Па-де-де

Винокурня встречает их теплым летним солнцем и запахом нагретого винограда. Дилюк вдыхает эту тёрпкую пряность полной грудью и крепче перехватывает, поправляя лямку на плече, тяжелый рюкзак. — Добро пожаловать на винокурню «Рассвет», — улыбается он, наблюдая за Кэйей, восторженно озирающимся по сторонам. Стоит им сойти с пригородного автобуса на нужном съезде — «вон, смотри, там указатель, сейчас по этой грунтовке минут десять-пятнадцать, и будем на месте» — и словно бы сама природа заряжает его безудержным энтузиазмом. Кэйя изучает всё, что может, сияющим взглядом, тянет руки неосознанно, чтобы коснуться — то увитой плющом изгороди у дороги, то провести пальцами по зеленеющим свежим листьям растущих вдоль аллеи яблонь, подставить ладонь мелькающим тут и там кристальным бабочкам. Кроны деревьев отбрасывают фигурные узорчатые тени на его лицо — солнечные лучи яркими пятнышками расцвечивают щеки, и Кэйя жмурится забавно, когда солнце попадает в глаз. — Тут так красиво, — говорит он с придыханием и тут же цепко хватает Дилюка за ладонь. — Мы могли бы… оказаться тут раньше. Дилюк удивлённо поднимает брови. — Если ты о том, что мы пропустили первый автобус, потому что кто-то очень долго прощался с Аяксом, то это ерунда, — пожимает он плечами, улыбаясь, и только сильнее сжимает ладонь в ответ, когда Кэйя подозрительно вздрагивает. — А если о том, что было четыре года назад, то это тем более ерунда, раз в итоге мы всё равно здесь, верно? — Ага, — Кэйя зеркалит его улыбку, но как-то неуверенно, и Дилюк притягивает его к себе ближе, обнимая за талию. — Рассказывай, что уже надумал, пока мы не пришли и Аделинда не утащила нас за стол, иначе до вечера не вырвемся, и ты продолжишь себя накручивать. — Он пытливо заглядывает Кэйе в лицо — отросшая чёлка смешно кудрявится, на смуглой коже, обласканной солнцем, уже начали проступать первые веснушки, лёгкие, как рассыпавшиеся по щекам снежинки, и Дилюк знает, что этим же вечером он зацелует каждую из них по сто раз точно. — Что тебя беспокоит, Кай? Кэйя молчит — не так, словно решает, стоит ли вообще говорить, эту разницу Дилюк уже научился подмечать, а будто бы обдумывая выбор слов, — и со вздохом бодает Дилюка лбом в плечо. — Не знаю, как смотреть твоему отцу в глаза, — признаётся он, нервно улыбаясь. — В конце концов из-за меня тебя чуть не затаскали по судам, и ты говорил, что ему стало хуже из-за этого. Я должен извиниться… наверное. Я не знаю, что нужно сказать. — Скажешь, — улыбается Дилюк, оставляя на тёплой смуглой щеке лёгкий поцелуй, — «здравствуйте, мастер Крепус, я Кэйя, жених вашего сына». И видя, как Кэйя поразительно быстро и ярко смущается, добавляет: — Ну, в конце ещё можешь сказать, что тебе приятно познакомиться. — Ой, иди ты! Жених, скажешь тоже, — фыркает Кэйя, отворачивается показательно, но руку Дилюка не отпускает, только отчаянно краснеет и ворчит до самого двора винокурни. На пороге их уже ждёт улыбчивая Аделинда, экономка Рагнвиндров, — сразу же бросаясь к Дилюку и Кэйе с объятиями и поцелуями, — а спустя какое-то время, видимо, так и не дождавшись, когда же они уже войдут, на порог, опираясь на трость, выходит мастер Крепус, — почти точная взрослая копия Дилюка, точнее это Дилюк точная копия его, — высокий и, несмотря на возраст, статный мужчина с лёгкой сединой на висках. — Пап! — тут же ныряет к нему в объятия Дилюк и не сразу замечает, как нерешительно замирает рядом Кэйя. — Пап, мы на всё лето, надеюсь, не помешаем. — И откуда в твоей голове такие глупые мысли, — с улыбкой ворчит Крепус, ероша его по волосам и тут же поворачиваясь к застывшему испуганным оленёнком Кэйе. — А ты… — Я… — спохватывается Кэйя, нервно покусывая губу и сжимая пальцы на лямках рюкзака. — Я… вы… — Я уже знаю, Дилюк мне рассказал, — улыбается ему успокаивающе Крепус, аккуратно прикасаясь ладонью к его плечу. — Рад, наконец, увидеть тебя лично, Кэйя. Добро пожаловать в семью. И Кэйя, растерянный и одновременно растроганный до слёз, тянется обнять его первым, отчаянно смаргивая влагу с ресниц. За обедом остатки неловкости тают окончательно. Аделинда от щедрой души предлагает множество блюд, суетится со своей трогательной заботой вокруг них всех, пока Крепус, смерив её строгим взглядом, не просит успокоиться и сесть вместе с ними. Кэйя за обедом тоже успокаивается и перестаёт смущаться — он шутит и смеётся вместе с Дилюком, рассказывает смешные истории из академии и делится моментами из прошлого. Вскользь проскакивает тема инцидента четырёхлетней давности, и Крепус мягко успокаивает его ещё до того, как Кэйя успевает заволноваться опять: — От ошибок никто не застрахован, главное, принять их и осознать. И от тёплой Кэйиной улыбки в ответ на эти слова Дилюк сам чувствует облегчение и лёгкое тепло, разливающееся в груди. Спать они ложатся в одной комнате — Аделинда пытается, конечно, ненавязчиво намекнуть на раздельные спальни, но даже Крепус, посмеиваясь в кулак, говорит «дать мальчикам побыть наедине», — и перед сном Дилюк долго и нежно ластится к Кэйе, целуя его в губы, в глаза и светлые крапинки веснушек на щеках. А утром начинается лето. Настоящее лето, полное неги и счастья. Дилюк водит Кэйю по виноградникам, рассказывая о выращиваемых сортах и производстве вина, показывает окрестные красоты и любуется — вместо зеленеющих виноградных зарослей, озёрной глади и серебрящихся вдалеке пиков Драконьего Хребта Кэйей. Его сияющим взглядом и смехом, журчащим, как горные водопады. В один из дней Дилюк впервые ведёт его на озеро. Они расстилают покрывало на траве у самого берега и, оставив одежду рядом с корзиной для пикника, спешат окунуться в прохладную, почти прозрачную воду. Дилюку в озере холодно и он, поплескавшись для виду, быстро сбегает обратно на покрывало, пока Кэйя, разгорячённый жаркой летней духотой, заплывает чуть не на середину, ныряя и разбрасывая вокруг себя брызги. Дилюк смотрит на него с берега — стройного, смуглого, такого яркого и живого в поблёскивающей на солнце воде, — и не может отвести глаз: то ли потому, что безмерно счастливый Кэйя так радует взгляд, то ли оттого, как капли скатываются искрящим жемчугом по его плечам и груди. А потом Кэйя выбирается к нему, стуча зубами и роняя обжигающе-морозные брызги на согретое солнцем тело, и у него безбожно холодные пальцы и нос, и вообще весь он холодный и пахнет, как весенний дождь — влагой, озоном и холодом, — и Дилюк притягивает его к себе погреться, закутывая в огромное пушистое полотенце и заключая в объятия. Кэйя смеётся, холодными губами и носом тычется в плечо, а пальцами лезет к нагретым бокам, и Дилюк сначала пищит позорно — «Ты, блять, холодный пиздец, уйди! Уйди, архонтов ради, прошу!» — а потом всё как-то быстро меняется, и вот Дилюк уже стонет в поцелуй, а пальцы с боков спускаются ниже и лезут под плавки. И на контрасте с холодом становится неожиданно жарко и почти невыносимо, потому что много — Кэйи, касаний, ощущений, всего, — и Дилюк то ли плавится, то ли сам уже дрожит от гуляющих по коже мурашек и возбуждения. Кэйя дышит ему жарко в ухо, а его руки блуждают по телу, доставляя такое удовольствие, что Дилюк ещё долго вспоминает этот оргазм. Потом они просто лежат рядом, довольные и разморенные — Кэйя засыпает, убаюканный теплотой и плеском воды, устроив сложенные руки под щекой и подставив спину солнцу, — и Дилюк, с трудом перебарывая желание коснуться, просто смотрит: как колышутся на карамельно-смуглой этой спине узорные тени деревьев, как высыхают последние капли, оставляя за собой только нежный бархат кожи. Только опуская всё-таки ладонь на Кэйину нагретую солнцем поясницу, прижимаясь к нему со спины и вдыхая запах озера и солнца с его влажных волос на затылке, Дилюк понимает в полной мере, что значит настоящий покой. Покой — это тихие вечера на веранде. Две чашки с горячим чаем, лёгкий плед и довольный Кэйя под боком. Это россыпи звёзд и легко колышущиеся от тёплого ветерка светяшки в саду. Трели сверчков, тихий смех и нежные поцелуи. — Светяшки, как звёздочки, правда? — улыбается Кэйя, кивая на россыпи созвездий где-то в траве. — Это как будто бы звёздное небо смотрится в зеркало тут внизу, на земле, и видит себя. И Дилюк улыбается в ответ и, поддавшись порыву, шутит: — Тогда я тоже звёздочка, — говорит он и, когда Кэйя непонимающе хмурится, целует его в уголок глаза. — Потому что я вижу своё отражение в твоих небесных глазах. И это настолько хреновый подкат, и обоим настолько плевать, что звуки поцелуев в ночной тишине становятся только громче. Покой — это такая тихая, не требующая суеты, любовь. Это Кэйя, который, наконец, прекратив стесняться, ходит по винокурне без своей неизменной повязки. Ему делают комплименты все, начиная Дилюком и заканчивая самой последней горничной, и он каждый раз краснеет и прячет глаза за ресницами. Безмерно довольный, он никогда не признается в этом вслух, но глаза — синий и светлый, — своим сиянием каждый раз выдают с головой. Это Кэйя, который учится у Аделинды жарить блины, а вечерами обсуждает с Крепусом новости или очередной прочитанный роман. Забравшись с ногами в кресло или растянувшись на диване, он выглядит так по-домашнему и так естественно, как будто бы его место всегда было здесь — в их доме и жизни — в их сердцах. Кэйя, плетущий самые красивые на памяти Дилюка венки — ветряные астры и лилии, мелкие вьюнки и яркие светяшки: каким-то образом он умудряется собрать из абсолютно несочетаемого пёстрого разнотравья нечто настолько красивое и гармоничное, что даже горничные, годами живущие на винокурне и развлекающие себя плетением венков, обращаются к нему для советов. — Эти голубые цветы так красиво смотрятся в волосах юного мастера! — бесстыдно громко восхищается Хилли, когда Кэйя на глазах у всех почти торжественно водружает своё творение Дилюку на голову. — Вот бы и мне примерить такую красоту! Как думаете, мастер Кэйя, мне больше подойдут сахарки или кисточки мяты? Кэйя, который, быстро заскучав от фактического безделья, сам встаёт ранним утром и подбивает Дилюка следом за ним, чтобы немного размяться и потренировать связки прямо на главном дворе винокурни. Они не переобуваются в пуанты, оставаясь просто в мягких балетных тапочках, и не тренируют стойку на пальцах — «Не хочу потом мучиться с мозолями до конца отдыха, ну его», — отмахивается Кэйя, — но даже лёгкая растяжка и несколько простеньких поддержек будоражат умы и сердца горничных. — Божечки, какой он тоненький и легенький как птичка, — вздыхает Моко, наблюдая за их нехитрой тренировкой с балкона винокурни. — Наш юный мастер выбрал себе такого прекрасного жениха, они так подходят друг другу. — И не говори, — подхватывает Хилли. — Жаль только своих деток у них не будет, а представь, какие хорошенькие могли бы быть! Вздыхающих горничных разгоняет Аделинда, а ближе к обеду разгоняет уже Дилюка с Кэйей, увлечённых и совершенно забывших о времени. — Я ничего не смыслю в этих ваших танцах, — сурово говорит она, поочерёдно одаривая каждого из них тяжёлым взглядом, — но ясно, как божий день, что толку от чрезмерных тренировок не будет, кроме разве что переутомления. Почему-то, совсем как и с мастером Альбедо, возразить Аделинде ни у кого из них нет ни малейших шансов. Не сказать, что это сильно огорчает — в конце концов с посыла Кэйи тренируются они теперь каждый день, а после, чуть вымотавшись и пропотев как следует, уходят к озеру, или, наскоро приняв душ, уходят гулять в поля чуть не до самого заката. В совсем уже ленивые дни просто валяются дома — на диване в обнимку, даже в самую жаркую погоду сплетясь руками и ногами, чем вызывают восторженные шепотки у горничных. Кэйя после множества часов, проведённых с Дилюком под солнцем, становится совсем уже смуглым — не сумерский пустынник, конечно, но как-то вечером Кэйя сам шутит, глядя на себя в зеркало, что теперь без грима может сыграть какого-нибудь принца из древних легенд Сумеру, и Дилюк оказывается абсолютно не властен над собственным воображением — той же ночью, вжимая Кэйю в простыни их кровати, он представляет его в тонких восточных шелках и блестящих браслетах. На очередных выходных Кэйя уговаривает его выбраться в Мондштадт прогуляться, пройтись по магазинам и просто «весело провести время, почему бы и нет Люк», и Дилюк не отказывает себе в удовольствии — пока Кэйя, отвлёкшись, рассматривает спортивные костюмы в витрине магазина, — прикупить парочку широких, усыпанных блёстками и какими-то искусственными камешками, браслетов. Они не выглядят сумерскими, даже на стилизацию, если честно, не очень похоже, да и на приличное украшение не тянут, — так, бижутерия, — но Кэйя, когда он вручает ему их тут же, на площади, весь сияет и мягко целует Дилюка в щёку на глазах у чуть смущённого продавца. — Называй меня с этого дня «ваше высочество», — смеётся он, позволяя Дилюку защёлкнуть браслеты на его смуглых запястьях, а после поцеловать ему руку. — А я обещаю, что буду править тобой мудро и справедливо. — Как скажешь, моё высочество, — улыбается Дилюк, в ближайшем цветочном отваливая крупную сумму, чтобы купить ему самую свежую падисару, которую Кэйя тут же вплетает себе в волосы. «Жемчужина востока», — комментирует свежую Кэйину фотку в инстаграме Аякс, и Дилюк, с оттенком некоторой ревности наблюдая, как быстро эта фотка набирает лайки и комментарии от разных знакомых и не очень, оставляет под словами Аякса слащавое и явно не от большого ума собственническое «моя жемчужина», за что удостаивается ржущих смайликов в ответ от Чайльда и крепких объятий от Кэйи. В общем, вечер проходит сносно. Как и множество вечеров после. Дилюк скоро теряет им счёт, растворяясь в размеренной рутине, и в какой-то момент, просыпаясь утром рядом с тихо посапывающим Кэйей под боком, замечая его зубную щетку в стаканчике в ванной рядом со своей и его «особенную», личную чашку — заботливо купленную Аделиндой накануне их приезда, — на полке в кухне, он осознаёт, что, кажется, давно уже живёт в своей мечте. И это так неожиданно бьёт под дых пониманием, что Дилюк, попросив прикрыть его ненадолго перед Кэйей, срывается в Мондштадт с самого утра и, отчаянно краснея под пытливым взглядом продавщицы в ювелирном, выбирает самую лучшую пару колец, какую только может позволить на все свои скромные сбережения. Кольца выходят простенькие — без дорогих камушков и позолоты, всего лишь два гладких серебряных ободочка, без гравировки даже, — но Дилюк почему-то уверен, что важна не форма, а содержание. И что Кэйя всё поймёт. Коробочка с кольцами прожигает карман ветровки всю дорогу до винокурни, а от нетерпения и ожидания чешутся кончики пальцев. От остановки у указателя Дилюк буквально летит, не обращая внимания на усталость и сбившееся дыхание. В дом тоже вбегает практически, не сбавляя шаг. Кэйя в гостиной, пьёт чай вместе с Крепусом, пока Аделинда смахивает пыль с книжных полок возле камина, и Дилюк подлетает к ним, не разуваясь. — Привет, — Кэйя салютует ему чашкой и тут же щурится подозрительно, потому что выражение лица Дилюка наверняка говорит всё ещё до того, как он, запыхавшийся, успевает открыть рот. — Мне никто так и не удосужился внятно объяснить, куда и зачем ты вдруг смотался без меня, так что лучше тебе признаться сразу, иначе я… Что «иначе», Кэйя озвучить не успевает, потому что Дилюк, как был, на ходу, падает перед ним на колени и молча, отчаянно хватая ртом воздух, протягивает в дрожащих пальцах открытую коробочку. Сгустившееся в гостиной молчание, кажется, можно резать ножом, настолько оно ощутимо. Слова из горла не выходят, потому что ни слов, ни воздуха не хватает катастрофически, и Дилюк просто пялится — смотрит Кэйе в глаза, не моргая, и только открывает и закрывает рот, хрипло дыша. Где-то за пределами его зрения тихо ахает в ладони Аделинда. Звучно звякает о лакированную поверхность столика отставленная чашка. Кэйя смотрит на Дилюка круглыми глазами долгое, бесконечно растянутое в густой тишине мгновение, и на долю секунды Дилюку становится на самом деле страшно, а потом… — Я согласен, д-дурак, — дрожащим голосом и дрожащими же губами выговаривает Кэйя, под конец срываясь на шепот и всхлип, а его глаза наливаются слезами, когда он одним движением стекает с кресла к Дилюку на пол, сгребает его в объятия, крепко и так отчаянно, как будто боится, что Дилюк сейчас передумает. — Согласен… согласен, господи боже, святые архонты, что ты делаешь со мной?.. Я согласен… Он утыкается лицом Дилюку куда-то в шею, уже рыдая в голос и всхлипывая что-то неразборчивое, цепляется руками в его куртку на спине так, что, кажется, слышен треск ткани, и Дилюк, ещё не до конца осознавший, что это было «да» на его так и не озвученный вопрос, затягивает его к себе на колени, зарываясь лицом в его волосы, и тоже начинает плакать. От нахлынувших чувств и за компанию, видимо. — Я думаю, ты мог бы сказать хоть пару слов, сынок. Не всё же Кэйе догадываться самому, — посмеиваясь, хлопает его по плечу Крепус, и его слова долетают до него будто сквозь толщу воды. Как и возмущённое фырканье Аделинды откуда-то из необозримого пространства, скрытого от него волосами Кэйи. — О архонты, старый ты ворчун, есть ли разница, если мальчики и так во всём разобрались. В её голосе — слёзы и радость за них, как и в сильнее сжавшихся на его плече сильных пальцах Крепуса, — и Дилюк, выдохнув, поднимает голову и дрожащей свободной рукой вытирает слёзы счастья с лица. Кэйя жмётся к нему крепче, шумно выдыхает куда-то в ключицы, и Дилюк гладит его по спине, не сразу осознавая, что всё ещё сжимает в кулаке коробочку с кольцами. — Думаю, стоит открыть вино, да? — спрашивает Аделинда, глядя на них, всё ещё сплетённых в дрожащий и всхлипывающий клубок, влажными блестящими глазами. — Или, может быть, что-нибудь покрепче? — Лучший виски из наших погребов, Линда! — велит Крепус, вместе с Дилюком осторожно поднимая счастливого, но всё ещё дезориентированного Кэйю с пола и усаживая на диван. — Гуляем до утра! Сегодня у меня появился ещё один любимый сын! Успокаивается в этот вечер Кэйя ещё не скоро, но, хвала архонтам, это, кажется, самые счастливые слёзы в его жизни.