Па-де-де

«She gets you falling down down down

She’ll let you know it now now now»

Пятый курс для них, временных звёзд Мондштадта, после того, как первые премьеры «Журавля» успевают отгреметь, заканчивается с опозданием, украв несколько месяцев следующего лета. Директор Джинн, ясное дело, даёт отсрочку всем, задействованным в постановке, даже дублёрам, но это не значит, что весь их курс почти полным составом теперь имел карт бланш на свинство и право на окончание академии без полного объема вычитанных кредитов и сданных годовых экзаменов. Благо участие в «Журавле» всем заочно зачли как «отлично» за зачётный спектакль. Над остальным приходится попотеть, и вместо законного выпуска и отдыха в перерыве между оконченными постановками в Мондштадте и гастролями в Ли Юэ и дальше по списку их ждали два месяца учёбы летом, а после экзамены по всем предметам, кроме хореографии, слава архонтам. Так что когда все, наконец, оказываются свободны — с полученной корочкой об образовании в кармане, а некоторые ещё и с письмами от разных театров с предложением присоединиться к их штату, — лето уже в самом разгаре, и вот-вот должен начаться жаркий и душный август. До свадьбы Дилюка с Кэйей — Крепус высшей отцовской волей запретил им делать глупости и расписываться экспресс-методом без какой-никакой церемонии хотя бы для самых близких, — остаётся ещё почти две недели; подготовка тоже почти закончена — Аделинда додумывает штрихи в виде окончательно утверждённого меню, — так что в какой-то момент они оказываются предоставлены абсолютно и безраздельно сами себе, успевают заскучать за несколько дней безделья и, с лёгкой руки заскучавшего Кэйи, всей компанией попадают сюда — в полуподвальный и не шибко популярный клуб из разряда «для бедных студентов» — «Кошкин хвост». Внутри оказывается закономерно названию уютно. Намного уютнее, чем бывает обычно в клубах такого типа. Аккуратный танцпол, неплохой — по меркам разбирающегося в алкоголе Дилюка — бар, заводная попсовая музыка не худшего пошиба и стены, уставленные по периметру множеством столиков и отдельных кабинок с высокими перегородками и мягкими, не скрипучими диванами. В общем, оценить способны оказываются все. — Супер, — Роза с ходу занимает самый дальний угол на самом дальнем диванчике, предоставив друзьям самим обеспечить её алкоголем и закусками, — идеально. Несите мне мои десять шотов текилы и оставьте наслаждаться вечером в компании моего алкоголизма и нежелания двигаться отсюда никуда, кроме туалета. — А как же танцульки? — подмигивает ей Кэйя, но больше в шутку, не настаивая и не разводя ни на что — и он, и все в компании прекрасно осведомлены, что Роза не любит клубные танцы примерно настолько же, насколько обожает балет и своё место в кордебалете. — Здесь все такие профаны, что ты могла бы ощутить себя примой, толком даже не напрягаясь, — улыбается он, пока все потихоньку расползаются по своим «кружкам по интересам»: Венти за барную стойку, Мона с Хоффманом на танцпол, Аякс с близнецами на соседний диванчик, такой же уединённый, как и облюбованный Розой. Роза в ответ на его слова уже привычно глаза закатывает, не забывая фыркнуть осуждающе. — А ещё я могла бы ощутить трущиеся об меня потные члены и задницы, нет уж, спасибо, — откидывается она на спинку дивана, закидывая ногу на ногу. — Предпочту ощутить в себе текилу. Ну и, может быть, вашу компанию, молодоженчики, если вдруг надоест дрыгаться под попсу или обжиматься по уголкам. Кэйя не спорит. — Что ж, — расплывается он в чеширской воистину ухмылке и предвкушающе потягивается всем телом. — Уважаю твои предпочтения, подруга. Пошли, Люк, по коктейльчику и отрываться. Дилюк только за. «Коктейльчик», который выбирает для него Кэйя, кислотно голубой и такое чувство, что состоит полностью из крашеного ликёром льда, но Дилюк не возражает — на вкус неплохо, и он смакует даже с удовольствием, развалившись у стойки рядом с Кэйей. Тот касается его плечом, то локтем, то коленом, потому что от нетерпения постоянно вертится на высоком барном стуле, и Дилюк, улыбаясь и поглядывая на своего без двух недель почти мужа, одновременно не прекращает опасаться, что он от такой активности может нечаянно соскользнуть и грохнуться на пол. Кэйя опасений не разделяет. Когда Дилюк просит его посидеть на жопе ровно, он только смеётся и, нагло отобрав его трубочку, отпивает залпом чуть не половину сладко-голубой ликёрной бурды у Дилюка из бокала. Дилюк одновременно поражается тому, какая, святые архонты, потрясающая сила всасывания у его аккуратных маленьких губ, и вспоминает не один такой же потрясающе мастерский минет в исполнении Кэйи. Пока Кэйя самозабвенно треплет языком о том, что от холодного коктейля у него мозги, кажется, превратились в сосульку, Дилюк думает о том, что ещё Кэйя может делать этим своим языком, и чувствует себя извращенцем. Безмерно счастливым и будто бы Селестией благословлённым, но всё равно извращенцем. Когда от обоих коктейлей остаётся только по горстке толчёного льда на дне бокалов, Кэйя тащит его на танцпол. Дилюк, привыкший за годы к балету, чувствует себя не то чтобы не в своей тарелке, но он явно выпил ещё не достаточно, чтобы расслабиться окончательно и получать удовольствие, как ему советует, подмигнув одним глазом, Кэйя. Дурацкая привычка, думает Дилюк, но в ответ улыбается и ладони опускает Кэйе на талию, как будто бы для поддержки, и двигается с ним в такт, покачивая бёдрами и прижимаясь, и, вроде бы, отпускает эту свою зажатость и мысли отпускает, потому что ладони сами собой как-то сползают с талии на бёдра, потом — на задницу, аппетитно обтянутую узкими джинсами, и даже сжимают, тянут на себя, ближе к собственным бёдрам и паху, как будто желая Кэйю вжать в себя или размазать по себе ровным слоем… В голове шумит, и Дилюк не уверен, это его догнало опьянение слабоалкогольным коктейлем, или просто так бит музыки отдаётся гулкой луной в глубинах пустого черепа, где должны бы быть хоть какие мысли, вот только вместо них — ощущение Кэйи рядом, запах его разгорячённой кожи, жар дыхания над ухом и горячие ладони у Дилюка на спине между лопаток. Кажется, всё-таки опьянение. На танцполе резко становится душно и жарко, а губы и горло пересыхают так, что Дилюк внезапно понимает, что душу Бездне готов продать за глоток чего угодно. Он глотает вздох Кэйи с его губ — сладких после такого же ядрёно-разноцветного коктейля, как и тот, что выпил сам Дилюк, — и, шепнув ему развлекаться дальше, пока сам он сходит передохнёт, возвращается к бару. Заказывает простой ром с колой, выпивает жадно и разом, одним глотком, обжигающим глотку и остатки того, что ещё способно мыслить в его черепной коробке, и топает до туалета. Умывается Дилюк холодной водой — не в пример дольше и медленнее, чем расправился только что с ромом, — и думает не слишком связно и с мизерной долей раскаяния, что так и не учился пить. Его, конечно, не уносит моментально, но и похвастаться потрясающей резистентностью к алкоголю, как у Аякса или того же Венти, он не может. Зачем тогда пил, называется? Дилюк думает эту мысль, залётную и будто бы стыдящую его за совершённую глупость, сначала голосом Крепуса, потом, когда воображаемый отцовский выговор не срабатывает нихрена, голосом Альбедо. Это тоже действует на совесть не сказать чтобы стопроцентно, и Дилюк, вздохнув и последний раз плеснув себе в лицо, идёт обратно. У бара остатки совести всё же проклёвываются, и он заказывает себе что-то лёгкое и слабоалкогольное, почему-то не вспоминая о том, что нехорошо так-то понижать градус, и окидывает взглядом рябящий в полумраке зал. Роза всё так же сидит за своим столиком в компании бутылки текилы и какой-то незнакомой улыбчивой девчонки, похожей на Эмбер, только рыжей. Мона и Хоффман самозабвенно целуются на соседнем диванчике. На танцполе недалеко от бара Люмин, несмотря на свой рост, каким-то образом умудряется танцевать с высоченным Аяксом так, как будто бы в их паре она его трахает, а не наоборот — хотя Бездна их знает, если честно, — пока разомлевший Аякс трётся задом о её бёдра, одновременно почти затащив такого же разомлевшего Итэра себе на руки. Вот они точно извращенцы, думает Дилюк как-то по-доброму, побольше извращенцы, чем он сам, воображающий недавно Кэйю с собственным членом во рту вместо коктейльной трубочки. Собственно, о Кэйе. Дилюк сканирует цепким взглядом разошедшуюся под ускоряющийся бит толпу в зале, и выцепляет его из разношёрстной массы не сразу. А когда выцепляет, такое чувство, что трезвеет разом и похлеще, чем от ледяной воды в лицо. Кэйя всё ещё расслабленно-пьяненький и разгорячённый танцами. Он, кажется, даже не пытался прерваться и отдохнуть, и Дилюку в голову вдруг приходит мысль, что пьяненький он больше от самих танцев как раз-таки, чем от цветастой слабоалкоголочки, потому что танцами он живёт и дышит. И, кажется, не важно даже какими. Вот этим — грязным и жарким, — он сейчас отдаётся не меньше, чем балету. И, кажется, отдаётся не только танцам. Дилюк не сразу замечает, а когда замечает — стискивает кулаки и кусает щёку в приступе закономерной ревности. Рядом с Кэйей танцует и отдаётся другой парень. То, что начинается вроде бы вполне невинно, буквально у Дилюка на глазах перерастает сначала в нечто, отдалённо напоминающее батл — незнакомый яркий блондинчик в кроп-топе и таких же узких джинсах, как у Кэйи, сначала будто бы пытается соревноваться, наступает на Кэйю шаг за шагом, то заставляя пятиться в танце, то сокращая дистанцию, выгибается и покачивает резко бёдрами, глядя Кэйе в глаза — Дилюк читает в каждом его движении какой-то неясный вызов, в каждом махе рукой и каждом прогибе язвительное «я вот тоже так могу, и даже круче», и это похоже на какую-то сцену из фильма. А потом начинаются «Грязные танцы», ей богу. Кэйя блондинчика замечает — нет, он, конечно, его заметил сразу, и в батл перетёк тоже мгновенно, в этот странный то ли бой, то ли танец, где шаг вперёд это наступление, а шаг назад — тактическая перегруппировка войск, — но вот то, что Кэйя в блондинчика вдруг будто бы вплавляется, слитным движением, как текучая ртуть, подтекает к нему настолько близко, что буквально впечатывается в него бёдрами, как называется этот стратегический маневр, Дилюк не может сказать. Он вообще ничего не может сказать, потому что Кэйя вдруг опускает ладони блондинчику на бёдра — не на талию даже! — плавно ведёт его за собой, как в парных бальных, а потом этими же ладонями с нажимом проходится от бёдер и до самых плеч, чудом только не снимая с парня кроп-топ. Дилюк этого не понимает. Зато понимает парень — он разворачивается спиной, спиной же сползает по Кэйе вниз, как по стенке, ладонями и кончиками пальцев на вытянутых вверх руках проводя Кэйе по груди. На глазах у толпы под рвущие барабанные перепонки биты на танцполе происходит секс в чистом виде, и толпа, словно почувствовав, расступается и даёт место, заключает Кэйю с безымянным парнем в круг, когда неторопливый этот секс переходит в резкое то ли танго, то ли непонятно что с элементами балета и кричащих латино-американских поддержек. Кэйя загибает блондинчика спиной назад, прижимается грудью к груди, тут же сам уходя в прогиб и утаскивая парня за собой, буквально укладывает его себе на бедро, и Дилюк чувствует, что ещё немного, и его зубы начнут крошится, так сильно он сжимает челюсть. Орущие биты заслоняет бешеный ритм сердца, когда Кэйя, прихватив парня под колено, будто бы играючи вытягивает его ногу в шпагат у себя над плечом, второй ладонью придерживая его между лопаток, как буквально вот только что держал Дилюка. Визуальное зрелище оглушает. В гулкой вязкой тишине, нахлынувшей внезапно и неотвратимо, Дилюку кажется, что он слышит, как трётся ткань джинсов, когда эти двое впечатываются друг в друга бёдрами сильнее. Над плечом блондинчика Дилюк встречается с Кэйей взглядом и будто бы даже через весь танцпол, он видит, какой широкой стала звёздочка Кэйиного зрачка — пьяной, жадной, жаждущей, но смотрит она на него. Кэйя с него, с Дилюка, не сводит свой шалый взгляд, когда его губы, влажно поблёскивая, распахиваются и оставляют на шее безымянного блондинчика свой хриплый выдох. Дилюк поклясться готов, что он чувствует этот выдох собственной шеей, как бы Кэйя ни был от него далеко. Как будто бы это всё Кэйя делает для него и с ним. Дилюк чувствует мурашки возбуждения под кожей. Короткие волоски на затылке встают дыбом, и он сам выдыхает. Одновременно с облегчением, — словно с воздухом его покидают все до одной молекулы ревности, — и странным извращённым экстазом. Звонко звякает стекло о столешницу барной стойки — Дилюк не сразу замечает, что давно уже выпил свою цветастую слабоалкоголку не глядя и так же не глядя отставил себе за спину бокал. Как ещё не разбил. Кэйя смотрит ему прямо в глаза своим пожирающим взглядом долгое мгновение, а потом пушистые ресницы машут веером вниз-вверх-вниз, вздрагивают и замирают, когда блондинчик укладывает Кэйю в финальную поддержку и позу. Его грудь тяжело вздымается. По светлому виску стекает капля пота, капая с подбородка Кэйе на лицо. Между их губами считанные миллиметры и мгновения, и Дилюк будто бы ощущает это всё на губах своих. А потом тишина лопается, как мыльный пузырь. Прорывается битами и аплодисментами заведённой толпы. Кэйя и блондинчик отпускают друг друга, сияя глазами и заливисто смеясь. Кэйя машет Дилюку рукой и успевает выскользнуть с танцпола за какое-то мгновение, прежде чем за его спиной живым океаном смыкается толпа, опять начинающая танцевать. Блондинчика он, как спасатель утопающего, вытаскивает за собой за запястье и так же за запястье утягивает в новый танец — уже без секса, обжиманий и касаний, обычное дрыганье под обычный клубный бит. Утягивает и подмигивает Дилюку одним глазом. Дурацкая привычка, думает Дилюк, осознавая с резким вдохом, что теперь снова может дышать. Рядом слышится такой же вздох — облегчение в перемешку с всепоглощающей ревностью, — и Дилюк оборачивается. На соседнем стуле у стойки парень его возраста, высокий и строгий пепельный блондин, откинувшийся на спинку барного стула с достоинством и невозмутимостью, достойными лучшего применения, в своем тёмном костюме тройке уместный в «Кошачьем хвосте» столько же, сколь был бы уместен пьяный Венти в соборе Святого Барбатоса. В тонких пальцах до побелевших костяшек сжат пустой бокал из-под виски. Цепкие зелёные глаза прикованы к танцполу, как только что был прикован взгляд Дилюка. Только прикованы не к Кэйе. — Что? — спрашивает он, не оборачиваясь, и так же не глядя подносит к губам пустой бокал, позвякивающий льдом. Понимает, что в нём ничего нет и только потом переводит взгляд на Дилюка. — Светленький мой. В ровном, ни разу не дрогнувшем голосе сталь собственничества и отчётливо читаемое заявление о собственных правах. Дилюк усмехается уголком рта. — А мой тёмненький. Свадьба через две недели, — говорит он, демонстрируя кольцо, уже несколько месяцев покоящееся там, где ему и положено вместо цепочки на шее, — на безымянном пальце. И добавляет, тут же протягивая руку для знакомства: — Дилюк. — Хайтам. — Рукопожатие сурово крепкое и сухое. Как и практически нечитаемый взгляд зелёных глаз. — Поздравляю с радостным событием. Только за женихом получше бы ты следил. В уверенном тоне ничего, кроме стандартной вежливости, а поздравление даже отдалённо не тянет на поздравление по всем правилам хорошего тона, но Дилюку плевать. — Я своему доверяю, — говорит он, бесстыдно лицемерно умалчивая о том, что буквально минутой назад чуть не перестал дышать от ревности — незачем неожиданному собеседнику об этом знать. Благо Дилюк со своим мимическим диапазоном кирпича прекрасно умеет держать лицо. — Тебе бы тоже не помешало. Непрошенный совет остаётся без внимания, но Дилюк и не ждал. Он кивает бармену, заказывая две новых кислотно-голубых бурды со льдом, краем глаза замечая, как отделяются от танцующей толпы запыхавшийся Кэйя со своим новым знакомым, направляясь к ним. Не дожидаясь, пока его об этом попросят, освобождает свой высокий стул и подтягивает ближе ещё один свободный — Кэйя явно устал и захочет сесть. На стул тут же плюхается разгорячённое родное тело. — Приветик, не скучал? Кэйя сияет лицом, лучась самодовольством, и коротко клюёт его поцелуем в уголок губ. Дилюк улыбается в ответ, возвращая подаренную ласку. — Разве что немного. — Он обнимает Кэйю со спины, сцепляя пальцы замочком у него на животе, укладывает подбородок на плечо. Пытливым взглядом уже без малейшего намёка на ревность оглядывает блондинчика, растёкшегося на стуле напротив. — Новый друг? Познакомишь нас? — Кавех! — Блондинчик приветливо машет рукой, представляясь сам, и знакомым беспардонным движением так по-кэйевски утаскивает с барной стойки один из заказанных Дилюком коктейлей. — Кай танцует как боженька! Я будто бы постановку от и до только что откатал. Дилюк удивлённо выгибает брови. — Тоже из балетных? Кавех сияюще улыбается и кивает, делая глоток из бокала. Кэйя, извернувшись, утаскивает с барной стойки второй. — Прикинь, Кави из Сумерского национального, — с улыбкой говорит он, неудобно повернувшись к Дилюку и заглядывая ему в глаза через плечо. — Они приехали на гастроли с «Гробницей Царя Дешрета», ну, помнишь, я афиши показывал. Мы с ребятами хотели сходить, но премьеры наложились, а на позже билетов уже не было. Вот тоска. Последнее он говорит, уже обращаясь к Кавеху и, видимо, Хайтаму — Дилюк действительно вспоминает афиши и его утончённое, с застывшей на нём маской королевского величия, лицо на них. На выступление театра «Зубаира» они и правда собирались сходить всей толпой, там обещало быть что-то интересное, но собственное выступление никто не отменял, а потом уже стало не до того. Но вот же, как, оказывается, тесен мир в целом и Мондштадт в частности, несмотря на то, что давно уже разросся до крупнейшего мегаполиса в Тейвате. — Да это что! — будто бы читая его мысли, соловьём заливается Кави, всплескивая руками и чуть не разбрызгивая свой-чужой коктейль себе на джинсы и хмурому Хайтаму на пиджак. — Мне Кай сказал, что ему лет пять назад контракт от «Зубаира» предлагали, Тами, прикинь! Я ж в этот год как раз в труппу попал, вот блин, жалко, Кай тогда не смог, а так мы бы вместе уже столько лет на одной бы сцене! Вот круто было бы, ну скажи! Кэйя плечами пожимает, улыбаясь смущённо. Контракт и правда был, перед злополучной премьерой аккурат, и из-за контракта же они с Кэйей тогда и поругались — Дилюк в Сумеру отпускать свою первую тогда ещё любовь не хотел до криков и злых слёз, — и вон как оно всё в итоге вышло. Не сказать, что Дилюк жалеет — разве что о том, что Кэйе за четыре года настрадаться пришлось, — зато теперь вот они, как неразлучники, навеки вместе, пока только друг перед другом поклявшись, а через две недели — перед лицом Селестии и всех архонтов, сколько их ни есть. А уж уедь Кэйя тогда в Сумеру, кто знает… — Да не факт, — ворчит из своего угла Хайтам. Кави дуется, снова наново всплескивая руками. Вздрагивает в объятиях Дилюка Кэйя, давя тихий смешок, а сам Дилюк сперва думает, что ненароком последнее вслух обронил, когда Хайтам продолжает: — Не факт, что тебя бы, Кавех, взяли, будь у них подписанный контракт с Кэйей на руках, — чеканит он, невозмутимый и холодный, как вековые лиюэйские скалы. — Я в газетах читал и видео вроде даже смотрел. Твой Кай самородок танцевальный, вот и на кой бы ты в театре тогда был нужен, с такой-то примой. И на какое-то мгновение Дилюку от услышанных слов становится неловко жуть. В надвинувшейся молчанке отчётливо слышно гремящие на танцполе басы и звон, с которым разбивается выпавший у Кавеха из рук полупустой бокал. — Дурак. Скотина, — тихим дрогнувшим голосом возвещает Кавех, и со стула его в ту же секунду словно сдувает на танцпол. Кэйя, опалив притихшего Хайтама острым взглядом, срывается за ним. Дилюк вздыхает. — Дурак, — повторяет он за Кави, и Хайтам, поднявший на него деланно невозмутимый взгляд, поджимает губы, но возражать не спешит. — Кой чёрт гадости говорить тому, на кого хочется смотреть так? Хайтам не отвечает, хотя во взгляде за деланным безразличием сквозит вина. — Мой тебе совет, — качает головой Дилюк, чувствуя себя немножечко не компетентным в вопросе отношений, с учётом всего, что он сам когда-то наворотил, и настолько же не в праве какие-либо советы раздавать, но при этом в кои-то веки утешенным что ли тем фактом, что, кажется, в мире нашёлся человек, чей эмоциональный интеллект даже ниже, чем у него самого, а это что-то да значит. — Если человек тебе дорог, то стоит всё-таки прилагать усилия, чтобы не быть для этого человека мудаком. Да, банально, но поверь мне, ты не захочешь на своей шкуре прочувствовать последствия, которые обязательно выльются из такого мудачества. Хайтам не выглядит убеждённым, но Дилюк, бросив взгляд на танцпол и быстро отыскав там Кэйю, пытающегося расшевелить уже не слишком охочего — хотя оно и понятно, — до веселья Кавеха, каким-то неведомым чувством понимает, что хочется его дожать. Бездна его знает, ради чего. Уж точно не ради Хайтама самого — Дилюк впервые в жизни встречает настолько же непробиваемого человека, как и он сам, и это, заставив посмотреть на себя со стороны, оставляет не лучшее впечатление, — но, наверное, ради Кэйи. Что Хайтама, что Кавеха, конечно, они оба знают вот совсем ничего, но почему-то Дилюку кажется, что для Кэйи это всё важно, а ради Кэйи он готов на многое. Даже заделаться временно диванным психологом и советчиком в плане отношений. Поэтому следующими словами он старательно и целенаправленно жестоко в какой-то степени выбивает почву у Хайтама из-под ног. — Ни ты, ни Кавех твой в балете не навечно, — говорит он, чувствуя себя немного по-дурацки со своими прописными истинами, но иногда, наверное, и прописные истины стоит говорить в лоб. Особенно таким непроходимым упрямцам, как он сам, не видящим дальше собственного носа и собственных же тараканов в голове. — Настолько не навечно, что в любой день, в любой момент буквально, стоит только оступиться, и красивая картинка может расколоться, да так, что потом уже не соберёшь. Хайтам хмурится — по его лицу с не особо выразительной мимикой не очень видно, но Дилюк привык видеть похожее лицо в зеркале и примерно понимает, что за этой малоподвижной статикой может скрываться. — Сегодня ты говоришь ему очередную гадость, а завтра он, загнавшись после твоих слов и надумав себе Бездна знает чего, перенервничав, срывается с поддержки и ломает ногу так, что ещё четыре года вынужден учиться не просто танцевать заново, а хотя бы ходить, не рыдая с каждым шагом от того, как ноет после операции бедро, куда заботливый хирург вшил фиксирующий металлический штифт, — говорит он, не отводя взгляда от пронзительных зелёных глаз. — И именно тебе потом всю жизнь в его заплаканные глаза смотреть с осознанием, что это всё твоих рук дело и твоего поганого языка. Не будь, как я, и начинай-ка ценить своего Кави до того, как сломал ему карьеру и жизнь, а не после. Потому что после ты себя возненавидишь. И в этих словах, наверное, что-то есть. Или есть в малоэмоциональном лице Дилюка, потому что Хайтам вздрагивает и переводит взгляд на танцпол, где уже минуту под сменившуюся на медленный танец романтичную мелодию Кэйя, тихо покачиваясь, даже не танцует — баюкает Кавеха в объятиях, прижав его лицо к своей груди. — Блять, — вздыхает Хайтам тихо, но очень ёмко, и Дилюк с его выводами согласен. — Я думаю, ты не этого от жизни хочешь, — говорит он. Хайтам кивает и, встав, отставляет наконец пустой бокал на стойку. — Я этого не просил, но спасибо. Дилюк сдерживается не без усилий, чтобы не ухмыльнуться горько ему в лицо — после того, как у него с Кэйей всё окончательно наладилось, ему самому становится всё труднее и труднее сохранять привычный невозмутимый покер фейс. — Да что уж там, обращайся, — пожимает он плечами. — Иди забирай своего парня у моего и извиняйся, а у нас, ты уж прости, есть ещё и другие, более приятные, планы на вечер, кроме внезапной психологической поддержки. Хайтам не отвечает, но этого и не требуется. Дилюк проводит его взглядом, наблюдает, как мягко он отстраняет Кавеха от Кэйи, как тихо и уверенно что-то говорит — читать по губам Дилюк не умеет, хватит с него и того, что он мало-помалу учится читать по лицу, — а потом медленно, трепетно как-то сжав его ладонь в своей, уводит к дальним столикам на диван. Довольный Кэйя моментально оказывается рядом. Подтекает плавкой ртутью под бок, ныряет в объятия, обдавая терпким запахом пота и сладковатым алкогольным душком. Улыбается и звонко чмокает Дилюка в щеку. — Ну и как тебе в роли психотерапевта? — шепчет жарко в ухо, вжимаясь в Дилюка носом, губами, лбом и вообще всем лицом, влажным от пота и таким обжигающим, будто бы у него началась горячка. — Помог мальчикам? Теперь можешь помочь и мне. И Дилюк молчит, что «мальчикам» так-то не меньше лет, чем им самим, как молчит о ревности и о том, как неправильной какой-то болью под рёбрами отзывается в нём эта странная, сиюминутно возникшая вдруг у Кэйи трогательная забота о Кави, абсолютно незнакомом и вошедшем в их жизнь так же мимолётно и легко, как, Дилюк в этом уверен, он её и покинет. Потому что Кэйе это важно. Потому что в каждом его жесте, в улыбке, в жарком дыхании на ухо читается немое «спасибо», такое же невысказанное, как и то, что у Дилюка на душе. — Конечно, помогу, — улыбается он в ответ, жестом всепоглощающей нежности ловя Кэйины ладони в свои и поднося к губам для поцелуя, невыносимо трогательного и невероятно невинного. Настолько, что Кэйя, разгорячённый и возбуждённый до мурашек, кусает губы и замирает, глядя на него отсутствующим томным взглядом. — Идём в кабинку в туалет. Сейчас. Срочно, — шепчет он требовательно и жарко, тоном, не приемлящим возражений, и Дилюк улыбается шире. — Идём, — говорит он просто, привлекая Кэйю, в противовес его же словам покорного и ведомого, к себе за талию, — но только не в кабинку, я нам такси сейчас вызову. — И добавляет, хотя Кэйя, кажется, даже не думает возражать: — Хватит с этого клуба секса на сегодня. Дома на простынях потанцуем.