Па-де-де

Засыпают они в объятиях — уже не цепляясь друг за друга так отчаянно и до синяков, как раньше, когда обоим, наверное, казалось, что эта реальность и это счастье быстротечно и вот-вот растает, растворится на кончиках пальцев, стоит только ослабить хватку, а как-то нежно, ласково что ли. Дилюк гладит большим пальцем венку у Кэйи на запястье, целомудренно и приторно-нежно тянет его ладонь к себе для поцелуя одними губами. Кэйя улыбается и переплетает их пальцы в замочек. Оба разморенные и разомлевшие валяются на свежих — Кэйя настоял на том, чтобы всё-таки их сменить, и даже сгонял Дилюка в душевые за мокрым полотенцем, чтобы вытереться кое-как, — но всё равно пахнущих сексом простынях, лениво гладят друг друга, обнимаются и оставляют на коже сухие легкие поцелуи поверх свежих царапин и засосов. Кэйя, охая и возмущаясь шутливо, потирает через футболку смачный след от укуса справа на груди и смеётся тихо, сквозь полудрёму, что Дилюку стоит быть осторожнее в следующий раз, если он не хочет смущать мисс Сахарозу и мисс Барбару. — Не думаю, что им будет так уж приятно пришивать на место откушенный сосок, — хихикает он, одновременно широко зевая и утыкаясь носом Дилюку в грудь, и Архонты, это настолько мило и правильно, что Дилюк готов простить ему эту дурацкую шутку в духе снежнянских анекдотов от Аякса. — Приклеим его пластырем, если что, не отвалится, — улыбается он, поддаваясь очарованию сонного Кэйи и подхватывая тему, посмеивается тихо, прижимает к себе, целуя в макушку, и Кэйя ворчит — больше для виду, конечно, — когда Дилюк в шутку лезет под футболку пожамкать его грудь. — Дура-а-ак, — зевает он, только сильнее подставляясь под касания словам в противовес, притираясь горячим обнажённым бедром, прислоняясь боком, руками оплетая за плечи, совсем как недавно — хватался с отчаянной страстью, расцвечивая полосами, оставляя россыпью полумесяцы лунок от ногтей, только теперь — лениво и ласково, оглаживая подушечками пальцев чуть саднящие под футболкой царапины на лопатках. Нежный, трогательный, такой красивый — с зацелованными губами и припухшими от слёз удовольствия глазами, — тихо и ровно дышащий Дилюку в солнечное сплетение. Живой. Тёплый. Любимый. Дилюк проваливается сначала в полудрёму, слушая мерное дыхание у себя под боком и вдыхая запах геля для душа, ещё свежий у Кэйи на волосах, чувствуя, как любимый человек в его объятиях ворочается слегка, устраиваясь удобнее — расслабленный и довольный жизнью, — а после и сам засыпает крепко и незаметно как-то за накатившими вдруг мыслями. Они — как и Дилюк сам — ленивые и медленные, скорее обрывки и фрагменты, чем единая картина: разрозненные образы, планы… мечты… Дилюк представляет идеальное утро с Кэйей — тёплая смуглая кожа под его ладонями, сонные объятия: как славно было бы провести ладонью по горячей ещё ото сна шее, зарыться пальцами в волосы на затылке, обласкав за ухом походя, притянуть для поцелуя… Он воображает, как улыбался бы ему в этот утренний поцелуй Кэйя — ещё не проснувшийся толком, с расфокусированным взглядом и спутавшимися за ночь волосами. Как он, стряхнув дрёму, привстал бы на локтях, заглянул Дилюку в глаза, щурясь то ли сонно, то ли в улыбке, и своим бархатным голосом и зацелованными губами хрипло после недавнего пробуждения желал бы ему: «Дюброе утро, Лю-у-ук», — в широкий зевок. Воображает утренние лёгкие ласки, руки Кэйи у себя на лопатках под футболкой, бедро, трущееся игриво между ног… Возмущённый Хоффман, сонно и сердито ворчащий громко что-то о том, как они его заебали со своей любовью, не пойти бы им в Бездну?!. Смешки Аякса в столовке за завтраком. Завистливые взгляды, которыми любопытные однокурсники облизывают живописные россыпи засосов у Кэйи на шее. Хмурое, но в то же время понимающее выражение лица мастера Альбедо на утренней тренировке и то, как он после придерживает Кэйю за плечо на выходе из зала и шепчет достаточно громко, чтобы услышал ждущий у двери Дилюк. «Совет на будущее — лучше не позволяй ему так безбожно себя грызть перед премьерами. Я всё понимаю, конечно, страсть, дела молодые, но это гримом, во-первых, фиг закроешь, а во-вторых шею поворачивать больно будет». Воображает череду из репетиций и постановок, Кэйю в главных ролях в зачётных премьерах. Их выпускной, на котором они оба напьются достаточно, чтобы при всех ещё раз признаться друг другу в любви, сделать предложение и согласиться, чтобы следующим же утром, едва протрезвев, быстро обвенчаться в Соборе Святого Барбатоса. Представляет себе их медовый месяц где-нибудь на тёплых островах с песчаным пляжем, ракушками и освежающими коктейлями, их счастливые дни и ночи, которые сольются в одну сладкую вечность для них двоих. Премьеры в Фонтейне и Сумеру на главных сценах. Лицо Кэйи на огромных афишах, украшающих фасады театров. Их общий дом — тут, в Мондштадте, в живописном пригороде среди зелёных холмов: аккуратный сад с любимыми астрами Кэйи, россыпь мерцающих в сумраке вечеров светяшек у крыльца. Огромная ленивая собака, о которой оба мечтали в детстве. Их фотографии на камине в гостиной. И, может быть, когда оба почувствуют себя достаточно зрелыми, лет в тридцать пять наверное, усыновлённый ребёнок, такой же миленький, как младший брат Аякса, и юркий, как племянница Альбедо Кли. А где-то очень далеко — в таком далёком будущем, что даже во сне и в мечтах Дилюк не может осознать себя и Кэйю настолько старыми, — даже не «умереть в один день», а будто бы последняя страница книги, последняя строчка в эпилоге, когда герои счастливы и всё свершилось, что только могло свершиться, оставляя после себя только короткое «конец», за которым пустота. И эта пустота как-то плавно перетекает в его мысли, окутывает, заслоняет собой одну за одной счастливые картины их общего будущего, дом, сад, лохматую собаку и таких же лохматых детей, почему-то уже двоих, и дыхание Кэйи под боком чувствуется всё тише и тише, и вместе с пустотой в него плавно перетекает тепло — там, где Кэйя прижимается щекой к его груди, где переплетаются их ноги под одеялом, и скоро не остаётся ничего, кроме этой тёплой пустоты, успокаивающей, убаюкивающей, укрывающей, как одеяло. Дилюк плавает в ней, как в океанских глубинах или — если бы Бездна в общепринятых религиозных убеждениях считалась раем, а не адом, то вероятно, как-то так ощущалось бы погружение в неё: тёплая, чёрная пустота — единое начало и конец всего, доброе, ласковое, безмятежное. Настолько родное, что даже не хочется открывать глаза. Но вот это родное вскипает движением, вихрится, толкается сгустком тёплой темноты в бок, больно и ощутимо, как будто его пихают под рёбра острой коленкой, прижимаясь ближе. Из темноты и тишины проступают звуки — шорохи ткани, вздохи, прерывистое дыхание широким зевком прямо в ухо, чей-то отдалённый бубнёж на периферии… Где-то в пустоте оглушительно звучит мерзкий звук телефона на беззвучном, вибрирующего на поверхности прикроватной тумбочки. Пустота щекочет нос мягкими волосами и запахом геля для душа. — Вы с Аяксом, блять, не расплатитесь мне за эти все мучения, — ворчит на фоне отчётливо знакомый голос. Хоффман, да? Хоффман. Пустота пихает в бок настойчивей, ворочается сильнее, становится громче, больше, даже, кажется, ярче, добавляя к уже имеющимся ощущениям новые звуки, запахи, оттенки и краски, и Дилюк всё-таки открывает глаза, нехотя и через силу. Привстаёт на локтях. Чужая комната встречает неярким светом из окна из-за распахнутых штор, возле которых копошится Хоффман. Во всём теле чувствуется приятная ломота и тепло, как после хорошей тренировки. Натруженно гудят мышцы бёдер и спины, и руки ноют, как будто вчера он хорошенько так отрабатывал поддержки, и вылезать из-под одеяла не хочется. Но свет из окна не отступает, вытесняя блаженную пустоту сна, и Хоффман, безостановочно ворчащий, прогоняет её остатки, очень громко собираясь на утренние пары. Реальность накатывает неотвратимо, но Дилюк и не против даже, потому что его реальность — вот она, рядом, такая же тёплая и сонная, как в его воображении, жмурится, зевает и потягивается, и тянется тёплой ладонью к его щеке. И голос точно такой же хриплый после пробуждения, как Дилюк себе и воображал. Тёмно-синий, мутноватый слегка глаз в обрамлении чуть слипшихся во сне ресниц. Растрёпанные волосы по плечам. Мягкая улыбка на многократно зацелованных губах. — С добрым утром, Люк, — тихо шепчет ему Кэйя, и Дилюк впервые за много лет действительно рад, что проснулся — в эту реальность, в этот мир, рядом с ним. — Доброе, Кэйя. А дальше всё идёт по накатанной. Собираются они быстро — было бы быстрее, если бы Кэйя не решил с утра помыть голову, а не просто принять душ, — Дилюк уже привычно помогает Кэйе высушить волосы и едва успевает сам забежать к себе в комнату, чтоб переодеться в свежее. В голову закрадывается крамольная мысль — всё-таки вымолить у директора Джинн общую комнату в общежитии для него с Кэйей, исключительно чтоб было удобнее собираться по утрам, вместо того, чтоб носиться между этажами к себе и обратно. Ну и, может быть, чтоб не слушать больше нытья Хоффмана, который ладно с горем пополам принял то, что его непогрешимая и бесконечно прекрасная муза Кэйя Альберих имеет свою любовь и личную жизнь, но всё же, кажется, оказался не готов лицезреть более плотскую и низменную сторону этого всего, потому что одно дело знать, что Кэйя с кем-то — с Дилюком, на минуточку! — целуется и трахается, и абсолютно другое — застать его утром полуголого с этой самой личной жизнью в обнимку в кровати. Он зудит об этом до завтрака и даже за столом в кафетерии успевает между ложками утренней овсянки тошнотно вздыхать о том, что предпочёл бы не видеть первым делом, заходя в комнату, выглядывающие из-под одеяла голые бёдра Кэйи, усыпанные засосами и отчётливыми кругляшками следов от зубов абсолютно везде, и не знать — и желательно даже не догадываться, — откуда и как они появились в таких явно не предназначенных для этого местах. Дилюк на это всё картинно закатывает глаза. Бесцеремонная Роза вгоняет Хоффмана в ступор и заставляет подавиться кашей, спрашивая, не посчитал ли он случайно, сколько именно укусов там было, потому что они поспорили, видите ли, с Аяксом, а сам Чайльд вгоняет в ступор и в краску уже Кэйю, когда просит в раздевалке перед тренировкой посчитать, потому что «ну спор же дело чести, Кай, на кон поставлены две тысячи моры со стипендии, ну пожалуйста!», и в целом жизнь идёт дальше, как и раньше. Разве что Кэйя неожиданно смущается и очень мило краснеет, когда разговоры из раза в раз обратно перетекают на их «первую» совместную ночь, и Дилюк одновременно хочет стукнуть Аякса, который эти разговоры и начинает, и пожать ему руку за то, с какой неожиданной стороны это смущение раскрывает для него Кэйю. Потому что он не смущался раньше так. Ни когда за их спинами нестройным хором шепотков шушукались остальные студенты академии, ни когда в прошлом ещё, во времена бурной молодости их застукивали за отнюдь не детскими шалостями то уборщик в кладовке, то кто-то из учителей в малом зале на карематах. Может быть, потому что в прошлом между ними было больше юношеской похоти, чем настоящих чувств. Может быть, потому что пережитые лишения как-то изменили самого Кэйю, не важно. Важнее то, что румянец смущения на смуглом лице Кэйи разливается неожиданно ярко, окрашивает розовым персиком зайтун не только карамельную кожу щёк, но и уши, буквально пылающие под сбившимися, отросшими волосами, и шею, и вообще весь Кэйя, смущаясь, становится мягким каким-то, податливым и ещё больше тактильным, если вообще возможно больше. Он льнет к рукам Дилюка этими пылающими щеками, вжимается в его плечо лицом, непривычно несмело цепляет пальцы Дилюка одним только мизинцем, стоит их ладоням случайно соприкоснуться, и, наверное, так выглядит рай. Утренние тренировки и репетиции зачётных постановок, ежедневные пары, совместные обеды — в том самом закутке с цветами возле библиотеки, — самоподготовка в библиотеке; шутки Аякса, звонкий смех Кэйи, посиделки с друзьями; лёгкие поцелуи, долгие объятия на пороге комнаты «№38», милые стикеры в мессенджере, «доброе утро, солнце» и «целую! спокойной ночи». Дилюк уверен — обещай проповедники Барбатоса из собора всем и каждому вот такую загробную жизнь после вознесения в Селестию, в Мондштадте не осталось бы неверующих. — Не хочу тебя расстраивать, — посмеивается на его откровения Кэйя, — но мондштадцев легче заманить в собор выпивкой, чем унылыми буднями двух влюблённых сопляков из балетной школы. И добавляет, прежде чем расстроенный Дилюк успевает обиженно отвернуться: — Боюсь это рай для одного конкретного влюблённого мондштадца по фамилии Рагнвиндр, — он целует Дилюка в щёку, носом трётся, как ласковый домашний кот. — И для не менее влюблённого Кэйи Альбериха из Каэнри’ах. И все зарождающиеся возмущённые возражения о том, что каэнрийцы по сути своей все безбожники, чтобы верить во что-то такое, растворяются в мимолётной ласке касаний и ощущении тёплых пальцев за воротом футболки. И сам Дилюк растворяется в быте помаленьку — в репетициях, в балете, в Кэйе. Жизнь налаживается и идёт размеренно. Академия, бурлящая слухами и буквально на ушах стоящая после их перформанса в коридоре, неожиданно быстро находит себе новый повод для сплетен, когда выясняется, что Нимрод тайно просил мастера Альбедо больше не ставить его в пару с Донной на репетициях, и этот скандал оказывается достаточно скандальным, чтобы Кэйю с Дилюком оставили в покое особо ретивые сплетники. Совсем без шушуканья не обходится, конечно, куда без этого — Дилюк всё ещё восходящая молодая звезда, а Кэйя — «возрождённый некоронованный принц», как бы нелепо громко это ни звучало, так что их, как и раньше, сопровождают пытливые взгляды толпы. В этот раз, правда, значительно доброжелательней, чем в начале года. Дилюк с, не сказать, чтоб приятным удивлением замечает, как за его спиной его же собственный фанклуб — будь он бездной проклят, если честно! — оставшись без предводительства Донны, вместе с недо-клубом имени Кэйи и с частичной подачи Хоффмана с Аяксом, реорганизовался в какую-то очень подозрительную «шипперскую» тусовку, что бы это ни значило. Вреда от них, слава Селестии, не больше, чем было от фанклуба в изначальном его виде, если не считать девичьих вздохов тут и там, стоит только Дилюку вместе с Кэйей показаться где-то на людях, и некоторых упрямых девиц, норовящих запечатлеть на камеру смартфона даже малейшее их взаимодействие. Это слегка напрягает — они вообще в курсе о том, что такое личная жизнь и её неприкосновенность?! — но вряд ли Дилюк может повлиять. Девчонки академии это какая-то абсолютно непостижимая для него, неподвластная никаким воздействиям сила со своими тараканами, и, кажется, лучше их просто не трогать. — Чем бы ни тешились, — посмеивается, соглашаясь, Кэйя, когда тоже замечает какие-то подозрительные шевеления студенческих масс в этом плане. — Они хотя бы больше не считают тебя несчастным обманутым юношей, а меня коварным демоном-соблазнителем. И что ж, Кэйя в чём-то прав. В любом случае, неожиданное увлечение девчонок жить не мешает, — не больше, чем мешала в своё время сама жизнь, — а к восторженным вздохам и снимкам исподтишка можно привыкнуть. Дилюк даже втягивается — в чём, конечно, никогда не признается вслух, но всё же, — когда вездесущий Аякс приносит им явки и пароли одного анонимного чатика, в котором те самые девочки делятся своими влажными фантазиями о нём с Кэйей. Творчество там, да простит их Селестия, низкопробное, как и странные, полные сердечек и эмодзи с изнывающей от жары рожицей комментарии — Кэйя, тоже припавший к этому источнику постоянных эндорфинов, каждый раз смеётся до слёз с того, как наивно и радужно-сопливо эти дамы описывают любовные сцены 18+, — но способность увлечённых девчонок к незаметной слежке воистину поражает. По крайней мере Дилюка, который — он никогда не расскажет об этом Кэйе, ни за какие обещанные архонтами блага, ни за что! — тайно сохраняет некоторые, особо красивые фотографии в особой папке на смартфоне. Там Кэйя, задумчиво смотрящий в окно на какой-то особенно скучной паре. Или улыбающийся Кэйя, весело болтающий ногами на подоконнике. Смущённый Кэйя, устроившийся у Дилюка на плече. Кэйя в шпагате у станка. Кэйя, встающий на пуантах. Даже видео, явно снятое через стеклянную дверь в зал, на котором Кэйя исполняет одно из второстепенных соло. И за все эти богатства Дилюк готов рассыпаться перед вселенной в бесконечных благодарностях, потому что пусть Кэйи рядом много, пусть он вместе с ним почти каждую свободную минуту, касается, обнимает, целует нежно, смотрит на него влюблёнными глазами, улыбается ему и смеётся вместе с ним, но Дилюк раз за разом чувствует, что ему этого мало. Избалованный размеренными днями и вниманием Кэйи, он хочет его себе — всего и без остатка, со всеми улыбками, шрамами, с каждой чёрточкой лица, — хочет вобрать в себя, запомнить, записать на подкорке каждый жест, чтобы больше никогда не забывать. Чтобы — что б ни случилось с ними дальше, — у него всегда был Кэйя: в сердце, в памяти, на коже фантомным следом своего присутствия, — и это немножко пугающая тенденция, так растворяться в любви и другом человеке, немножко неправильная, потому что у Кэйи есть друзья, есть балет, есть его жизнь, которую Дилюк не имеет никакого морального права ограничивать только собой, как и не может отдать себя самого в ответ без остатка — у него тоже есть жизнь, есть отец, у которого три года назад после того самого инцидента во время премьеры резко ухудшилось здоровье; есть мечта — та, которая так сладко снилась ему недавно, и он не может положить это всё на алтарь, пусть и метафорический. Поэтому на алтарь идут фотографии, скрупулёзно скачиваемые из галереи анонимного чата студенток-шипперов и так же скрупулёзно хранимые в папке с хитроумным паролем, состоящим из десятка цифр и букв. Все моменты, которые он желает помнить до самой смерти, если не вечность после неё. Так помаленьку заканчивается семестр. Дилюк ловко лавирует между расцветшими новыми красками отношениями с Кэйей, репетициями и учёбой. В зачётный период уходит в небольшой перекос в сторону подготовки — благо, Кэйя уходит вместе с ним: инцидент четырёхлетней давности, кроме прочих лишений, подарил им возможность учиться на одном курсе и, следовательно, сдавать одинаковые зачёты и экзамены, а значит — готовиться вместе. Они заседают в библиотеке часами, обложившись конспектами и учебниками по истории Тейвата и географии, методичками с правилами грамматики общего языка и теоремами углублённого курса математики. Чайльд, вынужденный присоединиться под буквально тройным напором со стороны Кэйи и близнецов, безостановочно ворчит о том, что ничего из этой ерунды не пригодится ему в театре, но ни на Кэйю, ни на Люмин с Итэром его щенячьи глазки не работают. Люмин угрожает — в шутку, но кто её знает, она вообще-то дама боевая, — сломать ему ногу, чтоб танцевать больше не мог, авось и пригодится, Итэр шантажирует запретом на поцелуи, а Кэйя многозначительно покачивает ногой и смотрит выразительно одним глазом, даже не намекая, открыто языком тела будто бы говоря — «от штифта в бедре и вечного кордебалета на подтанцовке у примы никто не застрахован, братан, да и в кордебалете с таким до старости не попрыгаешь, так что учись и получай смежную профессию, на всякий случай, пока Люмин правда не сломала тебе ногу». — У меня дядя в Снежной держит магазин игрушек. Если с балетом не сложится, в бизнес к нему уйду, я впаривать барахло умею, — ворчит на этот перформанс Аякс, но учебник всё равно придвигает со вздохом поближе. Как тут не учиться, когда взяли в такой оборот. Зачётные балетные связки тоже готовят все вместе. Кэйя, как самый одержимый крайним идеализмом, предсказуемо загоняет себя то до тошноты, то до такой сильной дрожи в ногах, что из финальной позиции он не выходит, а выпадает скорее, в буквальном смысле заваливаясь на паркет без сил. Дилюк, когда видит этакую завершающую точку в первый раз, даже бутылку с водой роняет, бросаясь, чтоб подхватить. Не успевает — Кэйя всё же стукается коленкой об пол, синяк наверняка большой останется, — и ругается потом на чём свет стоит, что Кэйя дурак, и вообще разве можно над собой так измываться. — Нельзя, конечно, — покорно соглашается Кэйя, — но если по баллам не буду хотя бы в первой пятёрке, я же себя сгрызу потом. А на следующий раз опять последним из зала выползает — буквально: за стенку цепляясь руками, как отчаявшийся скалолаз над пропастью цепляется за малейшие выемки в камне, весь бледный, дурной какой-то и в явно нездоровой испарине, ничуть не похожей на обычный пот после тренировки. Дилюк наблюдает за этим мазохизмом пару дней, а потом плюёт на всё и отлавливает в преподавательской зоне кафетерия мастера Альбедо. Удача сопутствует, и вместе с хореографом за столиком обнаруживается ещё и мисс Сахароза, смущающаяся так, словно Дилюк их не за обедом, а за чем-то непотребным застал. — Рабочие вопросы в рабочее время, мистер Рагнвиндр, — попытку отшить его Альбедо предпринимает мастерски, но и Дилюк не развлечения ради к нему подошёл, поэтому суровый взгляд снизу вверх хоть и вызывает мурашки по спине, но не срабатывает должным образом. — А я по нерабочему, — нагло делает шаг ближе Дилюк, вторгаясь непозволительно близко, если верить социальным нормам, в личное пространство. — Там Кэйя себя на тренировках решил угробить. Предотвратите суицид в стенах академии, если не сложно. О, Альбедо оказывается не сложно. Сахарозе, как и подключившейся в процессе мисс Барбаре, тоже. Кэйя ещё несколько дней после этого ходит и дуется — и на них всех, и на Дилюка, называя предателем, и даже целовать и обнимать не разрешает, язвительно ссылаясь на то, что ему, видите ли, мастер Альбедо напрягаться запретил. Потом оттаивает, конечно. Кэйя ведь и сам не дурак — уже позже, когда экзамены заканчиваются и они всей дружной компанией могут позволить себе расслабиться на лужайке во внутреннем дворе в ожидании итоговых списков, он льнёт к Дилюку, будто бы извиняясь за собственную дурость и вспыльчивость, сам напрашивается на поцелуй и лезет под руку, как большой кот, напрашивающийся на ласку, признаваясь: — Умом оно, конечно, понятно, что никакого толку бы не было, загоняй я себя на репетициях до бессознанки, — говорит, плечами пожимая. — Разве только на зачёте в обморок бы свалился от перенапряжения. Но ведь это умом… И в этом недо-признании весь Кэйя и всё его внутреннее «я», побитое старыми шрамами и новыми комплексами. Все его загоны и заскоки, неозвученные, но такие явные и кричащие, что Дилюк зла на него не может держать ну никак. Дилюк понимает. Он вспоминает невольно подслушанный разговор в самом начале учебного года. «Витраж из осколков мечты». Вспоминает и от бессильной злости на себя самого прикусывает внутреннюю сторону щеки — Кэйя может врать себе сколько угодно и он врёт, что ему этого будет достаточно: ролей на подтанцовке, кордебалета до конца и без того недолгой объективно карьеры балетного танцовщика, вечного даже не второго места, а так, если Селестия соблаговолит, то хотя бы во второй десятке после того, как до пьедестала было рукой подать. Потому что недостаточно. Потому что первое место, оно как наркотик, а у Кэйи даже не заместительная терапия, если так посудить, а пустышка плацебо, в которую он сам, кажется, не особо верит, хоть и пытается изо всех сил. И в этом Дилюк не смеет его винить, только себя и свою слабость и трусость. Зато смеет сгрести в объятия, приласкать, как Кэйя невербально просит его каждым жестом. Поцеловать дрогнувшее запястье. — Эй, всё будет ещё, — говорит он, вжимаясь носом в подставленную доверчиво шею, и Кэйя улыбается в ответ. — Конечно будет, — смеётся звонким смехом, так хорошо маскирующим неуверенность в себе и в будущем. — Если только Селестия не собирается завтра с неба упасть. Но она не собирается — ни завтра, ни вообще, кажется, никогда, что бы там ни проповедовали в соборе Святого Барбатоса. На неделе вывешивают зачётные результаты: Дилюк предсказуемо занимает первое место на курсе, Кэйя — шестое, и это не то чтобы победа — Кэйя губы поджимает, видно, что недовольный, но Дилюк рядом. Дилюк похолодевшую ладонь на виду у всех без стеснения сжимает крепко-крепко, переплетя пальцы, подносит к губам, оставляя невесомое касание на костяшках. «Всё будет ещё» — немое, но такое громкое, что даже случайные свидетели, до того такие жадные до зрелищ, неловко отводят взгляды. Где-то за пределами их мирка на двоих сердито вздыхает Донна — то ли от картины, открывшейся перед ней, то ли от того, что впервые за четыре курса она даже не в десятке, — но на это так плевать. Бездна, да на всё вокруг плевать, кроме Кэйи, без которого он чёрт знает как, оказывается, жил все эти годы, потому что теперь точно уже не сможет и не будет, хоть Селестия на голову падай. А впереди преддверием тёплой июньской свободы занимается лето и грядущие каникулы перед пятым выпускным курсом. Впереди — три месяца в отцовском загородном доме, среди виноградников и садов, по вечерам вспыхивающим голубыми отблесками густо цветущих светяшек. Три месяца близости и покоя, возможности насытиться друг другом до края, сказать всё, что ещё осталось несказанным. Три месяца, чтобы залюбить Кэйю, которого он ещё не успел пригласить, конечно, но ведь Кэйя не откажется, Дилюк уверен. Как уверен в том, что всё действительно ещё будет. Точь-в-точь как в мечте из сна. Три месяца и ещё вся жизнь чтобы собрать самый прекрасный из всех возможных витражей. Даже лучше, чем в соборе Святого Барбатоса.