очередной гадости, брошенной в сторону Кэйи, а Люмин легонько касается его предплечья рукой, будто бы готовясь одёрнуть. Конечно же не сдались, кому бы этих проблем хотелось, когда их и так с горой уже, мысленно соглашается Дилюк, но вместе с тем чувствует отвратительную горечь. В сплетнях опять поливают Кэйю грязью, и в этом ничего неожиданного нет — в конце концов после инцидента четырёхлетней давности нелюбовь к Кэйе, пошатнувшему репутацию академии настолько, что несколько поколений выпускников были обречены на безвестность и прозябание исключительно в местных театрах, стала почти что местным видом спорта. Кто больнее ужалит, кто сможет сбить с лица снисходительную улыбку и равнодушный взгляд, кто скажет гадость померзее… И посреди всего этого — лицемерное «кто лучше всех пожалеет бедненького обманутого Дилюка Рагнвиндра», как будто бы ему нужна эта жалость. Как будто что бы он ни сделал, никто не увидит в этом его вины. Даже если он вздумает Кэйю при всех поцеловать, наверное. Даже если при всех признается ему в любви или предложит выйти замуж. И в этом столько несправедливости, что хочется кричать. Хочется иррационально всем доводам рассудка встать посреди столовой и рассказать, как всё было на самом деле. Рассказать, насколько Дилюк виноват, а Кэйя ложно обвинён. Получить хотя бы толику того презрения и ненависти в чужих взглядах, что он заслуживает, вместо незаслуженного сочувствия и жалости. Вот только «сдались ему лишние проблемы», да? «Если можно разбить одну жизнь вместо двоих, это хорошая ставка», так? Дилюк мог бы во всём сознаться, рано или поздно набрался бы смелости и смог, но разве не будет это значить, что Кэйя страдал и жертвовал собой напрасно. Что Кэйя не смог сделать того, чего так хотел — спасти жизнь Дилюку, расколов на куски свою. Может, это и трусливо, и глупо, наверное, до невозможности, и как-то совсем по-детски, но Дилюк не станет говорить, пока говорить не захочет Кэйя. Меньшее, что он может делать до тех пор — перестать быть мудаком наконец и любить Кэйю по-человечески, так, как он того заслуживает: искренне, даря заботу и поддержку, уважая его выбор и находясь всегда рядом… И с последним, к слову, проблемы, потому что стоило им двоим разойтись утром этого злополучного дня — Дилюку к Аяксу, забрать своё барахло, и к себе в комнату, чтобы всё-таки переодеться, а Кэйе на поиски мастера Альбедо, чтобы, не привлекая лишнего внимания, отдать розовый ланчбокс, — они больше не встречаются, а вот уже почти закончился обед. Кэйи не было в кафетерии на завтраке, его нет на утренней паре по всеобщему языку и на занятии с мисс Эолой, и Дилюк думает об этом если не больше, чем про идиотские слухи, разошедшиеся с лёгкой руки — вернее языка, — Свэна, то по крайней мере не меньше уж точно. Он порывается позвонить или хотя бы написать, но с разочарованием обнаруживает, что в утренней суматохе он так и не зарядил телефон, а посреди пары — на которой они всей группой пишут очередной «очень важный тест», но почему-то на отсутствие Кэйи всем плевать, даже обычно очень въедливой мисс Эоле, — добыть зарядный кабель или павербанк оказывается нереально. Делая вид, что думает над дурацкими вопросами теста, Дилюк на самом деле думает про Кэйю и весь творящийся вокруг бред и приходит к единственной утешающей мысли — Аякса тоже где-то не видно, как и Розы, мисс Эола ведёт себя так, как будто это не на её уроке отсутствуют без видимой причины сразу три студента, а Хоффман хоть и выглядит встревоженным сплетнями, но в целом спокоен, значит они все в курсе. Это как минимум. Как максимум — причастны к тому, что Кэйя не показывается на людях, а значит могут помочь, посему на выходе из аудитории Дилюк, игнорируя прикованные к нему взгляды студентов и непонимающие лица близнецов, зажимает Хоффмана в проходе и, схватив цепко чуть ниже плеча, тащит в закуток возле туалета. Там, в небольшой нише, образованной стыком столовой, коридора и мужской уборной, — классическая студенческая курилка, где уже успели устроится несколько первогодок. — Кыш, — прожигает их взглядом Дилюк, и надо же, срабатывает на ура — не даром его сегодня всё бесит так сильно, что это видно по лицу. Хоть где-то вся эта муть самонакручивания сгодилась на хорошее дело. Хоффмана тоже пронимает. — Кэйя в приёмной с Чайльдом и Розой, — выпаливает он, не дожидаясь, пока Дилюк задаст вопрос. — Мисс Джинн забеспокоилась из-за слухов и вызвала его к себе ещё с утра, а Роза и Аякс… — В качестве моральной поддержки, я понял, — договаривает за него Дилюк и кивает сам себе. В голове медленно зреет безрассудно-паршивый по всем логическим показателям план, но блять, Дилюк ведь решил уже, что он должен поддерживать, быть искренним и находиться рядом, значит хрен ли он тут колеблется, как ветряная астра во время бури. — Да, он писал тебе, но… — Дай мобилку, — требовательно тянет руку Дилюк, и Хоффман не смеет отказать. — Н-на, — нервно поглядывает он на него, неловко мнётся и протягивает разблокированный телефон с открытым мессенджером — надо же, догадливый какой. Дилюк логинится через свой аккаунт, молясь всем известным архонтам, чтобы Кэйя написал не смской, а именно туда, и, господи, хотя бы сегодня Селестия, кажется, на его стороне. Первой перепиской висит несколько непрочитанных сообщений от Кэйи. Дилюк бросает на Хоффмана хмурый взгляд из-под бровей и быстро прочитывает: «Не наделай глупостей». «Всё будет ок, я в норме». «Поговорим потом». «ХХХ» Взгляд с тихой нежностью задерживается на крестиках-поцелуях и стикере с улыбочкой в конце. Что ж, именно глупость он собирается сделать прямо сейчас, и остановить его не могут ни виновато потупившийся Хоффман, ни близнецы, перебрасывающиеся непонятными взглядами между собой. На четвёртый этаж в приёмную к директору Джинн Дилюк в буквальном смысле летит — окрылённый внезапно родившейся в голове мыслью и окончательно дооформившимся планом. Похер на то, что его просили не глупить — Дилюк, если так подумать, уже давно вёл себя, как первостатейный дурак, потому что всё не решался и всё раздумывал и взвешивал, и ходил вокруг да около, обманывая окружающих и самого себя, так что пора, наверное, прекращать. Раз уж у него при любых, судя по всему, раскладах и вариантах, пожизненное какое-то клеймо не понимающей ничего наивной жертвы, то почему бы этим не воспользоваться. Хуже репутация Кэйи уже вряд ли станет, его собственную, судя по всему, испортить может разве что прилюдная оргия где-нибудь на площади возле статуи Архонта или кровавое убийство там же, так что, быть может, если Дилюк начнёт более явно и искренне проявлять к Кэйе внимание и тепло, это как-то скажется и на других? Наивный идиотизм, но и не у Кэйи одного в этой академии есть свой фан-клуб. Его собственный побольше будет, и Дилюк надеется, что там найдутся люди поадекватнее в своих чувствах, чем Донна. В приёмную он врывается без стука. — Мистер Рагнвиндр, — осуждающе меряет его взглядом бессменная секретарша Катерина, но Дилюку в общем-то плевать. Главное, что директор Джинн сейчас не здесь, а Кэйя как раз наоборот — сидит преспокойно себе на гостевом диванчике с чашкой чая и приятной компанией в лице улыбающегося Аякса и серьёзной Розы. — Дилюк, — удивлённо тянет он «у» в его имени, но рукой машет приветливо и улыбается тоже так, как будто не его тут чуть не целый день прячет от мерзких слухов сама директриса. — Не ждал, что ты придёшь, но откровенно этому рад. Дилюк тоже рад, что Кэйя несмотря ни на что выглядит вполне неплохо — он не бледный, и улыбка не похожа на ту натянутую, которую Дилюк имел «счастье» лицезреть первые полгода после возвращения Кэйи в академию. — У тебя всё хорошо? — спрашивает он, кивая на дверь директорского кабинета, и Кэйя молча кивает в ответ. — Что ж, тогда пойдём, хочу тебе кое-что показать. Дилюк протягивает ему руку ладонью вверх в знакомом жесте — том самом со вчера, — и Кэйя, поняв это, улыбается широко и солнечно. — Роза и Чайльд тоже с нами? — Чуть посмеиваясь, он принимает ладонь движением, полным хорошо выверенного кокетства, и так же кокетливо отводит взгляд. — Или это будет зрелище только для меня? — С нами, — хмыкает Дилюк, притягивая его ближе, укладывая его ладонь себе на сгиб локтя и демонстративно накрывая сверху своей, как будто он не дитя двадцать-первого века, а какой-нибудь важный лорд, сбежавший прямиком со страниц «Общей истории Тейвата». Аякс непонимающе, но настороженно щурится, Роза хмурит тонкие брови — уж она-то явно смекает всё быстрее, хоть вмешиваться и не спешит. Глаз Кэйи вдруг загорается предвкушающе ярко, а улыбка становится довольной до безобразия — вот уж кто понимает и принимает его глупый план даже не с полуслова, а без слов вообще. — Ну пойдём, — говорит он, — к твоему зрелищу. О, зрелище будет ещё то, Дилюк прямо-таки уверен, что директор бы не одобрила — впрочем, плевать ему на её одобрение, уж точно не в вопросах любви и не касательно Кэйи, хотя тут ему уже, кажется, на всех, кроме себя и него, плевать. — Ты мне доверяешь? — спрашивает Дилюк, когда спустя пару минут торопливых шагов коридорами, они останавливаются у арки перед классом хореографии. Сердце гулко стучит в груди, больно бьётся о рёбра то ли после спешки, то ли потому, что Кэйя, стоит им сбавить шаг, сам прислоняется бедром и лопатками к стене, тянет Дилюка на себя, задевая выставленным вперед коленом и вообще всем собой задевая, а взгляд его глаза из-под сбившейся челки кажется тёмным, глубоким и таким пропащим, что все изображения адовых ужасов Бездны меркнут перед затопившей радужку чернотой желания. Потому что Кэйе тоже где-то там внутри — глубоко за рёбрами и сердцем в душе, за слоями такой же лжи самому себе, как у Дилюка, только наверяка холоднее, больнее и злее, — очень больно и обидно, очень тяжело, невыносимо просто, и тоже хочется прекратить, пускай и начал всё сам. Только Кэйя упрямый. Кэйя сильный не только внешне, но и там, за маской фальшивой уверенности, тоже, и Кэйя бы не решился — разбить этот образ, содрать с мясом маску и обнажить покрытое трещинами ядро, что вот-вот расколется от всего, что он взвалил на себя. Кэйя может доверить ему боль своего тела, свои сомнения, своё замешательство и чувство безысходности, но не эту, проникнувшую в самое нутро слабость, потому что даже для него это предел открытости. А ещё Кэйя слишком любит Дилюка, и Дилюк должен был понять это не сейчас, не когда он вернулся — к мечте в осколках и, как бы это самоуверенно ни звучало, к нему тоже, — а ещё в тот ужасный во всех смыслах день премьеры. Когда Кэйя, ругаясь с ним за кулисами, смотрел этим своим невозможным взглядом и говорил, что может всё объяснить, пока Дилюк кричал и толкал его, заставляя пятиться к стене. «Дилюк, то, что я собираюсь согласиться на этот контракт, не значит, что я собираюсь бросить тебя!» «Сумеру не на другом конце света, и уеду я не навсегда. И тебя никогда не забуду, как ты не понимаешь?!» «Люк, то, что его предложили мне, ничего не значит! Я этого не просил, ты же знаешь? Я не мог повлиять… я не виноват, что они не могут взять сразу двоих…» Когда Кэйя дрожащими руками хватался за его плечи за секунду до падения — в пропасть и вниз, где с краю сцены сыпала искрами и дымом хитровыдуманная фонтейновская установка с «контролируемым огнём». «Люк!» Когда он лежал на кушетке в пустой общей гримерке — мисс Джинн, тогда ещё только заместитель директора, выгнала всех вон и оставила его на такого же потрясённого случившимся Дилюка, убежав лично встречать подъезжающих медиков, — в ожидании скорой, всхлипывая и зажимая ожог на лице обожжённой ладонью, почти не осознавая себя от шока и боли, но всё равно смотрел этим своим взглядом из Бездны и шептал, шептал, срываясь на всхлипы, сидящему над ним и медленно скатывающемуся в молчаливую истерику Дилюку, те самые слова. «Ты доверяешь мне, Люк? Пожалуйста, ты должен верить мне сейчас. Я придумал… Я… знаю, как нужно делать, Люк, только не говори ничего… до меня, я сам скажу, Люк, ничего им не говори, по-… по-жалуйста. Иначе они обвинят тебя… И дай мне флягу, я видел… у Дайна в сумке есть, я видел. В-вон там… Дай флягу, Люк, я всё сделаю, пока они не пришли… Ты же веришь мне? Ты веришь, Люк?» «Д-да», — сказал тогда Дилюк, чувствуя, как начинает дрожать голос, а вместе с ним руки, ноги, душа и вообще он весь полностью, всеми слоями своего бытия. — Да, — говорит Кэйя сейчас, одними губами, беззвучно, но твёрдо и оглушительно громко для Дилюка в безлюдном пока коридоре. Рядом — такие же запыхавшиеся Роза и Аякс, Итэр всё с тем же взглядом «разве оно тебе нужно, друг», всё ещё испуганный Хоффман и Люмин, яростно что-то шепчущая ему прямо в ухо, но Дилюк не собирается отступать, как бы его ни уговаривали. Он достаточно долго побыл трусом, а Кэйя, кажется, дал на эту его несусветную самоубийственную глупость карт бланш. Дилюк улыбается — то ли ему, то ли своим мыслям, — смотрит время на смартчасах, смешно ткнув в экран носом, потому что обе руки сейчас заняты Кэйей, и мысли заняты Кэйей, и весь он готов сейчас себя Кэйе вручить, и мягкий искренний смешок у самого уха опаляет кожу теплом, а сердце — уверенностью в том, что всё он делает правильно. — Эй, ну чего встали в проходе? Идите в раздевалку готовьтесь, раз раньше пришли, — выглядывает из зала как обычно хмурый Альбедо, но смысл что-либо ему отвечать испаряется буквально в ту же секунду. Дверь на другом конце коридора распахивается, как по расписанию, пропуская вперёд почти весь их курс полным составом — время на обед закончилось, пора на тренировку, — и почти все они сразу замечют их с Кэйей вдвоём. Их с Кэйей очень близко. Провокационно. Почти за рамками всех приличий. И именно это Дилюку и нужно. — Ой, кто это тут у нас? — язвительно тянет Донна, как негласный предводитель этого карнавала ненависти, но, блять, кому из них двоих сейчас не всё равно? Они с Кэйей в ту сторону не смотрят даже, потому что, кажется, оба осознают, как сужается мир вокруг них — до того самого тесного беспощадного пространства, что ещё осталось между их губами. Кэйя улыбается обворожительно — Дилюк видит, как трепещут его ресницы в натянутом ожидании, и, наконец, тянется вперёд. Краем глаза он замечает вылетевшую из бокового коридора и стремительным шагом приближающуюся к ним директора Джинн и всё так же немного испуганного Хоффмана, семенящего за ней — «Люмин предательница!» — мелькает на задворках сознания, — а потом даже это перестаёт для Дилюка существовать. Потому что есть только Кэйя, которого он целует на глазах у всех. Потому что есть Кэйя, отвечающий ему. Отлипающий от стены и влипающий в Дилюка, вплавляющийся в него всем телом — грудь к груди, сердце к сердцу. Его бёдра тесно и больно впечатываются в бёдра Дилюка, руки лозами оплетают за шею. Дилюк смутно думает, что если бы они потрахались у всех на виду, это не было бы так жарко и чувственно, так интимно, как этот поцелуй. Потому что к концу его у Кэйи подкашиваются ноги, и от внезапной слабости он осел бы на пол, но вместо этого оседает Дилюку на вовремя вскинутое выше бедро и почти обмякает в обнимающих его руках. Сердце гулко и громко стучит где-то в висках. Оглушительно. Так, что не слышно гула вокруг — а может это у всех грёбаных сплетников разом отнялся язык, о архонты, кто знает? — и не видно ничего, кроме поплывшего, затуманенного случившимся откровением взгляда Кэйи и его же влажных раскрасневшихся губ. В ямочке под нижней губой блестит скатившаяся капля слюны, и Дилюк убирает её новым поцелуем, почти детским, если сравнивать, и таким же поцелуем припечатывает скопившуюся в уголке тёмно-синего глаза слёзную влагу. И покрасневшее ухо, выглядывающее из-за растрепавшихся тёмных прядей. И щёку. И лоб. И — совсем обнаглев, — чуть сдвигает большим пальцем повязку, оставляя поцелуй на закрытом дрожащем веке слепого глаза. И опять на губах… — Рагнвиндр! Альберих! — чуть не рычит откуда-то из безразличного им пространства директор Джин, видимо, единственная, кто в сложившихся обстоятельствах смог подобрать хоть какие-то слова. — Что, Селестии ради, вы оба делаете? — Стоим, — говорит Кэйя, выравнивая дыхание и старательно строя из себя абсолютно приличного мальчика, что почти невозможно с такими безбожно зацелованными губами и шалым взглядом, и абсолютно не правдоподобно, потому что на директора он даже не смотрит — он смотрит Дилюку в глаза и, кажется, в самую душу. — Зрелище, — отвечает Дилюк с ним одновременно, и Кэйя фыркает, безуспешно впрочем, пытаясь сдержать рвущийся из груди смешок — он прорывается дрогнувшими губами и хитрым прищуром глаза, прорывается свистящим вдохом сквозь зубы, а потом лавиной облегчения выплёскивается весь. А потом Кэйя влажным лбом утыкается Дилюку в плечо, а Дилюк носом падает в спутавшиеся локоны, отливающие синевой в ярком свете коридорных ламп, тоже заходясь в безудержном смехе вперемешку со слезами. А потом случается слишком много уже всего, будто бы они своей выходкой цепную реакцию запустили — самую, блять, странную в его жизни. — Что, ради всего святого, вы устроили в учебном заведении? — ещё громче кричит и сильнее взмахивает руками директор, делает к ним шаг и ещё один, угрожающе занося ладонь, чтобы отлепить наконец одного от другого. — Что вы себе позволяете, в таком месте и таком возрасте?! И Дилюк, в этот раз морально уже готовый принять на себя все кары директорские и небесные, впервые до страшного рад, что в с их Кэйей дурную компанию вписался Аякс. Абсолютно безбашенный и иногда до ужаса просто не знающий тормозов. — А что, мы тут все совершеннолетние, нам можно, — вопит он восторженно, всплёскивает руками, и тут же утягивает в глубокий поцелуй ошарашенную и этим дико возмущённую Люмин, которая до последнего злостно колотит его кулачками в грудь. Мисс Джин поражённо замолкает — опять, — толпа вокруг слишком громко и слишком синхронно делает судорожный вдох, как многоголовая гидра из Бездны, но, как и гидра, слава архонтам, тоже молчит. — Сдурел? — шипит Люмин, когда Аякс отпускает её, наконец, но ему уже плевать, потому что следующим движением он сгребает в медвежьи объятия успевшего только смущённо пискнуть Итэра. — Ееее, даёшь сексуальную революцию! — вскидывает он в воздух «козу», в одно мгновение присасываясь уже к нему, целуя так же откровенно, влажно и страстно, как до этого целовал его сестру. Итэр позорно млеет, растекаясь в руках у Чайльда покорной тряпочкой. Чайльд улыбается довольно и как-то пугающе. Мисс Джинн стремительно бледнеет. Толпа, кажется, забывает, как дышать, а Хоффман — святые архонты, у этого парня, оказывается, есть не только это его странное благоговение перед Кэйей, но и стальные яйца, — тянет на себя за руку из толпы поражённую перформансом Чайльда, а потому не сопротивляющуюся Мону и аккуратно, но решительно звонко целует в щёку. Донна то ли вздыхает, то ли всхлипывает — она некрасиво кривит губы, прячет лицо в ладонях и убегает стремительно, даже не заметив, что в порыве чуть ли не к стенке оттолкнула директора Джинн. Парочка человек ахают. Мужская часть кордебалета как-то не сговариваясь разражается жиденькими аплодисментами, кордебалет женский в едином порыве прижимают ладони к алеющим щекам, разрывась между тем, какое из зрелищ более зрелищное — всё ещё вжавшиеся друг в друга Кэйя с Дилюком, Чайльд, с тихой улыбкой накручивающий на палец светлый локон разомлевшего Итэра, одинаково поражённо по-рыбьи хватающие воздух ртом Люмин и директор Джинн, или Мона и Хоффман, всё ещё держащиеся за руки и глядящие друг на друга неожиданно сияющими и полными внезапного осознания взглядами. — О Селестия! О архонты! — вздыхает кто-то из толпы откровенно восхищённо и даже этого не скрывает. Даже Нимрод, до этого не отходящий от Донны и на шаг, не сводит горящего взгляда с уже отсмеявшихся и теперь максимально нежно и невинно потирающихся друг о друга носами Кэйи и Дилюка. — Попробуете меня кто-нибудь засосать, яйца оторву, — громогласно в наступившей идиллии вещает всё такая же невозмутимая Роза, демонстративно предусмотрительно отступая от Аякса и вообще от людей подальше. — Как в этом мире жить асексуалам не понимаю, блять. И наверное это становится последней каплей. Мисс Джинн хватает ртом воздух, как будто у неё сейчас случится инфаркт. Жиденькие аплодисменты мужского кордебалета становятся живее, вздохи девчонок громче. Кэйя у Дилюка в руках смешливо фыркает, чуть сильнее откидываясь назад, и Дилюк, встречаясь с ним взглядом, ловит абсолютно дикие искры-чертенята, заплясавшие в глубине его потемневшей радужки. — Вот тебе и зрелище. Перформанс прямо-таки, — говорит Кэйя тихо, но в сложившейся ситуации невероятно отчётливо, и Дилюк ухмыляется. — Я бы сказал, протестная акция, — пожимает он плечами и, глядя, как красиво Кэйя в ответ запрокидывает голову назад, как натягивается смуглая кожа на кадыке, а зацелованные губы опять оглашают этот мир искренним звонким смехом, прилагает неимоверные усилия, чтоб самому не начать опять смеяться, опуская голову ему на грудь. Вот безудержного смеха сейчас ему только не хватает для полноты картины. За это Мисс Джинн его уж наверняка убьёт — выражение лица у неё прямо-таки говорящее. При том говорящее вещи не очень приятные. — Вы оба, — грозно тычет она пальцем в Дилюка и заходящегося уже в каком-то близком к истерическому смехе Кэйю поочерёдно, — ко мне в кабинет немедленно! Вот прямо сейчас! Живо! И Дилюк, с громким вздохом роняет всё же голову Кэйе на грудь, прижимаясь щекой и, как-будто в слоумо и сквозь вату в ушах наблюдает, как директриса, размахивая руками, разгоняет упорно не желающую разгоняться толпу. Под его ухом и щекой звонко и быстро-быстро маленькой птичкой бьётся сердце и звенит переливами чистый Кэйин смех, и Дилюк, кажется, не слышит больше вокруг ничего. Ни довольного улюлюканья Аякса, который, кажется, получает от Люмин — и как дотянулась только с её-то ростом? — смачный подзатыльник, но всё равно выглядит до неприличия счастливым и всё равно не выпускает из объятий отчаянно краснеющего Итэра. Ни нарастающий прямо пропорционально усилиям мисс Джинн гул в коридоре, громкие перешёптывания, смешки, хлопки и вздохи со всех сторон. Ни сердитого «Вы все немедленно на урок! Прекратить разговоры и быстро заниматься, тренировка давно уже началась. Вы услышали меня, четвёртый курс? Прекратите балаган и быстро в раздевалку, я кому сказала?! О Селестия, мастер Альбедо, ну сделайте уже что-нибудь с ними! Это, в конце-то концов, ваш класс!» — от мисс Джинн. Потому что ничего из этого не имеет значения, кроме довольного счастливого Кэйи в его руках. Прекрасного, живого и искреннего его Кэйи. Кэйи, о любви Дилюка к которому, теперь знают ВСЕ.