Па-де-де

— Нет, погоди ещё раз… ты ЧТО?! — спрашивает Аякс уже, наверное, раз в сотый, и Дилюк закатывает глаза, потому что и в третий раз это уже было не смешно. Только-только попрощавшись с господином Чжун Ли и едва ли сами отойдя от внезапно свалившейся на голову новости, они тем же вечером опять собираются все вместе всё в той же комнате Дилюка и Кэйи — так похоже на их прошлое собрание неделей ранее и при том так разительно отличается атмосферой. На лицах их друзей даже спустя уже час, кажется, после неожиданного объявления воистину картинная смесь из удивления и несдерживаемой радости. Сам Кэйя сияет свеженачищенной монеткой моры. Как и сидящий рядом с ним в обнимку Дилюк — шутка ли — его парень и жених единственный в истории их академии, кто получил роль в крупной премьере ещё до официальной даты финальных прослушиваний. — Что поделать, если я так понравился самому господину Чжун Ли, — Кэйя улыбается, как хитрый довольный кот, и как кот же растекается по Дилюку сбоку, повиснув на его плечах и притираясь носом к его щеке. — Ещё бы теперь мой будущий муженёк выиграл завтра, но это уже зависит не от меня. — Ещё бы это от тебя зависело, — фыркает Роза, но Кэйю, в противовес словам, дружески и как-то по-пацански лихо треплет по волосам, взлохмачивая вкрай уже, ещё и за плечи, от Дилюка отлепляя, встряхивает. — Будь так, Хоффман имел бы полное право заявить на тебя в Ордо Фавониус за подкуп судей. — Почему сразу Хоффман? — взвивается тот, но под ласковым взглядом Моны быстро тухнет и возмущается уже тише. — Почему не Итэр, например? Почему сразу я? — Ну а что? — Кэйя, кажется, принимает правила игры и улавливает их самую суть, по-дурацки подмигивая Розе одним глазом и навешиваясь уже на Хоффмана со стороны. — Скажешь, разве, что не стал бы сообщать им, если бы я, пускай и твой друг, сделал что-то незаконное? Покрывал бы преступника? Ай-ай-яй, как не стыдно, Хоффман. Он вздыхает наигранно и, картинно всплеснув руками, прикладывает их к щекам, изображая возмущение под заливистые смешки девчонок и в компании подхвативших его обезьянничанье Аякса с Итэром. Хоффман краснеет и ругается. Дилюк с Розой синхронно закатывают глаза. Вечер привычно скатывается в балаган с напутствием от Кэйи на прощание перед завтрашними пробами — «всем победы честным путем, и не важно, кто это будет, но главное чтобы не Донна» — и мало помалу все расползаются по своим комнатам. Последним уходит Аякс, абсолютно беспардонно и пошло подмигнув Кэйе с Дилюком напоследок, и в наступившей тишине они остаются, наконец, одни. Кэйя стонет с облегчением и блаженно растягивается на кровати, закрывает глаза и, раскинув руки, шумно выдыхает. «Наконец этот длинный день закончился», — читает Дилюк в его расслабленных жестах и том, как разглаживаются черты его лица, и ему самому бы расслабиться от этого долгожданного «наконец-то», только странное чувство в груди не даёт. Дилюк хмурится, неловко почему-то ёрзает на их кровати, и Кэйя, как-то громко и неожиданно вздохнув, вдруг седлает его бёдра, обхватывая лицо ладонями и впиваясь в губы глубоким влажным поцелуем. Ладони будто бы сами собой зарываются в иссиня-чёрные пряди на затылке, сжимая и лаская. Кэйя стонет в голос и в поцелуй, прямо в слюнявые губы Дилюка, и всем собой трётся, прижимаясь бёдрами теснее и ближе. Отрывается на отдышаться буквально на секунду и тут же набрасывается с новой силой, Дилюка спиной вперёд заваливает поперек кровати. — Наконец-то заткнулся, — выдыхает в зацелованные губы, когда Дилюк уже мало что способен соображать, — только пялиться в потолок абсолютно поплывшим взглядом и дышать через раз. — Я молчал всё это время, — едва ворочая языком бормочет он, и Кэйя улыбается, распластываясь сверху и тут же игриво прикусывая его губу. — Ты слишком громко думал, заебал, — проговаривает, хриплым шепотом обжигая лицо, и снова впивается поцелуем, а потом ещё и ещё, целуя уже без разбора и в губы, и в лоб, и куда-то под линией скулы, спускаясь поцелуями и этим жарким шепотом всё ниже и ниже. — Ты думаешь, я не замечаю, я не вижу, что ты опять себя какой-то хернёй съедаешь изнутри. Думаешь, что не достоин будешь. Блять… ты меня вечным мальчиком из кордебалета любишь, так почему вдруг я должен разочароваться, если завтра ты… Кончай… хуйнёй страдать. Последнее он произносит совсем уже снизу, коленями окончательно стёкши с кровати и сидя теперь между Дилюковых разведённых ног. Горячие ладони скользят то под футболку, то под резинку спортивок, и Дилюк, приподнявшись на локтях и взглянув вниз, видит картину настолько горячую и — господи боже Селестия! — откровенную, что действительно готов кончить — всё, что угодно, и во всех известных того смыслах. Утром Дилюк неожиданно свеж и предельно собран. Кэйя улыбается ему мягко и солнечно, ненавязчиво трещит о всяких забавных глупостях, провожая на завтрак, а после к залу №7 — всё это время не отпуская его руку, и Дилюк чувствует небывалую уверенность, пока может сжимать его тёплые сильные пальцы. Удивительно, думает Дилюк, поглядывая краешком глаза на его сияющее мягкой поддержкой лицо, как незаметно и кардинально притом успели сместиться в их паре акценты. К назначенному времени проб в коридоре перед нужным залом целая толпа — все те, кому, видимо, посчастливилось пройти отбор в своих группах неделю назад. Вот не в меру возбуждённый и взвинченный ожиданием Аякс показывает пальцами «ок», чуть не подпрыгивая от ожидания. Вот с надменно-невозмутимым видом проходит мимо уверенная в себе Донна. Мона и Эмбер, заметно нервничая, повторяют где-то в сторонке порядок шагов. Гул голосов стоит неимоверный, и Дилюк, всегда немного уплывающий в окружении шумных толп, безмерно благодарен Кэйе за то, что он всё ещё рядом и всё ещё сжимает его руку. — Выше нос, чемпион, — шепчет он ему чуть не в самое ухо, обжигая дыханием и почти касаясь тёплыми мягкими губами. — Что бы ни случилось, ты для меня всегда самый лучший. И эти слова греют сильнее, чем тёплая ладонь у него в руке и вторая — такая же мягкая и приятная, — вдруг опустившаяся на его щёку. Ответить Дилюк уже не успевает. Дверь в зал распахивается, и незнакомая строгая леди, представившаяся как мадам Нин Гуан, объявляет, что прибывших сейчас просмотрят сперва группами, потом будут вызывать по одному тех, кто особенно заинтересует ответственную команду. Через неплотно прикрытую дверь отчётливо видно стол жюри — господина Чжун Ли во главе, сосредоточенно листающего какие-то бумажки на планшетке, серьёзную даму-брюнетку с модной стрижкой каре и косой чёлкой, девушку с забавными гульками на голове и уже знакомую Дилюку мисс Гань Юй. На мгновение становится очень душно и громко, гул голосов на секунду будто бы сливается с шумом крови, стучащим в висках, а потом всё вдруг отходит на второй план. И шум, и нервы, и какая-то неуверенность в себе отступают, — остаётся только цель и фантомное чувство тепла там, где руки только что касалась тёплая Кэйина ладонь. Дилюка с его группой вызывают первыми. Мисс Гань Юй улыбается ему уголками губ, узнавая. Господин Чжун Ли коротко кивает головой, прежде чем начать счёт. Дилюк вдыхает — вдох-выдох, — на секунду закрывает глаза и больше не думает. Тело всё делает само на каком-то адском топливе из нахлынувшей вдруг уверенности в себе и веры в него Кэйи. Обратно в коридор Дилюк выходит бледный, но довольный, и почти не удивляется тому, что на индивидуальные пробы его приглашают одним из первых. — Потому что ты моя милая огненная искорка, — говорит ему Кэйя тем же вечером перед сном, целуя ласково в уголок губ и расплываясь в абсолютно незаконно счастливой улыбке. — И ты наверняка зажёг сегодня так, что даже этим лиюэйским каменным глыбам стало жарко. А через несколько дней они снова стоят у стенда с объявлениями — подрагивающие в предвкушении пальцы, сцепленные в замочек ладони и, кажется, одно дыхание на двоих — с замиранием сердца вчитываясь в вывешенный, наконец, список с ролями. — Поверить не могу! — возмущённо выдыхает кто-то за спиной, но есть ли вообще какое-то дело до чужих возмущений, если в итоговом списке с отбора чёрным по белому значатся их имена.

«1-я гл.роль — Хранитель Облаков — Кэйя Альберих 2-я гл.роль — Владыка Лун — Дилюк Рагнвиндр».

Сердце обрывается на мгновение, замирает, как и весь мир вокруг, а потом вместе с миром же мчится бешеным галопом так, что его уже даже Селестия остановить не в силах. Так, что сам Дилюк за этим бегом поспевает едва. Слишком быстро. Слишком ярко. Следующие несколько месяцев откладываются в его памяти отдельными обрывками и чередой стремительно сменяющих друг друга дней. Вот он на руках кружит Кэйю — тут же, перед распределительной доской, — подхватив в поддержку, и Кэйя смеётся радостно и довольно, раскинув руки над головой журавлиными крыльями. Вот ему в спину впечатывается с объятиями такой же довольный и смеющийся Аякс — они с Моной тоже в списке как главные дублёры, — а Кэйю, ловко спрыгнувшего вниз, ловят в объятия смеющиеся Хоффман с Розой. Шипит что-то рассерженная Донна. Коридор полнится то улюлюканьем, то аплодисментами, то смешками. Хлопает ладонью по спине, поздравляя, безмерно гордый за учеников мастер Альбедо. Вот на внеочередном собрании их всех — попавших на главные роли, в дублёры и в кордебалет, — поздравляет с трибуны директор Джинн, призывая выложиться на все сто и не посрамить академию. После неё господин Чжун Ли толкает пространную речь, полную витиеватых метафор и исторических справок, из которой Дилюк запоминает только то, как, утомлённый мифологией Ли Юэ и его монотонным голосом, у него на плече прямо там в зале задремал измотанный нервотрёпкой последних недель Кэйя. Вот они перед первой репетицией — девушка с гульками, мисс Кэ Цин, — раздаёт всем сценарий с порядком выходов, а господин Чжун Ли, неожиданно оживлённый и воодушевлённый, с сияющими глазами лично рассказывает про каждый танец и каждую роль. Вот они, уже привычно собравшись перед отбоем у Дилюка с Кэйей, читают сценарий попеременно, перешучиваясь и посмеиваясь. — Господи, теперь я понимаю, какого чёрта он приехал с постановкой именно сюда, — гыгыкает Аякс, беспардонно развалившись поперек чужой кровати, — тут такая gay tension между этими их адептами, что только в Мондштадте это бесстыдство и ставить. — А я говорила, что с него был бы неплохой папик для тебя, Аякс, — говорит Роза, когда очередная волна смеха стихает, и Аякс давится воздухом от неожиданности. — Ну а что? Вот бросай своих два-в-одном, пока можешь, и окучивай старичка. И Бездна её знает, насколько Роза сейчас серьёзно. — Да иди ты, — Кэйя со смехом пихает Розу в плечо, пока Аякс, кашляя и давясь смехом вперемешку со слезами, изображает смерть от удушья в стальных объятиях Люмин. — Сейчас, глядишь, наша Люми прибьёт его из ревности, Итэру придётся покрывать сестру, нам с Дилюком Итэра, тебе нас, а Хоффман, как законопослушный гражданин, вынужден будет сдать всех нас разом. Ты что, хочешь оставить Хоффмана совсем без друзей? И в поднявшемся опять весёлом балагане почти не слышен возмущенный вопль Хоффмана: — Почему опять я?! Вот начинаются сами репетиции. Директор Джинн любезно освобождает всех задействованных от занятий с мастером Альбедо и большинства пар, и начинается гонка со временем и самим собой — заучивание шагов, отработка движений, постановка эмоций — доведение до идеала и автоматизма всего, что должно будет скоро происходить на сцене. Наставления мастера Чжун Ли отпечатываются чуть ли не на подкорке — на внутренней стороне век, — и даже засыпая, Дилюк видит во сне себя и Кэйю в бесконечном па-де-де. Память выхватывает и, как бусины на нитку, нанизывает разрозненные моменты. Кэйю, устало падающего на их кровать после душа вечером. Его ленивые, полусонные ласки и невесомые поцелуи. Стёртые до мозолей ноги под пуантами. Холодные пальцы Кэйи, растирающие его ступни заживляющим кремом. Благодарный Кэйин взгляд, когда утром Дилюк будит его поцелуем и лёгким массажем. Его улыбку, довольную и гордую, когда получается, наконец, сложный элемент. Временами яркими пятнами вспыхивают примерки — приглашённые костюмеры сперва придирчиво снимают мерки, потом так же придирчиво подгоняют костюмы по фигуре, — и тогда в памяти отпечатывается Кэйя в его журавлином наряде: широкие рукава из тончайшей, расшитой бисером ткани, звенящие от каждого движения золотые цепочки и бусы, плавно покачивающиеся блестящим каскадом на шее, полупрозрачные юбки в пол, так манко взлетающие и опадающие вслед за движением Кэйиных ног. Его волосы, красиво уложенные лаком в аккуратные завитки и забрызганные искусственной позолотой. Подведённые алой подводкой глаза и алой помадой губы. Золотые узоры грима на щеках, как будто бы Кэйя только что плакал этим жидким золотом. Позвякивающие громоздкие подвески в ушах. Россыпь сверкающих страз по надбровным дугам. Кэйя выглядит во всём этом как заморский пустынный принц — такой же смуглокожий, гибкий, как тигр ришболанд, и манящий, как зыбкий мираж, — преступно раздетый и одновременно укутанный в множество невесомых парящий слоёв ткани. Воплощение изящества и искушения, и Дилюк, следующим вечером после примерки вжимая Кэйю в сбившиеся влажные простыни их кровати, шепчет, шепчет что-то неясно-нежное, сцеловывая остатки блёсток с его щёк, пока Кэйя от удовольствия и плавных медленных движений в нём то ли плачет, то ли молится, сам не понимая, кому и зачем. — Я бы забрал тебя себе такого, — повторяет Дилюк раз за разом в его покрасневшие от поцелуев и остатков цепкого грима губы, — только себе, никому чтоб не досталось, чтоб никто не видел. А на утро залюбленный Кэйя смеётся тихо и обещает, как только откатают сезон, выпросить у господина Чжун Ли этот чудесный во всех смыслах костюм. Очередным ярким пятном в памяти — фотосет. Господин Чжун Ли приглашает целую группу специалистов из Фонтейна, Дилюка с Кэйей опять наряжают в пёстро сияющие золотом костюмы, гримируют, ставят в позы и снимают, снимают, снимают. Вспышки фотокамер накладываются на вспышки золотых подвесок и цепочек на Кэйе. Когда первую пробную афишу вывешивают тут же, в академии, — у Дилюка перехватывает дыхание от того, что он там видит. — Его точно не засудят у себя там в Ли Юэ за пропаганду? — посмеивается Аякс, но Дилюку плевать, потому что с афиши на него смотрит его мечта, та самая, что снилась ему так настойчиво — Кэйя с подведёнными глазами, в которых тёмное ночное небо, луна и путеводная звезда, манящий, как экзотическая танцовщица, и неприступный, как лиюэйский принц. И рядом с ним — Дилюк: с такой же подводкой — чёрное с золотом — на глазах; хищный взгляд, плотно стиснутые губы, его ладонь в чёрной перчатке теряется в россыпи золотых нитей и бусин у Кэйи на шее. — Вот чёрт, теперь понимаю, почему именно их. Святые архонты, от напряжения аж искрит, — свистяшим шёпотом комментирует увиденное стоящий рядом Лоуренс, и Дилюк не знает, то ли сочувствовать ему — недовольный взгляд Донны намекает, что недолго теперь ему оставаться её партнёром после такого, — или наоборот радоваться, что скоро он будет свободен. И даже то, что на следующее утро Кэйе на плакате кто-то — Дилюку думается, что даже не нужно уточнять, кто, — разрисовывает лицо разными каракулями и пишет на лбу «УРОД», не то чтобы омрачает. В памяти Дилюка откладывается сердитое лицо директора Джинн, обещающей неизвестному вандалу все кары земные и небесные. Господин Чжун Ли, взирающий на испорченный плакат, как на любопытного таракана под микроскопом, и с нечитаемой улыбкой советующий в следующий раз разместить афишу повыше, чтобы никто из мелких завистников не добрался. Звонкий смех Кэйи и просьба — демонстративная, показная, на виду у всех: — Люк, на возьми, сфоткай меня для инсты рядом, только смотри, чтоб урод в кадр влез. И всё это сливается — сплавляется — мало помалу множеством ярких пятен в пёструю картину, сплетается сотней цветов то ли в единую нить, то ли в полотно, то ли множеством камешков складывается в мозаику, но Дилюк, кажется, до самого конца не может увидеть её цельной, как бы ни пытался. И только в день премьеры получается. Только стоя за кулисами большой сцены в Мондштадском театре оперы и балета, кусая от нервов внутреннюю сторону щеки и заламывая пальцы, он видит. Как будто бы стоило сделать шаг назад, отступить, чтобы увидеть всю картину целиком — невыносимо прекрасную и словно бы слепящую своей красотой. На ней Кэйя, такой же нервничающий, но скрывающий это не в пример лучше, — в своём журавлином костюме и шелестящих юбках, звякающий водопадом цепочек, подвесок и бус, и сияющий глазами как никогда прежде. Он выглядывает через щёлочку между тяжелыми кулисами, всматриваясь в зал — «Смотри, Люк, там твой папа в третьем ряду и Альбедо с Сахарозой тоже… Архонты, мне кажется, весь Мондштадт собрался!» — и Дилюк ощущает себя настолько на своём месте, что сперва невольно проскакивает мысль — славно бы остановить это мгновение навечно, как застывает полупрозрачный лиюэйский янтарь, как застыл в веках мифический оазис где-то в глубинах сумерских пустынь. Чтобы Кэйя — вот такой, восторженно сияющий, на пике своей мечты, — и Дилюк рядом с ним, в лучах его любви и в отражении его глаз — бесконечно влюблённый и такой же застывший в вечности и этом их счастье на двоих. А потом Кэйя берёт его за руку, сжимает тёплыми пальцами, вырывая из всей этой несусветной глупости в сегодня, и одними губами тихо шепчет: — Пора. Господин Чжун Ли даёт отмашку к началу — минута до выхода. И Дилюк больше не думает про вечность в янтаре — зачем, если никакая вечность не будет иметь значения, пока они вместе с Кэйей не соберут свой прекрасный витраж, — он вдыхает глубоко, прогоняя мысли и волнительную дрожь. Кэйя улыбается ему. Звучит увертюра. С мягким шорохом разъезжаются кулисы, выпуская на сцену кордебалет. Дилюк ловит сияющий взгляд Хоффмана и уверенную улыбку Розы, и то, что казалось цельной картиной, укладывается наконец на своё место, одним из множества цветных стёклышек огромного витража. — Давай, — кивает он Кэйе, когда после кордебалета приходит время его выхода, и очень хочет поцеловать в уголок губ, но Кэйя качает головой — «грим сотрёшь, дурашка», — и только сильнее сжимает его ладонь, прежде чем ускользнуть. Выпорхнуть на залитую светом сцену под шквал аплодисментов. Замереть на долгое, сотней вспышек из зала запечатлённое на вечность, мгновение. Дилюк ловит его взгляд через всю сцену — он не уверен, видит ли его Кэйя, заключённый в ослепительный столб света от софитов, но этот взгляд будто бы натягивается между ними нитью, и, пусть даже не видя, он словно бы ощущает его ответный взгляд и мягкую улыбку. Кэйя делает глубокий вдох — ниточки бус на груди поднимаются и опадают с мягким перезвоном, — переводит взгляд на зал и… взлетает. И Дилюк, не боясь уже ни сцены, ни будущего, ни Бездны с Селестией вместе взятых, отсчитывает положенные коды и взлетает, влекомый его рукой, вместе с ним. В ослепительный столб света. Под тысячи восторженно прикованных к нему взглядов. В самое прекрасное в его жизни па-де-де.