Па-де-де

— Это всё Донна! — рычит Аякс, когда Дилюк собирает всю их компанию у них в комнате через пару часов. — Блять, я уверен, это она что-то сделала. Twoyu zh mat’! Роза сердито хмурится. Люмин сжимает кулаки, не обращая внимания на успокаивающе поглаживающего её по плечу Итэра. Хоффман и Мона бросают на Кэйю грустные взгляды. — Нужно с этим что-то делать! — меряет комнату шагами Аякс. — Нужно сказать Джинн. Альбедо… Нужно хоть кому-то сказать! — Он взмахивает руками, нервно прикусывает губу, мечется по лицам друзей потемневшим злобным взглядом. — Прямо сейчас! Прямо сейчас давайте пойдём к директору и всё ей расскажем, это нельзя так оставлять! В наступившей тишине гулко и громко звучит его сбившееся дыхание, как у отчаявшегося и требующего немедленных действий зверя. Дай ему сейчас Донну, и, кажется, он её без раздумий убьёт. Впервые за всё время Дилюк видит его таким. — Аякс, — мягко зовёт его Кэйя, и Чайльд вздрагивает всем телом, оборачиваясь в его сторону через плечо. — Оставь её, Аякс, это ничего не изменит. И, блять, они все понимают это сейчас. Даже если они расскажут всё мисс Джинн. Даже если она им поверит, даже если каким-то чудом найдутся свидетели или доказательства того, что это именно Донна стёрла имя Кэйи в том списке. Наверное, они могли бы повлиять, если бы это был внутренний конкурс. Если бы всё зависело от слова директрисы или их преподавателей-хореографов. Но последнее слово за мастером Чжун Ли, и, архонты, не нужно быть особым мудрецом, чтобы понять — ему нет ни малейшего дела до их местечковых разборок. Он не знает ни Кэйю, ни Донну, и по большому счёту ему всё равно, кто будет исполнять какую роль, если это будет исполнено технично. — Но… как же так? — спрашивает Аякс уже тише и как-то потерянно будто, даже не Кэйю спрашивает и не остальных присутствующих, а то ли Селестию, то ли Бездну, не поймешь. — Как так… можно вообще? И, если честно, Дилюк не уверен, что даже Селестия с Бездной знают ответ. — Можно, — тихо отвечает ему Кэйя. Он вообще неожиданно тихий с того самого момента, как Дилюк всё это рассказал, молчит больше всех, даже, кажется, дышит и двигается меньше, как будто и сам он, и мир вокруг него с этой секунды замер. — В жизни много чего можно, Аякс, это нормально. И добавляет тем самым тоном, которым — Дилюк уже знает, — больше себя самого убедить пытается, чем остальных, тем самым, которым год назад он говорил мастеру Альбедо про витраж: — Всё хорошо, меня это не волнует. Кажется, ему всё равно никто не верит. Аякс осторожно треплет его по плечу, аккуратно, едва касаясь, как будто боится сломать. Вслед за Аяксом его так же невесомо обнимают Роза и Мона. Люмин, не найдя, что сказать, просто молча улыбается и молча же уводит за собой притихшего брата. — Ты устал, наверное, — говорит Хоффман, и это как сигнал всем разойтись. Они прощаются неловко, скомкано, мажут ладонями по плечам и спине напоследок. Дилюк остаётся с Кэйей один. Ему самому от этого неловко, почти как в первые дни после возвращения Кэйи в академию, и слова подбирать почти так же невероятно тяжело, но поддаваться этой слабости Дилюк не может и не собирается. — Иди сюда. — Он обнимает Кэйю со спины, ведёт его, покорного и молчаливого, за собой в сторону сдвинутых у одной стены кроватей, позволяет устроиться у себя на груди, свернувшись клубочком и уткнувшись холодным носом где-то в вырез футболки. — Всё будет хорошо, — говорит он, перебирая вьющиеся пряди у него на затылке и прислушиваясь, как с каждым новым словом мерное дыхание Кэйи становится резче и чаще, как напрягаются и вздрагивают его плечи, а потом расслабляются вместе с тихими всхлипами. — Мы ведь обещали друг другу, Кай, — целует его Дилюк в макушку, и в лоб, и во влажный висок. — Пока мы рядом, всё будет хорошо, помнишь? А утром Кэйя уже привычно солнечно улыбается. — Забудь, просто расклеился вчера, — пожимает он плечами, чмокая Дилюка в щёку утренним ритуальным поцелуем. — Всё нормально. И всё действительно нормально, на первый взгляд. Кэйя ведёт себя, как обычно — шутит с Аяксом, доводит Розу своим неосознанным флиртом, смущает Итэра и Хоффмана забавными комментариями, ластится к Дилюку, только посмеиваясь над ответными шепотками сплетников — на занятии с Альбедо уже привычно безропотно откатывает до идеальности программу кордебалета, игнорируя злорадные потуги Донны его задеть. В отведённое на самоподготовку время первый предлагает разобраться быстро с домашкой и пойти отрабатывать связки для прослушивания в зал. На немой вопрос Аякса «всё ли ок?» только глаза закатывает и просит забить на всю эту херню и не ходить вокруг него на цыпочках, как вокруг неизлечимо больного. — Я не фарфоровый и не стеклянный, — отмахивается он от Дилюка, когда тот мягко намекает, что Кэйе это может быть неприятно, — и не в первый раз у меня в жизни случается дерьмо. А так хоть смогу помочь советом, если что. Аякс, чуть помявшись, соглашается, не в силах спорить, даже предлагает взять с собой Эмбер, и ситуация вроде как забывается со временем. До второго этапа отбора остаётся чуть меньше недели, да и жизнь на случившемся не заканчивается, а из всех возможных вариантов все, как-то не сговариваясь, сходятся на том, что лучше уж две главные роли получат кто-то из их компании, чем та же Донна, а для этого нужно постараться. Дилюка тоже вроде как отпускает. С занятиями, учёбой и тренировками времени на анализ и самокопание не остаётся, потому что в качестве тренера Кэйя оказывается почти таким же придирчивым и строгим, как и Альбедо, гоняя их всех до остервенения и до победного, выбивая из головы все посторонние мысли, кроме правильного порядка шагов. Где-то на задворках, конечно, всё ещё скребётся отголосок предчувствия — что-то тревожное, неприятное и мешающее, будто камушек, попавший в кроссовок, — и из головы никак не выходит такой долгий, бесконечно долгий и притом нечитаемый максимально Кэйин взгляд, когда Чайльд предложил было ему самому попробовать сольный танец. «Там на заходе на третий прыжок постановка стопы неудобная, нужно ногу выворачивать сильно, — говорит тогда Кэйя спустя несколько растянувшихся для Дилюка тревожной вечностью минут, будто бы он перед ответом Аяксу всё несколько раз взвесил и передумал, — я со своей травмой не смогу». И это продолжает зудеть на подкорке своей неправильностью, потому что, ну, когда это Кэйя рассуждал категориями «я не смогу». Когда это его с его одержимостью балетом останавливало? Ответ — никогда, но Дилюк почему-то из дня в день наблюдает, как Кэйя приходит на их тренировки: делает комментарии, поправляет шаги, ставит руки и прогиб, но сам даже не переобувается в пуанты и не пытается повторить. И это, блять, неправильно, но что с этим делать — и делать ли вообще, — Дилюк не знает. Так проходит почти неделя. Вечером пятницы Дилюку звонит мисс Гань Юй, подтверждая время и место следующего этапа — «В понедельник, в десять утра в том же зале №7, не опаздывайте», — и тревога натягивается уже ощутимо вибрирующей от малейшего движения тонкой леской. Кэйя желает ему удачи. Ещё раз убеждает — словами и после чувственными поцелуями и ласками на их общей кровати, — что с ним всё будет в порядке. Его чувства не задеты. Ему не обидно и не больно. По крайней мере до тех пор, пока Кэйя может наблюдать, как сам Дилюк сияет на сцене в ослепительном свете софитов. И почему-то Дилюк упрямо ему не верит. Почему-то что-то никак не даёт поддаться на это максимально выверенное и подчёркнуто убедительное выступление для него, как для единственного зрителя. — Просто не наделай глупостей, — просит он, когда ко времени их привычной уже совместной тренировки в воскресенье Кэйя говорит, что сегодня, наверное, он пас. «Нужно проект для мисс Эолы доделать и вообще позаниматься подольше, а то я как-то сдал. Идите без меня, я лучше в библиотеку». И Дилюк, отчётливо читающий в этом «хочу побыть один», только вздыхает и просит не глупить. — Не буду, — Кэйя смёется звонко, демонстративно размахивая у Дилюка перед лицом ладонью со скрещенными пальцами, чмокает его в губы и убегает, подхватив с пола неизменный рюкзак, а Дилюк потом всю тренировку едва ли может собраться с мыслями и всячески делать вид, что он не заметил, как утром Кэйя украдкой сложил в этот рюкзак свои старенькие пуанты. Это, с одной стороны, чуть ослабляет натянутую струну тревоги, потому что вот такого Кэйю он уже узнаёт — знает и может предсказать, что может прийти ему в голову, а с другой стороны только сильнее заставляет тревожиться теперь уже о другом. О том, что же именно может прийти такому упрямому и привычному ему Кэйе в голову. И Дилюк мысленно молит всех архонтов, какие только есть, только бы они не вложили туда ничего саморазрушающего. Как, например, очередная тренировка до изнеможения, на грани не только Кэйиных, но и вообще человеческих возможностей. Быстро и кое-как, если честно, откатав свой танец, Дилюк прощается с друзьями и, не заходя даже к себе, сразу на выходе из зала набирает Кэйю. Телефон предсказуемо сообщает ему о том, что абонент не абонент, и просит ласковым женским голосом перезвонить позднее, но тревога от этого не исчезает, натягиваясь струной только сильнее. Что-то под рёбрами — рядом с гулко, заполошно бьющимся после тренировки сердцем, — колет иголкой боли, и уже с середины коридора Дилюк срывается на бег. В библиотеке Кэйи нет. Немногочисленные однокурсники, решившие позаниматься в законный выходной, на его вопрос только пожимают плечами, а мисс Минчи, библиотекарь, говорит, что Кэйя сегодня даже не заходил. Дилюк не сказать чтобы сильно удивлён, — пуанты в рюкзаке у Кэйи намекают, — но справиться с тревогой, а тем более определить, где же именно сейчас его такой умный и одновременно с этим по-дурацки упрямый жених, это никак не помогает. — Попробуй спросить у мастера Альбедо, дорогуша, — любезно подсказывает ему мисс Минчи, ласково улыбаясь. — Он должен быть в преподавательской, если не ошибаюсь, сейчас приёмные часы. Дилюк коротко кивает вместо спасибо и опять пускается в бег. Ещё минута и с несколько десятков заполошных ударов сердца, и вот он уже влетает без стука в нужную дверь. Мастер Альбедо поднимает на него усталый недовольный взгляд от газеты и смотрит поверх очков так, что Дилюк ловит мощнейшее дежа вю. В памяти всплывает сразу же бледное, искажённое гримасой боли лицо Кэйи, волосы, прилипшие ко лбу в нездоровой холодной испарине. Вспоминаются все разы, когда он цеплялся за Дилюка до побелевших костяшек холодными руками, утыкался ему в плечо горячей головой. Как его рвало от перенапряжения и головокружения. Как, лёжа у Дилюка в объятиях на их общей кровати, он скулил и плакал от боли, кусая губы, пока Дилюк растирал по горячему бедру охлаждающую мазь и разминал сведённую судорогой стопу. — Ска… жите, вы.? — выдыхает Дилюк одними губами, хрипло и тяжело дыша. — В-вы… случайно, где… Мастер Альбедо снимает очки и устало вздыхает. — В нашем зале, если ищете Альбериха, я дал ему ключ, — говорит он, и Дилюк разворачивается резко на пятках, уже не вслушиваясь в то, что летит ему вдогонку в спину: — Он дурак импульсивный, конечно, но может быть попытаетесь в него хоть немножко поверить, Рагнвиндр. И, блять, Дилюк не то чтобы не верит, скорее наоборот — он верит, и любит, и беспокоится о Кэйе по своему, — и как раз поэтому он сейчас летит по коридору, распугивая своим видом случайных встречных, к следующей точке назначения. Возле знакомых стеклянных дверей Дилюк резко тормозит. Скрипят по паркету, наверняка оставляя грязные тёмные росчерки от прорезиненной подошвы, кеды. Сердце бьётся гулко где-то под самым горлом. В освещенном ярко зале Дилюк видит Кэйю. Влажные волосы липнут ко лбу, грудь вздымается тяжело, когда он замирает на мгновение в самой высокой точке знакомого Дилюку танца — раскинув руки, прогнувшись в спине и отведя голову к плечу. Дилюк, кажется, видит, как подрагивают, оставляя на щеках фигурные тени, ресницы, каким одновременно сосредоточенным и одухотворённо возвышенным выглядит его лицо. А потом Кэйя делает вдох, падая вниз и тут же выходя на прыжок. Взлетает высоко вскинутая почти что в шпагате, красиво натянутая одной ровной линией нога, разлетаются в стороны журавлиными крыльями руки. Кэйя вращается вокруг своей оси, то быстро сменяя ноги в шагах, то поднимаясь на мгновение и замирая на кончиках пальцев, одним плавным широким прыжком. Его движения резкие, быстрые, рваные, как у подбитой птицы, и у Дилюка перехватывает дыхание. Он видел этот танец множество раз в живую — видел, как виртуозно исполняла его тоненька и миниатюрная мисс Гань Юй, как маленькой птичкой трепыхалась на паркете Эмбер, как грациозно и как-то хищно выполнял все эти движения Аякс, и даже собственное исполнение — в любезно сделанной Кэйей записи, — но сейчас каждых шаг и каждый поворот головы ощущается по-другому. Кэйя делает этот танец другим — бесконечно живым, бесконечно личным. Каждое движение, до того существовавшее для Дилюка простым набором шагов, позиций и прыжков, в исполнении Кэйи будто бы переосмысляется — словно это не просто танец. Словно за каждым взмахом руки и каждым наклоном прячется история. И даже в том, как, выходя из прыжка, Кэйя оступается, как подламывается на короткое мгновение его нога, заставляя телом пройтись волну боли, как, прихрамывая, он припадает на колено чуть глубже, чем того требует техника исполнения, — во всём этом есть смысл куда больший, чем в простом техничном повторении заученных шагов. На последних секундах Кэйя сбивается — шаг хромает сильнее, движения становятся будто бы вымученными, ещё более резкими, — и в финальную позу, на оба колена, он больше падает, чем опускается, тяжело дыша и откинувшись назад так глубоко, что спутавшиеся волосы мажут по паркету сзади. Его грудь подымается ещё тяжелее, заведённые за голову руки сильнее дрожат, а на лице такое выражение, что… Дилюк ни мгновение не колеблется, поддаваясь внезапному порыву. Он врывается — влетает в зал, широко распахивая дребезжащие за его спиной двери, — и подхватывает Кэйю на руки. Ныряет ладонями ему под спину, смыкает их на взмокшей пояснице и одним плавным слитным движением тянет на себя, поднимает покорного и абсолютно безраздельно отдавшегося ему Кэйю. Ни капли не удивлённого Кэйю, как будто здесь, в этом зале и с этим танцем, он только его и ждал. — Привет, — шепчет Кэйя ему в самые губы. Его дыхание горячее и сбившееся, а взгляд блестит неподдельной радостью, когда Дилюк прижимает его к себе поближе. Горячие ладони падают ему на плечи, обвиваются вокруг шеи тесно и близко, и Дилюк всем телом чувствует его дрожь. — Ты всё видел, я не удержался. Это не звучит, как вопрос, да и Дилюк не уверен, что на самом деле скрывается за этими словами, и чего Кэйя от него ждёт. «Да, я видел, как ты всё отнекивался и говорил, что не будешь даже пытаться, а вот где мы теперь?» или «Да, я видел, что ты слегка не удержался на последних шагах, но это не делает твой танец хуже». Зная Кэйю, это вообще может быть что угодно, но и Дилюк знает его достаточно хорошо, чтобы избрать самую выигрышную, как ему кажется, стратегию. — Да, видел, и это было великолепно, — он целует Кэйю в кончик носа и тут же ловит губами его губы и ответный смех, когда он расслабляется окончательно, до того всё ещё напряженный немного, и совсем уже растекается по Дилюку, едва-едва касаясь пола кончиками пальцев. — Ты льстец, — смеётся он. — Или незаслуженно считаешься лучшим студентом на курсе, потому что это было… Кэйя вздыхает, не расстроенно, скорее немного устало. Стучат об паркет пуанты, когда он опускается с носочков на пятки. — Не совсем отвратительно, но всё же я был прав, когда говорил, что такой заход на третий прыжок в каскаде я не потяну со своей ногой. Он отстраняется от Дилюка, отпускает его плечи, мазнув напоследок ладонью, и, немного неловко и всё ещё хромая на перенапряженную ногу, отходит к рюкзаку, чтоб обтереться полотенцем и сделать глоток воды. Дилюк провожает взглядом его фигуру, — как он со смехом и наигранным старческим кряхтением устраивается у стены, опершись спиной и вытянув чуть подрагивающие ноги. — Не стану спорить, — говорит Дилюк, присаживаясь рядом и любезно принимая из Кэйиных рук бутылку с водой. — Надеюсь, ты хоть не перестарался? — Не-а, — Кэйя съезжает по стенке ниже, почти укладывясь на полу и с довольным стоном потягиваясь. — Я же не совсем дурной. Но вывод неутешительный напрашивается, даже хуже чем с фуэте. Дилюк спорить не собирается, — результат, в конце концов, и правда налицо, — и какое-то время они просто уютно молчат. Кэйя восстанавливает дыхание по счёту, Дилюк находит, не глядя, его ладонь и, переплетя пальцы, ласково поглаживает тыльную её сторону большим пальцем, размышляя о своём. — Как думаешь, — спрашивает, когда Кэйя, уже успокоившийся и чуть отдохнувший, тянется к рюкзаку за телефоном, — а без этого дурацкого захода на прыжок смог бы станцевать? Кэйя смотрит на него, будто бы он сморозил крайнюю глупость. — Конечно смог бы, ты за кого меня держишь? — говорит с нескрываемым возмущением и даже больно тычет Дилюка в плечо кулаком. — Да там и менять ничего толком не нужно, только развернуться чуть дальше и добавить вращение. Как два пальца, сказал бы Аякс. Вот, смотри! И Дилюк даже подумать не успевает, не то что его остановить. Кэйя, окрылённый и взбудораженный, на ноги буквально вскакивает, несмотря на усталость. Звонко цокают подошвой по паркету пуанты. Его ноги всё ещё подрагивают, и сам он выглядит не первой свежести, но лицо сияет и движения всё так же бодрые, когда он без паузы сразу же перетекает в танец. Опять взлетают высоко крыльями руки. Опять Кэйя, натянутый и звенящий в каждом жесте, как струна небесной лиры. Опять шаги, прыжки и фуэте. На третьем, самом сложном, Дилюк задерживает дыхание: ему кажется, Кэйя в прыжке, как в невесомости, замирает в самой высокой точке — руки-крылья, изящный прогиб, голова, откинутая так, что кажется, будто бы острый кадык сейчас прорвёт натянувшуюся кожу, — несколько долгих мгновений, растянутых в вечности, словно нарочно, словно сама Селестия даёт Дилюку это время, чтобы высечь в памяти каждую чёрточку и каждый жест, — а потом об пол опять стучат пуанты, когда Кэйя приземляется после затяжного прыжка. На пальцы, после опускаясь всем весом на стопу — плавно и правильно, без дрожи и боли в травмированной ноге, — и так же без дрожи и хромоты выходит на финал партии. Когда Кэйя замирает в последней позиции, почти распластавшись по паркету, довольный и только слегка запыхавшийся, Дилюк в который раз понимает, почему он — некоронованный принц. В груди щиплет от проклюнувшейся опять вины — за то, что едва не отнял это всё, что своей несдержанностью едва не покусился на эту святыню и едва не растоптал её, лишив будущего, а мир — лишив такой неземной воистину красоты, — но тут же стихает, и мысли рассыпаются крошкой и разбегаются, когда в наступившей тишине раздаются громкие мерные аплодисменты. Со стороны всё ещё распахнутой настежь двери в зал. Дилюк вздрагивает. Взгляд мечется сначала на Кэйю, такого же растерянного и захваченного случившимся внезапно, замершего посреди зала испуганной фигуркой, как замирает, выхваченный фарами автомобиля испуганный олень, а после — на дверь, где у порога другая фигура: в строгом костюме и с непроницаемым выражением лица, твёрдо и размеренно чеканит аплодисменты. — Браво, — бархатным своим баритоном с лёгким лиюэйским акцентом, чётко проговаривая каждое слово, говорит господин Чжун Ли, и янтарные его глаза сияют неприкрытым восторгом. — Браво, юноша. Просто браво.