Па-де-де

От директрисы им, конечно, влетает. И всем вместе — с Аяксом, Хоффманом, Розой и так-то пострадавшими по факту Итэром и Люмин, — и после каждому в индивидуальном порядке. Кэйя заходит в кабинет последним, и Дилюк, как образцовый парень, переживающий за своего — теперь уже точно да! — бойфренда, всё время этого недолгого разговора вьётся возле двери, чуть ли не прижимаясь к ней ухом. Он не подслушивает, что вы, нет конечно — «Ой, заткнись, Аякс, тут просто узоры на двери красивые, никогда такого дерева не видел», — по крайней мере не признаётся, что делает это нарочно, а в том, чтобы услышать пару слов в щель неплотно прикрытой двери, когда проходишь мимо неё в тысячный, наверное, раз, нет никакого греха, так ведь? В конце концов, он же просто беспокоится. Не то чтобы Кэйе грозило за эту их выходку что-то серьёзное, конечно, но сделать с собой Дилюк ничего не может — стоит только присесть на секунду, как будто Бездна сама толкает под руку вскочить и снова прилипнуть к двери. Чайльд гаденько посмеивается, Хоффман показывает большие пальцы вверх, а Роза привычно уже закатывает глаза. Итэр с Люмин слишком заняты друг другом и собственными чувствами, чтобы что-то замечать, и Дилюку даже было бы их жалко, глядя на серьёзные физиономии и грустные взгляды, что обое близнецов то и дело бросают на посмеивающегося Аякса, но у него своих проблем хватает. Из-за двери доносится тихое, полное укора «Кэйя, родной, я же всё делала, чтобы это замять, я всего лишь просила несколько дней не привлекать внимания, я просила…», и в сердце колет страхом — ладно, не страхом, слишком уж это сильное слово, но опасением уж точно! — что директор Джинн сейчас запретит им общаться. Скажет, конечно же, что это для Кэйиного блага исключительно, что нужно дать людям остыть и забыть, переключиться на другую тему для разговора, а значит, не подбрасывать дров для сплетен и не подливать в огонь… чего там обычно подливают? И, конечно же, ей будет плевать, что они вот сейчас — в этот прямо момент душевного эксгибиционизма, — нашли друг друга окончательно после стольких лет, и разлучать их после такого равносильно смертному греху. Дилюк мысленно подбирает слова — «Мы будем целоваться, только когда никто не видит», «клянусь, на людях только держаться за руки», «ну ладно, ещё, может быть, обниматься, но обниматься вы же не можете нам запретить» и совсем уж наглое «дайте тогда нам одну комнату в общежитии, мы будем только там, пожалуйста» — и готов добиваться своего чуть ли не с боем, пускай даже для этого придётся ворваться в директорский кабинет, но дверь неожиданно раскрывается и прямо ему в объятия выпархивает довольный Кэйя, как будто бы это не его там, за дверью этой с интересным узором из необычного дерева, только что отчитывала директриса. — Пойдём? — говорит он, тычась холодным носом Дилюку в щёку и холодными же пальцами хватая его ладонь. — На репетицию уже не успеем, на пары тоже, так хоть сами в малом зале потренируемся, а то Альбедо завтра три шкуры сдерёт и морально поимеет, если так тупо профилоним. Дилюк моргает ошарашенно — «Так просто всё, что ли? Правда, Селестия?» — и косится на встающих с диванчика друзей. Чайльд потягивается, выгибаясь до хруста в пояснице, как довольный, хорошо отоспавшийся кот, а Итэр с Люмин одинаково густо краснеют, когда его футболка задирается, открывая полоску голой кожи над поясом спортивок. — Извращенцы, — фыркает Роза, и тянет Аякса, поймавшего этот взгляд и теперь обольстительно поигрывающего мускулами, за ворот футболки на выход. Следом всё с тем же румянцем на лицах и отсутствующими взглядами, как марионетки за кукловодом, выходят близнецы. Хоффман, выходя, хлопает Дилюка по плечу пару раз и бросает понимающий взгляд. Это не то чтобы всё ещё бесит, но да, бесит немного, и Дилюк недовольно дёргает плечом, сбрасывая его ладонь. Кэйя смеётся тихо, почти беззвучно, и опять тычется носом в щёку. — Давай уже, ревнивец, — шепчет в самое ухо и выводит моментально засмущавшегося Дилюка за руку вон из приёмной, махнув на прощание молчаливо взирающей на них секретарше. — Всего хорошего, мисс Катерина. — Надеюсь, больше нам сегодня прощаться не придётся, Альберих, — со вздохом доносится из-за двери, и Кэйя опять смеётся. Он тянет Дилюка за собой по коридору, не прекращая улыбаться и не отпуская его руки, и Дилюк не прекращает восхищаться тем, насколько он живой сейчас, сравнивая с тем, что было в начале года. Как он сияет буквально, и взглядом, и будто бы каждым сантиметром кожи излучая переполняющую его радость, и сам начинает улыбаться так, что когда они доходят наконец, до малого зала, щёки у Дилюка болят неимоверно. И это такая приятная боль. И ладонь Кэйи у него на щеке — приятная. И лёгкий в эту же щёку поцелуй. И то, как он, потягиваясь, стаскивает через голову толстовку, оставаясь в той самой «короткой маечке», что была на нём в первый день после возвращения. — Архонты, чувак, ты зачем стащил у Розы её спортивный лифчик? — гыгыкает задорно Аякс, но не плевать на это разве что Розе, которая без зазрения совести отвешивает ему подзатыльник, потому что Итэр и Люмин опять слишком заняты самокопанием, Дилюк занят Кэйей, а Хоффман… — Я тут попросил Мону немного помочь, — говорит он, отчаянно смущаясь, как и сама Мона, буквально в тот же момент робко стучащаяся в дверь зала. — Если вы не против, — осторожно улыбается она, протягивая смартфон. — Я тут записала, с разрешения мастера Альбедо, сегодняшний урок. Но могу и лично показать. Все немножко растеряны, но, разумеется, не против — пропускать тренировку в любом случае нельзя, это понимает даже кажущийся абсолютным распиздяем Аякс. Они быстро переодеваются — или скорее, как и Кэйя, просто стягивают мешающиеся кофты, — и натягивают пуанты, расползаясь по залу парочками для растяжки. Аякс, попытавшийся утащить себе в партнёры в целом, кажется, согласного на эту авантюру Итэра, получает по рукам от Люмин — «Отвали, я всегда сама занимаюсь с братом» — а после и от Розы, которая — «Даже не думай, что я позволю тебе ко мне прикоснуться, вали к Хоффману» — беззлобно впрочем, пихает его в бок и уходит к Моне. Чайльд со вздохом машет такому же не особо воодушевлённому Хоффману (тот, кажется, надеялся, что в кои-то веки окажется на разминке в паре с девушкой), и тренировка начинается. Дилюк по привычке, даже не спрашивая уже, садится рядом с Кэйей, легко и уверенно надавливая ему на спину и укладывая грудью в пол. Кэйя выдыхает носом шумно, ложится сначала на локти, потом окончательно на пол, вытягивая руки перед собой, и Дилюк, вот только недавно окончательно осознавший, что всё, теперь отношения их в буквальном смысле официальные — считай, всей академией верифицированные, — теперь они пара даже не на словах, а вот правда-правда, по-настоящему и для всех, и нечаянно краснеет — от их позы, их близости и от всей ситуации в целом. Очень невовремя вспоминается, как в похожем положении пошло шутил Аякс в те дни, когда он ещё ставал на растяжку в пару с Кэйей. «И всё-таки незаменимое это умение в постели, да, бро? — смеялся он, так же, как Дилюк сейчас, укладываясь Кэйе широкой грудью на спину и прижимая его к полу всем собой. — Кайф, наверное, спать с партнёршей, которая может делать ногами вот это». А Кэйя только смеялся в ответ, а после ещё хуже шутил о том, что Чайльд вообще хрен когда сможет найти себе папика с его-то поганой растяжкой, когда они менялись местами и Аякс, шипя и недовольно морщась, выдавал в результате кривенький и даже не в половину такой же грациозный шпагат, как у Кэйи. Дилюку правда сейчас не до шуток. Благо, все в этот момент буквально сосредоточены каждый на своём, и никто не видит, как покрасневший от смущения Дилюк прячет лицо у Кэйи между лопаток. Ну, кроме Кэйи, который чувствует его горячее дыхание в вырезе своей «маечки» на спине, и поводит плечами с тихим смешком. — Я знаю, о чём ты думаешь, — говорит он тихо, приподнимаясь на локтях и заглядывая голубым глазом Дилюку в лицо, обернувшись через плечо. — И мне нравится ход твоих мыслей. — Моё что?.. — теряется Дилюк, отстраняясь от его спины, чувствуя, как лёгкий румянец на щеках растекается на шею и уши, превращаясь просто-таки в пожарище смущения. — Нравится… те- тебе… Что?! Кэйя молчит, но его взгляд, его улыбка и то, как он, прогибаясь, встаёт из шпагата, это что-то из Бездны, что-то абсолютно точно проклятое, потому что Дилюк от этого теряет дар речи и немного себя самого. — Меняемся, — тихо говорит Кэйя. Он как-то плавно оказывается у Дилюка за спиной, перетекает буквально, тёплые ладони ложатся ему на плечи, легко сжимая. Растяжка у Дилюка чуть хуже и вообще даётся ему тяжелей — хорошо, что она ему в целом и не особо нужна: партии он танцует исключительно мужские, в отличие от того же Кэйи, которого даже в кордебалете чаще ставят с девчонками, — но когда его плечи мягко направляют Кэйины ладони, когда спиной чувствуется приятная тёплая тяжесть его тела, Дилюк, кажется, готов растечься в какой хоть самой Селестии угодно шпагат. И сейчас растекается покорно, даже не чувствуя практически напряжения мышц — только жаркое дыхания Кэйи над ухом и его шёпот. — Знаешь, я тут чисто случайно услышал, — говорит он, и каждое новое слово пускает волны мурашек у Дилюка по спине, — что вечер Аякс планирует провести с Люмин и Итэром в их комнате, и, чисто случайно, его сосед Хоффман, который не откажет мне, если я попрошу его… погулять. От румянца щёки буквально пылают, и Дилюк утыкается лицом в сложенные лодочкой ладони перед собой. — Аякс нас убьёт, если узнает, — хрипло шепчет он куда-то в пол, очень сильно надеясь, что за выбившимися из хвоста волосами никому из присутствующих не видно его лицо, особенно Кэйе. Но Кэйя только смеётся, расплываясь на нём сверху, и заправляет за горящее от смущения ухо мешающую прядь: — Но ведь нас это не остановит, правда? — шепчет он, это самое ухо почти неощутимо прикусывая. — Адреналин только сильнее возбуждает. Ну… блять… Одним Архонтам только известно, каких усилий Дилюку стоит дождаться вечера. Дурацкие связки, которые Мона показывает им на тренировке, упорно не желают укладываться в голове, зато воображаемый Кэйя, неприлично раздетый до маечки и нижнего белья, очень хорошо в этих мыслях укладывается на белые простыни на кровати Аякса. И это, видит Селестия, никак не помогает сосредоточиться на учёбе. Дилюк сбивается то и дело, оступается и даже спотыкается несколько раз, нечаянно толкая то Хоффмана, то Чайльда, который после пары таких толчков фыркает недовольно и сбегает на другую сторону зала, а потом ноет оттуда до конца их импровизированного занятия, что подлый Дилюк своей отвратительной работой вынужденно разделил его со его единственной любовью. Итэр на каждый такой вздох довольно улыбается и тоже сбивается с шага, заставляя ворчать теперь уже Люмин, а Розу — громким шепотом вслух зарекаться когда-либо в будущем иметь дело с «кучкой влюблённых идиотов». И в целом Роза права — тренировка выходит отвратительнейшая в плане собранности и, следовательно, результата. Что-то более-менее сносное выдаёт только сама Роза, в целом неплохо отработавшая общую связку, Хоффман, довольно быстро освоивший под руководством Моны и с её же помощью танец главной пары кордебалета, и Кэйя, с третьего раза станцевав главное женское соло даже лучше, чем снятая Моной на телефон Эмбер. На павших жертвами любви Дилюка, Аякса и близнецов смотреть было больно. Будь на месте Моны сейчас Альбедо, он, скорее всего, проклял бы их всех навеки за такое надругательство над балетом, но увы. К счастью, вернее — Альбедо всегда оставляет отработки исключительно на совесть учеников, утверждая, что так они якобы учатся помимо правильных шагов ещё и ответственности, хотя Дилюк и подозревает, что скорее всего их хореографу просто лень тратить на нерадивых студентов свои вечера. Наверняка, ему есть чем заняться в это время — более приятным, чем очередная муштра. Как, собственно, и Дилюку, который всю тренировку ждёт её же окончания, как благословения небес, отвлекаясь разве что только на Кэйю, когда он исполняет соло. Потому что танцующий Кэйя — это всё ещё невероятно просто красиво. Плавные движения рук, выпирающие при каждом прогибе позвонки, острые ключицы в вырезе майки. То, как обтягивающие спортивки подчёркивают каждый изгиб, каждое движение мышц его стройных ног, когда Кэйя делает па. Дилюк смотрит на него, как заворожённый. Как проклятием из Бездны пришибленный, воображает свои руки на его талии, на плечах, на призывно раскинутых бёдрах, сам не понимая уже, чего он хочет сильнее — Кэйю в танце или просто… Кэйю? Когда тренировка заканчивается, все расходятся наконец по своим делам, слишком явно радуясь, что весь этот сумасшедший, бесконечно длинный день подошел к концу. Люмин уводит Итэра, не переставая что-то ворчать, Чайльд — единственный из всех ненормально бодрый и возбуждённый, — за шкирку утаскивает разочарованного Хоффмана от не менее разочарованной Моны, которая тоже быстро прощается и уходит. Роза бросает понимающий, но всё равно полный осуждения взгляд на Кэйю с Дилюком, и молча выходит из зала. Дилюк очень близок к тому, чтобы вжаться, вплавиться в Кэйю всем собой прямо тут, не дожидаясь вечера, и он честно себя не узнаёт — даже стеклянные двери зала и широкое панорамное окно с выходом в ярко освещённый коридор его не смущают, хотя всего пару часов назад мысль о том, чтобы заняться с Кэйей сексом на кровати Аякса в его отсутствие, его очень сильно пугала. И что только с ним стало? Дилюку кажется, даже в год, когда юношеские гормоны били в голову, в тот страшный год, когда у них с Кэйей всё началось и закончилось на долгие четыре года, даже тогда он не был таким жадным до плотского наслаждения подростком, как сейчас. А тогда было жадно и жарко. Тогда они с Кэйей обжимались где только могли, выискивая на территории академии любой пригодный мало-мальски уголок, куда не норовил то и дело заглянуть ни уборщик, ни кто-то из студентов. Далеко не заходили, конечно, — Дилюк был совсем ещё мальчишка, он только окончил школу, и из опыта в любви у него были несколько сухих поцелуев с девчонками и несколько минут лапанья груди, и он понятия не имел, что делать дальше и как доставить удовольствие девушке, не говоря уже о Кэйе. Честно говоря, Дилюк до этого вообще понятия не имел, что с парнем вообще можно… целоваться? Обнимать? Трогать? Делать то же, что делают с девушками? Кэйя показал ему. Кэйя был первым для него во всём — старше, опытнее, несомненно развязней: в их первый раз именно Кэйя смял его губы жадно, ворвался внутрь языком, буквально облизал — выебал — его рот своим поцелуем, и всё, что смог Дилюк сказать тогда, было: «Ещё! Дай мне ещё!» И Кэйя давал. Он научил Дилюка, где приятнее всего трогать и как. Отучил стесняться своего тела, реакций, вздохов наслаждения и желания касаться, и Дилюк, дорвавшись, хотел Кэйю постоянно. Они могли забиться в кладовку для швабр за пару минут до начала занятий только для того, чтобы Дилюк с силой опустил Кэйю на колени, рискуя расшибить их об бетонный пол, и оттрахал его в рот, сжимая выбивающиеся из хвоста длинные пряди на затылке или поглаживая пальцами по горячим щекам. Могли, не сговариваясь даже, прогулять скучную пару или дурацкую сдвоенную лекцию по ненужному никому из них факультативу, чтобы, закрывшись в малом зале изнутри, целый час валяться на кучке карематов в обнимку, целоваться тягуче нежно, гладить друг друга по спине и груди, дышать одним дыханием на двоих и просто слушать, как спокойно, почти сонно бьются друг у друга под рёбрами сердца. Дилюк мог отпроситься в туалет во время самоподготовки вечером — его почти по-детски невинное ещё лицо и честные глаза работали безотказно на всех преподавателях, кроме, пожалуй, новенького тогда ещё мистера Альбедо и мисс Эолы, — закрыться в кабинке и написать Кэйе одно лишь слово «приходи», и Кэйя, бросая любые дела, будь то важная репетиция или пересдача теста, действительно приходил, стучался их «секретным» шифром — два длинных, три коротких — а потом стонал Дилюку в плечо, прикусывая костяшки пальцев, чтоб не выдать их, пока Дилюк доводил его до оргазма пальцами. Но, Архонты, сейчас Дилюку кажется, что даже тогда он не хотел Кэйю так сильно, как хочет в этот момент, в пустом зале после абсолютно непродуктивной тренировки, когда Кэйя, разгорячённый последней партией и всё ещё дышащий немного тяжело, наклоняется к его уху и шепчет: — Через полчаса. Мне нужно в душ. Ты тоже сходи. И Дилюк, если честно, готов хоть на край света. — Ага, — выдыхает он почти бесшумно, глядя, как Кэйя, уходя, закрывает за собой стеклянную дверь зала, в последний момент оборачивается и, чуть наклонившись к стеклу и обдав его горячим дыханием, выводит пальцем маленькое сердечко. О, Селестия, Дилюк периодически задумывается, можно ли быть ещё больше влюблённым в Кэйю, чем он есть, и в такие моменты он понимает — влюбляться в него каждый раз ещё сильнее просто необходимо. К себе в комнату и в душ Дилюк попадает сам не помнит как. Просто вот он смотрит, не моргая, на сердечко на запотевшей двери малого зала, оставленное Кэйей, а вот глаза слезятся, он трёт их тыльной стороной ладони и оказывается уже в запотевшей душевой кабинке, отстранённо смывающим с себя пот и усталость прошедшего дня. На часах — восемь минут до назначенного времени, и Дилюк почти не утруждает себя ни тем, чтобы вытереться толком, ни выбором одежды, наспех натягивая на влажное всё ещё тело первую попавшуюся футболку из шкафчика и неизменные красные спортивки. Повлажневшие, вьющиеся и путающиеся от воды волосы кое-как убирает сзади в нечто, с горем пополам напоминающее высокий хвост, и идёт — почти бежит — в сторону нужной комнаты. На повороте мимо него по встречной пролетает такой же воодушевлённо-окрылённый Аякс в лучшем своём белоснежном спортивном костюме с логотипом снежнянской олимпийской сборной, Дилюка даже не замечая. Оно и к лучшему. Пошлые шуточки про секс — это последнее, что ему сейчас нужно. Не хватало ещё, упаси Бездна, сбить весь настрой. У самой двери Дилюк тормозит. Вдыхает пару раз глубоко, как перед прыжком то ли в пропасть с вершины Драконьего Хребта, то ли на сцену, освещённую ослепительной белизной, под сотни прикованных к нему взглядов. Впервые перед встречей — близостью — с Кэйей он волнуется так, как перед первой в своей жизни премьерой, и почему-то только сейчас его накрывает осознанием этой разницы чувств: раньше, в тот злосчастный год, Кэйя был почти что обыденностью, чем-то, что можно получить в любой момент, что всегда рядом, что — Дилюк вынужден признать это к своему стыду, — он действительно принимал как должное, а сейчас они взрослее, умнее, кажется, сейчас Дилюку уже почти двадцать два, и воссоединение спустя четыре года болезненного разрыва делает всё это между ними почти сакральным. Прикоснуться к Кэйе впервые за это время, всё равно что вознестись на Селестию и прикоснуться к божеству, а после трепетать в надежде на то, что божество одарит его за эту неслыханную дерзость милостью, а не постыдным низвержением в Бездну. Радует то, что даже пройдя всю грязь и боль этих четырёх лет, Кэйя остался добрым божеством. И достаточно сильным, чтобы никакие проклятия оказались над ним не властны. Дилюк вздыхает, зажмуривается и распахивает дверь перед собой, делает шаг в полумрак комнаты не открывая глаз, и взглянуть осмеливается только тогда, когда слышит рядом перед собой смешок. Кэйя тоже только что из душа. Короткие тёмные пряди завиваются от влаги, открывая шею, с кончиков слипшейся влажной чёлки на смуглые щёки падают редкие капли. Он без повязки и почти без одежды, по крайней мере внизу — сверху на нём очередная безразмерная толстовка, раза в два больше самого Кэйи и потому закрывающая задницу и бёдра почти как платье. Красивая. Выгодно оттеняющая глубоким тёмно-синим цветом смуглую кожу. Украшенная яркими каэнрийскими звёздами на груди. Дилюк скользит завороженным взглядом от шеи и кончиков волос по переливистым узорам созвездий ниже, робко останавливаясь на самой границе, где под тёплой тканью начинаются голые Кэйины ноги, и чувствует, как жар смущения заливает всё его лицо разом. Под пристальным взором в ответ вслед за лицом стремительно начинают пылать уши и шея. — Долго будешь любоваться моей одеждой? — тихо смеётся Кэйя, и Дилюк чувствует, что если не внезапно острым желанием близости, то неожиданным смущением и робостью он точно вернулся туда, в нечто запутанное и неловкое подростковое, когда по вине Кэйи случился их первый «взрослый» поцелуй. — Просто боюсь ослепнуть от твоей красоты, — отвечает Дилюк предельно серьёзно и, пока Кэйя, заливисто смеясь, падает спиной назад на подушки, в два шага подходит ближе, опускаясь возле кровати на колени. Взгляд всё же сползает с толстовки на смуглую кожу божественно длинных стройных ног, а следом за взглядом на гладкое бедро ложится ладонь. Смех Кэйи обрывается слишком резко — стоит только Дилюку, чуть сжав пальцы, с нажимом повести ладонью ниже, чтоб тут же подхватить под колено, и Кэйя вздрагивает всем телом, прогибается в спине с тихим вздохом. — Ди… люк… — выдыхает он, и — о, Селестия, — Дилюка не нужно даже просить, он и так понимает, и руки будто бы вспоминают сами: им двоим несказанно повезло всё же несмотря ни на что оказаться по итогу вместе — Кэйя плавится буквально от малейших прикосновений к ногам, а Дилюк… Дилюк готов его ноги зацеловать, заласкать, облизать каждый сантиметр смуглой кожи. И готов на это прямо сейчас. — Лю-у-ук!.. — с громким вздохом стонет Кэйя, когда Дилюк касается его колена сначала поцелуем, потом широким влажным движением облизывает косточку, чуть прикусывая кожу. — Люк, пожалуйста!.. И это становится последней каплей. Дилюк оставляет очередной мокрый поцелуй на икре и на стопе, облизывает, покусывая, поочередно пальцы и изгиб подъема, руками не прекращая гладить, чуть царапая ногтями, колено и бедро, ловя каждый стон, вздох и беспрерывную дрожь Кэйи под ним. Как-то для самого себя незаметно он оказывается уже на кровати — между Кэйиных разведённых ног. Левое бедро покоится у него на поясе, правое колено — на плече, а сам Дилюк иступлённо выцеловывает узоры на внутренней стороне его бедра. Ладони шарят по коже беспорядочно и жадно — ласкают, сжимают, гладят, царапают кончиками ногтей, пока Дилюк заново изучает когда-то слишком знакомое ему тело: каждый кусочек кожи, каждый изгиб, то, как под его пальцами напрягаются и расслабляются мышцы, как упруго пружинит вслед за лёгким нажимом кожа, когда… Кончики пальцев натыкаются на бугристую линию у самого основания бедра — тонкую, но длинную, извивисто спускающуюся чуть дальше на ягодицу, — и Дилюк отрывает взгляд от приковавшей его внимание до того родинки почти у самого паха. — Н-не смотри, — как-то сбивчиво просит Кэйя, когда он всего лишь на мгновение замирает, и Дилюка накрывает осознанием. Кожа там под пальцами чуть светлее и даже в полумраке комнаты он может чётко рассмотреть границу перехода — там, где был ожог. — Это?.. — спрашивает он чуть неуверенно, всё ещё водя пальцами по бугристой полоске старого, зажившего шрама, аккуратного, почти ювелирно зашитого, но всё ещё заметного, и Кэйя вздрагивает сильнее, пытаясь то ли свести ноги, то ли отползти от Дилюка подальше. — Это осталось от… — От штифта в кости, — тихо говорит Кэйя, и голос у него такой контрастно предыдущим стонам серьёзный и будто бы невыносимо печальный, что Дилюк чувствует, как в груди свежим жаром разгорается уже почти забытая ненависть к себе. — Хирург оказался потрясный дядька, тоже фанат балета, прикинь. За бесплатно постарался сделать шрам поменьше. Кэйя делает глубокий вдох, и он так не похож на вздох страсти — скорее на попытку сдержать слёзы в неудобный момент, что Дилюк готов проклясть себя. — Почти незаметно, — говорит он, и это настолько явная ложь, что к слезливому вздоху Кэйи прибавляется такой же истерично-слезливый смешок. — Сейчас да, — тянет он задумчиво, — а тогда мне пришлось ещё постараться найти деньги и пластического хирурга, который смог бы хоть немного его убрать. И ожог этот мерзкий тоже. И всё равно слишком видно и слишком гадко. Не смотри!.. Последнее Кэйя почти выкрикивает, тянется рукой, чтобы натянуть ткань толстовки ниже, смахнуть ладонь Дилюка, так и застывшую на застарелом шраме, может быть, закрыться, и Дилюк… Дилюк даже мельком не успев подумать о серьёзности зародившихся у Кэйи комплексов, поступает на чистой интуиции, по слепому велению сердца и плещущейся в нём любви к Кэйе в любом виде и со всеми недостатками — перехватывает Кэйину ладонь и нежно целует пальцы. Впечатывается губами в костяшки, согревая похолодевшую кожу собственным хриплым дыханием. А после — отпускает и россыпью таких же чувственных поцелуев припечатывает тонкий извивистый шрам. — Не правда, — шепчет он в перерывах на глоток воздуха, шепчет прямо там в бедро, обдавая влажную от поцелуев кожу жарким дыханием, потираясь носом о чуть прохладную, будто бы шёлковую кожу. — Не правда. Ты такой! Такой… Селестия!.. такой… Мышцы под его касаниями напрягаются, Кэйя вздрагивает сильнее, сильнее разводит ноги. Дилюк замечает, как он судорожно сжимает в кулаках ткань покрывала, всхлипывая. — Какой? — выдыхает он, сильнее прогибаясь в спине, запуская тонкие пальцы ранее зацелованной ладони Дилюку в волосы спасительным жестом. — Невероятный, — стонет Дилюк в очередной поцелуй. — Прекрасный. Лучше всех богов Селестии. Идеальный. Его руки плавно движутся бёдрами выше, на мгновение ныряют под ткань толстовки, оглаживая ягодицы, и Кэйя — больше не всхлипывая, слава Архонтам! — стонет в голос. — Льстец, — выдыхает он, и Дилюк слышит в этом слове явную искреннюю улыбку. — Поганый льстец, но какой любимый. Рука с затылка перемещается плавно, но цепко на ладонь Дилюка. Сжимает, а после тянет, ведёт за собой по бедру и выше — туда, где под тканью бесформенной толстовки на Кэйе не оказывается ничего, даже белья — только разгорячённая кожа, вставший крепко член и влажная от свежей смазки задница. — Давай уже, Люк, — хрипло и требовательно отзывается откуда-то сверху Кэйя, — зря я себя готовил, что ли? Не тяни!.. И Дилюк тянет разве только самую малость — чтобы достать из кармана спортивки заботливо подсунутый ему Аяксом ещё неделей ранее презерватив.