Па-де-де

Когда Кэйя заканчивает с последними документами, на улице уже темень тёмная — в ноябре солнце садится рано, да и кабинет окнами выходит на восток, — и от унылого полумрака комнаты становится на мгновение как-то тоскно. Кэйя снимает очки, устало трёт переносицу пальцами, откидывается на спинку кресла. Бедро покалывает знакомо лёгкой болью, но Кэйя знает, что это так, ерунда — немножко переутомился за день, мотаясь по делам и по несколько раз переделывая проклятые налоговые декларации для Ордо, — это можно стерпеть. Это решается легко: нужно только пересилить усталость и не по возрасту дурацкое желание заснуть прямо здесь, в кресле домашнего кабинета, дойти до их с Дилюком спальни, — а лучше сперва в горячий душ, — и намазать проклятущий шрам согревающей мазью. Или попросить Дилюка — он никогда не откажет, а от аккуратных, бережных касаний его ладоней боль, кажется, уходит как по волшебству, и мази никакой не надо. Гораздо хуже, когда бедро и, кажется, вся нога разом ноют на погоду — эту гадость никакими мазями и волшебными ладонями Дилюка толком не унять. В такие дни Кэйя чувствует себя абсолютно разбитым и старым, даже старше господина Чжун Ли, и единственное, чего ему хочется — выпить снотворного и, скрутившись клубочком, переждать, пока не наступит спасительный сон. А ведь ему ещё даже не сорок — вот-вот должно быть только тридцать пять. Кэйя вздыхает на невовремя нахлынувшие гадкие мысли и чуть съезжает на кресле вниз, устраиваясь с меньшим неудобством для бедра и усиленно торгуясь со здравым смыслом за несколько лишних минут отдыха перед походом в душ. Дела в школе изматывают, особенно когда приходит время осенних проверок и работы с документацией. В такие моменты Кэйя малодушно думает, что лучше бы ему тогда было не идти на поводу у Дилюка — танцевать в кордебалете до старости кажется ему меньшим злом, чем заполнение абсолютно бесполезных, но с точки зрения нездорового бюрократизма столь же абсолютно необходимых отчётов, смет и прочей макулатуры. Хотя Кэйя покривил бы душой, если бы сказал, что не рад быть здесь и сейчас. Именно в этом настоящем, как результате именно этого прошлого. Потому что, оглядываясь назад, на почти десять лет со времён окончания академии, Кэйя не собирается обманывать ни себя, ни любого другого, пожелавшего бы вдруг спросить — если бы у него была возможность, если бы Бездна, Селестия, да хоть все архонты вместе взятые дали бы ему шанс — переиграть всё по-другому, согласился бы он? Кэйя знает ответ. Как и знает то, что ответ навсегда останется неизменным. Он никогда не пожалеет. Он никогда не жалел. Ни о чём. Когда десять лет назад они с Дилюком наконец сыграли свадьбу, всё было немножко зыбко — неясно и самую малость пугающе: мечтать и говорить о том, что вся жизнь ещё впереди, легко, но ведь эту жизнь ещё нужно построить. Когда они выходят из собора — счастливые и сияющие молодожёны в одинаковых стильных костюмах, каждый с цветком лилии в петличке, и на камеру позируют, с широкими улыбками показывая руки с парными кольцами в объектив, — они не думают, что может быть — и обязательно будет — тяжело. Дилюк подхватывает Кэйю на руки, как принцессу, кружа по площади. Кэйя, изображая карикатурную счастливую невесту, повернувшись спиной к посмеивающимся друзьям, бросает в толпу маленький аккуратный букетик светяшек — прямо в руки растерянному, но ощутимо довольному Аяксу. — Срочно собираемся в Сумеру, любимки мои, — смеётся он заливисто, тиская в объятиях Люмин с Итэром, — будем жениться по обрядам пустынников. — У них многожёнство разрешено, — поясняет недоумевающим друзьям Хоффман, и все разражаются новым приступом смеха, когда Роза участливо хлопает Аякса по плечу, приговаривая: — Не волнуйся, ты хоть и будешь самой младшей и глупенькой, но зато любимой женой. После — небольшой праздник в «Доле ангелов»: семейный ресторанчик Рагнвиндров с лёгкой руки Крепуса отдан им в безраздельное пользование до самого утра, но Кэйя с Дилюком не дожидаются даже вечера — оставив друзей праздновать вместо них их же свадьбу, вызывают такси и едут домой. Аякс вдогонку им смеётся и шутит про первую брачную ночь. Квартира — свадебный подарок Крепуса же — встречает их тишиной и уютом: Дилюк лично покупал сюда мебель, а Кэйя, как выразился он сам, облагородил и придал особый стиль — выбрал гардины, ковры, украшения — те самые бесполезные безделушки, которые вдыхают в пустующее помещение жизнь и делают из него дом. Дилюк тогда поспорил с ним, заявил, что дом для него не там, где на полочках красиво расставлена разная хрень, а рядом с Кэйей. Кэйя не нашёл, что возразить, потому что он в общем-то думал так же. — А мой дом рядом с тобой, — сказал он тогда, и сейчас, оглядываясь на прожитые вместе годы, опять сказал бы то же самое, потому что за десять лет ничего не изменилось. Его дом там, где Дилюк. Рядом с ним. И все эти десять лет так было. Тогда ещё, сразу после свадьбы, они, правду говоря, толком не задумываются — впереди гастроли: «Журавль» с помпой прогремел в Мондштадте, собирая овации зрителей и похвалы балетных критиков, и теперь на очереди был длинный список из городов и стран — Ли Юэ, Сумеру, Фонтейн, Инадзума и Снежная. Кэйя в виду полученной травмы все постановки без перерыва откатать не мог, нагрузка на ногу не позволяла. Господин Чжун Ли входит в положение, и через раз их с Дилюком сменяют Мона с Аяксом, но даже такими темпами времени остановиться и сделать вдох, подумать и взвесить, остаётся едва ли. В редкие свободные часы между постановками, городами и странами они предпочитают не думать, а жить — Дилюк водит Кэйю на прогулки, мягко держит за руку, прохаживаясь с ним по набережной Ли Юэ или под сакурами Инадзумы; Кэйя таскает его в магазины с сувенирными безделушками, скупает кучу всего, казалось бы, без разбора, рассказывает, что и на какую полочку в их квартире он поставит по возвращении, и безостановочно трещит о том, что их карьера только-только началась, а они уже скоро соберут коллекцию памятных вещичек почти со всего Тейвата. Дилюк смотрит на него влюблёнными глазами, улыбается и прощает эту странную и неуёмную тягу к собирательству разного хлама. А дома в Мондштадте их ждёт жизнь. Настоящая, без романтики и без прикрас. Прошедшие гастроли принесли каждому из участников свою крупицу славы и дохода: Аякс с близнецами буквально сразу получили приглашения в труппу Заполярного Театра Оперы и Балета, оставаясь в Снежной, Эмбер осела в сумерском «Зубаире», Мона, Хоффман и Роза вернулись в Мондштадский национальный. Кэйю с Дилюком вместе настойчиво зовёт к себе господин Чжун Ли, обещая обеспечить хорошими ролями и недорогой квартирой на первое время. — Всё для моих звёздочек, — говорит он, мягко улыбаясь янтарными глазами, и отказывать ему сложно — даже не столько потому, что предложение было щедрым непомерно, сколь оттого, что отказывать приходится почти уже другу. — У Дилюка здесь папа и семейный бизнес, — объясняет Кэйя, когда лично приходит на вокзал, провожать господина Чжун Ли. — Мы ведь прекрасно понимаем, что балет и сцена не до старости, Дилюк уже сейчас старается понемногу вникать в виноделие, да и у Крепуса здоровье стало не ахти, не хотелось бы их разлучать. А уехать без Дилюка я не могу. Господин Чжун Ли кивает и уверяет, что понимает. — Моя первая и последняя любовь наотрез отказывалась уезжать из Ли Юэ, и я остался с ней, — говорит он, улыбаясь мягко уголками губ и по-отечески сжимая Кэйину ладонь в своих. — И даже теперь, когда её нет со мной уже больше пяти лет, я знаю, что никогда не покину этих мест. Кэйя тогда смотрел на него и искренне верил, что сможет так же, а жизнь — настоящая и без прикрас, — явно плевать хотела на его веру и подкидывала сюрпризы. В Мондштадский национальный Дилюка готовы были с руками и ногами оторвать, помня успех «Журавля» и диплом академии с отличием. У Кэйи был такой же диплом и успехи такие же, если не больше — почти в каждой из стран, куда они заезжали с гастролями у Кэйи брали с десяток интервью крупные газеты и издания поменьше, — но в Мондштадском национальном отказались его принимать. — Я всё понимаю, молодой человек, — говорил ему директор театра, изображая участие в голосе, но Кэйя не дурак — за участием читалось отчётливое безразличие. — У вас была своя минута славы и свои достижения, но и вы нас поймите. С вашими травмами и физическим состоянием это всё не более чем удача. А на удачу мы полагаться не можем, театр это тоже бизнес. От места в кордебалете Кэйя отказался — гордость взыграла. И тем же вечером дома уже пожалел, расплакался. Метался по квартире, то заламывая руки, то сжимая в отчаянии кулаки, лишь бы не сорваться и не швырнуть ненароком в стенку какую-нибудь из безделушек, привезённых с первых и, как тогда ему казалось, единственных гастролей. Дилюк старался успокоить — ловил в объятия, целовал ласково в лоб и взмокший висок, шептал, что они со всем справятся и во всём разберуться. — Обещаешь? — дрожащим голосом спрашивал его Кэйя, и Дилюк обещал, как мог — убаюкивал на руках, как ребёнка, гладил по волосам и не прекращая шептал: — Всё будет, Кай. Всё у нас будет… у тебя. Мы справимся. Мы такой с тобой витраж соберём… Кэйя всхлипывал и старался верить. Спустя полгода бесплодных попыток устроиться хоть куда, хоть в какой захудалый местечковый театр, на семейном совете было решено попробовать всё-таки с предложением господина Чжун Ли. Дилюк, ясное дело, уехать не мог — Крепусу со здоровьем становилось то лучше, то хуже попеременно, «Рассвет» хоть и был под временным руководством бессменного исполнительного директора Эльзера, но и от Дилюка временами требовалось присутствие для безболезненного введения во все внутренние дела винокурни, да и неустойка за разорванный контракт с Мондштадским оперным неприятно ударила бы по карману, — и Кэйя, скрепя сердце, уехал один. Господин Чжун Ли сдержал обещание — ему выделили небольшую уютную однушку недалеко от театра и к началу первого его сезона сразу же назначили на главную роль. Кэйя честно старался быть благодарным за это и жить счастливо. Первое получалось на ура — он действительно был благодарен за тот шанс, в котором ему отказали все вокруг, кроме Чжун Ли, и на репетициях выкладывался по максимуму, никак не давая даже на капельку усомниться в том, что такое доверие ему оказали не зря, а вот второе… Кэйя любил балет, ему нравилось работать с Чжун Ли и его труппой, нравилось в Ли Юэ — прогуливаться по набережной на выходных, гулять в порту, вдыхая запах соли, йода и рыбы, ужинать в маленьких ресторанчиках и уличных кафешках, рассматривать украшения из янтаря и кор ляписа в палатках на рынке, жить, подстраиваясь и вливаясь в оживлённый ритм этого города, — но сердце и душа его были не здесь и каждый день неизменно тянули вернуться обратно. Домой. Не в квартиру, подаренную Крепусом им на свадьбу, а именно домой — к Дилюку. К своей семье. Он, конечно, созванивался с ним каждый день и каждую свободную минуту. Желал доброго утра звонком, завтракал, не бросая трубку, и с телефоном у уха собирался и добирался до работы. Между репетициями строчил неизменно десятки сообщений, рассказывая обо всём и ни о чём, делясь кучей бытовых мелочей — вот фотография булочки, на которую он облизывался битый час во время обеда, но так и не решился купить, потому что нужно следить за фигурой; вот голосовое с нытьём о том, что так не вовремя порвались окончательно его любимые старые пуанты; фото смешной кошки с пятнышком-сердечком на носу, которую он увидел возле книжного магазина, или ракушки-звёздочки, найденной на побережье. Вечерами неизменные видео-звонки. Кэйя улыбается в камеру, Дилюк смотрит в ответ счастливыми глазами, но в их глубине всё равно такая тоска, что даже редкие встречи раз в месяц не спасают. Тогда, дорвавшись, они полдня не вылазят из постели — даже когда первая страсть утихает, просто лежат друг на друге, взмокшие, запыхавшиеся и в буквальном смысле затраханные, шевелиться не хочется, даже мыслей в голове за блаженной пустотой не проскальзывает ни одной, кроме — не хочется друг друга отпускать. — Будь моя воля, — едва ворочает языком измотанный Дилюк, прижимая к себе такого же безмерно уставшего и разомлевшего Кэйю и едва находя в себе силы, чтобы гладить его ладонью по обнажённым потным лопаткам и вдоль по спине, — если бы я мог, я бы никогда тебя не отпускал. Лежал бы так с тобой вечность. И Кэйя понимает его, как никто другой. Когда тебе всего двадцать пять, а твоя любовь живёт за сотни километров от тебя, невозможность коснуться чуть ли не сводит с ума. И ни звонки, ни их жалкие попытки заняться сексом по телефону не помогают. В их первый раз всё начинается ладно — Кэйя устраивается на кровати, поставив на стуле напротив ноутбук с запущенным скайпом, долго укладывается и изворачивается так, чтобы Дилюку было видно всё — его широко раскинутые ноги, согнутые в коленях, подрагивающий от возбуждения член, пальцы, растирающие прохладную вязкую смазку между ягодиц, и то, как они проникают внутрь, растягивая, раскрывая его на камеру, — он жарко дышит в телефон, прижавшись к нему щекой, шепчет что-то, почти не отдавая себе отчёт — то ли просит прикоснуться, то ли говорит, как ему хорошо, представляя вместо собственных пальцев Дилюка там, внутри, — а потом ловит вдруг взгляд Дилюка на экране, его потемневшие глаза и искусанные губы, и прикоснуться к нему по-настоящему хочется так сильно, так невыносимо, что вечер заканчивается безобразной истерикой, слезами и всхлипами, и тщетными попытками Дилюка успокоить его через экран и расстояние. В следующие разы обходится без слёз, но безумная тоска не проходит. Всё чаще в разговорах проскальзывает болезненно-печальное «скучаю», всё сильнее рвётся друг к другу сердце и ноет в груди. У Кэйи временами валится всё из рук, элементарные движения и поддержки получаются из рук вон плохо, и он извиняется перед нынешним своим партнёром, а вечерами в душе трёт мочалкой плечи и бока, где касались его чужие руки — через футболку, конечно, но эти фантомные касания, кажется, оставляют на коже грязные отпечатки, проходя сквозь ткань, а ещё они не похожи на Дилюка и его руки, и Кэйя раз за разом накручивает себя до ощущения, будто бы он Дилюку этим изменяет. Потому что танец для него даже интимнее, чем постель, а Дилюк не касался его в танце уже так давно… Кэйя временами рвётся к нему на премьеры — не станцевать вместе, но хотя бы смотреть с первого ряда в зале, жадно всматриваться в любимое лицо, освещённое софитами, как божественным светом, — но Селестия словно бы смеётся, и премьеры совпадают, как назло, оставляя Кэйе и Дилюку довольствоваться записями и трогать пальцами экран, поставив на паузу, изучать ломкую фигуру в цилиндре слепящего света на широкой сцене. Промаявшись в таких отношениях на расстоянии без малого год, Кэйя понимает, что больше не сможет, кладёт на стол Чжун Ли заявление по собственному, извиняется и срывается в Мондштадт, как только сезон подходит к концу. Дилюк встречает его россыпью поцелуев по лицу, а после ругается, обзывая Кэйю идиотом за то, что уволился, не предупредив и не посоветовавшись. — Ты же там был примой, ты так этого хотел, — шепчет в искусанные зацелованные губы и смотрит пристально в поблёскивающие упрямыми злыми слезами глаза. — А здесь со мной… Кай, ты же понимаешь, что в Монде ничего этого не будет?! И Кэйя понимает, прекрасно понимает, он не дурак, но даже больше этого понимает, что в Ли Юэ без Дилюка он свихнётся окончательно. — Я справлюсь, — обещает он, скрепляя эту клятву, данную себе самому и Дилюку перед лицом всех будущих невзгод, целомудренным поцелуем в кончик носа. — Ты был уверен, что я справлюсь, год назад, так что поверь в меня ещё раз. Я справлюсь, но только рядом с тобой. Дилюк верит, вздыхает и сдаётся. Всё время межсезонья и все свои усилия Кэйя бросает на поиски работы в Мондштадте. Обивает пороги театров по второму кругу. Пытается убеждать и давить былыми заслугами. В Мондштадский национальный театр оперы и балета не идёт принципиально, позволив себе эту маленькую слабость — уж если приходится унижаться, то пускай он хотя бы сам выберет, перед кем. Выписка из медкарты неизменно перевешивает каждый раз, и Кэйя получает отказ за отказом, почему-то упрямо не желая отчаиваться окончательно. Неудачи больно бьют по собственному эго и гордости, но Кэйя больше не истерит — слёзы в особо тягостные вечера выходят злые и какие-то горькие, потому что Кэйя запрещает жалеть себя — Дилюку и себе самому, — но жалости почему-то всё равно хочется, и это противоречие съедает его так же болезненно, как и постоянные отказы. От нервов Кэйя начинает курить, и Дилюк, возвратившись однажды поздно ночью с репетиции и застав его на балконе — продрогшего до кости, заплаканного и сжимающего в замёрзших пальцах электронную одноразку, — сначала ругается, потом долго гладит по голове, укутав в тёплый плед и отпоив горячим чаем с успокаивающей настойкой из мяты. Одноразка тем же утром отправляется в мусорное ведро, а Дилюк шантажом и поцелуями выманивает у Кэйи обещание, больше не пробовать. Кэйя клянется и уже сам выбрасывает вторую, купленную про запас и спрятанную в ящике с нижним бельём. Больше саморазрушение Кэйя не практикует, но, видимо, всё в нём — от взглядов и с каждым днём всё ниже и ниже поникающих плеч до кончиков вечно растрёпанных волос, — сквозит подступающим неотвратимо отчаянием, да так, что Дилюк ломается первым. К началу нового сезона, пока Кэйя морально готовит себя к мысли, что с балетом скоро придётся прощаться окончательно, он уходит из дома с самого утра и где-то таскается целый день, возвращаясь только поздним вечером и хмуро предъявляя Кэйе приглашение на работу в Мондштадском национальном в кордебалет, на его, Кэйи, имя. — Ты можешь ругаться, конечно, что гордость и все дела, но смотреть, как ты вянешь, я больше не могу, — говорит он, весь ощутимо подбираясь в ожидании от Кэйя то ли криков, то ли слёз. — Я директору пригрозил, что либо ты в кордебалете, либо я сам уйду нахер, ну, и как видишь, он выбрал первое. Кэйя смотрит на него долгим, зыбким от налившихся в глазах слёз, взглядом и заключает в объятия. — Не буду я ругаться, дурашка, — выдыхает почти неслышно куда-то в основание шеи. — Спасибо. В Бездну гордость. Следующий сезон Кэйя начинает в кордебалете. Среди собратьев по несчастью находятся знакомые лица — бывшие однокурсники, которым не хватило то ли умений, то ли напористости, то ли и того и другого одновременно, чтобы пробиться куда-то выше, — но Кэйя и среди них как будто бы чужой. У него есть всё — и даже своя минута славы длиной в два года была, — кроме здоровой правой ноги и зрячего правого глаза, и, казалось бы, это должно их с ним уравнять, но отчего-то не получается. В кордебалете Кэйя выделяется. Отличается, как натуральная жемчужина среди искусственных, и это возводит между ними какой-то незримый водораздел. Общаются нормально с ним только Роза, Хоффман и Мона. Ну и ладно, Лоуренс ещё, которого, судя по всему, та самая первая афиша «Журавля» впечатлила в своё время настолько, что он до сих пор не остыл. Это немного, но достаточно, чтобы Кэйя снова почувствовал жизнь и действительно ожил. В конце концов, он знал, что так будет, ещё когда восстанавливался в академии, и, если посудить, Селестия и так дала ему уже несоизмеримо больше, чем он готов был взять. Не будь Кэйя истинным каэнрийским безбожником, он бы даже сказал ей спасибо, но нет, он не скажет. Вместо этого Кэйя каждый день благодарит Дилюка, который — ладно, — сперва сломал его, а теперь всегда рядом, заботливо помогает заделывать трещинки и сколы своей любовью, верой и поддержкой. Это лучший клей, и Кэйя знает, что больше не сломается, пока в его жизни есть Дилюк. А остальное приложится. Его не расстраивает первый сезон без главных ролей. И второй. И третий. Он добросовестно отрабатывает все свои коды в кордебалете, вкладываясь в каждый шаг и каждый танец так, как если бы это была ведущая партия. Лоуренс спрашивает у него иногда, не хочется ли ему большего, и Кэйя бы соврал, если бы ответил нет. Именно поэтому он не прекращает танцевать. Поэтому упорно тренирует сам все связки, даже те, которые для него не предназначены, игнорируя непонимающие и иногда недовольные взгляды коллег. Поэтому неземным каким-то упрямством спустя три провальных сезона выбивает, зубами выгрызает себе первое маленькое соло. Потом ещё одно и ещё. Потом одну из неглавных ролей. Его лица всё ещё нет на афишах, но имя уже вписывают в программках, и это мизерный, казалось бы, но прогресс. А потом нога начинает его подводить. Кэйе было уже почти тридцать, почтенный возраст для балетных, когда боль начала усиливаться — сперва после интенсивных тренировок всего лишь болело дольше и сильнее, проходя не через несколько часов после отдыха, а дай бог к утру. Неприятно и непривычно, вот только Кэйя упрямый и давно уже хорошо научился терпеть боль. Когда же, заснув однажды с пекучей болью по всему бедру, он утром просыпается с ней и с ней же идёт на репетицию, это становится первым звоночком. Это даже не настораживает — пугает. Кэйя уже знает, к чему всё ведёт, но упрямо пытается оттянуть этот момент. Скоро терпеть просто так, без таблеток, становится невыносимо, и Кэйя втайне от Дилюка закидывается обезболивающими каждый день в дурацкой наивной надежде, что это как-то оттянет неизбежное, как-то поможет. Не помогает. На очередной тренировке нога подкашивается на лёгком, казалось бы, элементе связки кордебалета, бедро, а следом за ним и всю ногу до самого копчика простреливает резкой ослепительной болью до сдавленного крика сквозь сцепленные зубы и сжатых кулаков. Жгучей лавой эта боль поднимается по позвоночнику до самой шеи, как если бы его всего со всей дури пронзили раскалёнными сваями. Обжигает и уже не затихает даже с помощью таблеток. Из репетиционного зала до такси в больницу Дилюк выносит его на руках, потому что Кэйя не то что не может стоять, он сам себя не осознаёт толком от пульсирующей волнами боли от стопы и, кажется, аж до основания черепа. Хмурый доктор осматривает его, отправляет на МРТ и после выносит неутешительный вердикт. С балетом придётся попрощаться. Вспоминая этот момент спустя годы, Кэйя понимает, что не расплакался тогда, когда ему безжалостно объявили про конец карьеры прямо в лицо, только потому, что после лошадиной дозы седативных, влитых в него через капельницу, он даже собственные мысли в голове не воспринимал. Дилюк берёт отпуск в театре, забирает Кэйю домой и не отходит ни на шаг. Первые дни Кэйя в прострации и дурмане от сильнодействующих препаратов принимает всю его заботу с безропотной покорностью — позволяет Дилюку раздевать себя, кормить с рук, носить в душ и туалет на руках. Потом дурман проходит и жизнь становится какой-то бесконечной погоней за моментами редких просветлений: не без боли, — боль теперь не оставляет его в покое ни на секунду, выкручивая суставы и ввинчиваясь шурупом в череп, доводя до исступления и тошноты, — а за жалкие часы, когда боль становится из резкой просто ноющей — по прежнему сильной, но в такие моменты Кэйя хотя бы может сам дышать и держать в руке ложку. Спустя полгода растянувшейся по ощущениям вечностью агонии без видимых улучшений, Кэйя впервые дрожащим и срывающимся в истерику голосом просит Дилюка: — Пожалуйста, убей меня, я больше не могу. Дилюк пугается, бледнеет, и всю ночь до самого утра сидит рядом, не отпуская его руку. Кэйя не уверен, за вспышками и волнами боли, только слегка притуплённой очередным уколом, он с трудом разбирает даже собственные мысли, не то что чужие слова, но сбивчивый шепот врезается в память, пробивается даже сквозь пелену боли. — Кай, родненький мой, потерпи немножко. Всё будет хорошо. Тебе станет лучше. Я что-нибудь придумаю, только потерпи!.. И Кэйя действительно терпит. Кажется, только этот шепот и тёплые пальцы, нежно поглаживающие его ладонь, придают ему сил. А на утро Дилюк начинает хождение по врачам. Хождение по мукам, хочется назвать это Кэйе, потому что врачи и клиники сменяются одна за другой, а боль остаётся всё та же, но Кэйя терпит. Кэйя сжимает зубы и кулаки, Кэйя упрямо старается превозмогать то, что всё время до этого, казалось бы, не мог, откуда и силы берутся. Он пытается одеваться сам, сам есть и делать все процедуры в ванной, даже заставляет себя садиться в кровати, хотя от этого боль из ноги быстро перетекает в поясницу и позвоночник, а после растекается по затылку мигренью. От боли тошнит и кружится голова, но Кэйя заставляет себя сидеть, дышать и есть, отвлекаться на книги — хотя порой держать в руках даже самый лёгкий томик кажется неподъемной ношей, а слова расплываются перед глазами, не давая уловить смысл, — кино или разговоры с гостями, которые с недавних пор не переводятся в их доме. Дилюк, должно быть, успевает проговориться кому-то из друзей о том, что в приступе отчаяния просил у него Кэйя, и теперь рядом с ним непременно кто-нибудь есть. Заботливая Аделинда, пытающаяся утешить его любимыми блюдами. Осунувшийся от переживаний и как-то резко постаревший Крепус. Беспокойный Хоффман или Мона, заглядывающая Кэйе в глаза с нескрываемым участием. Бледная Роза, непривычно плохо скрывающая за маской ледяного спокойствия и уверенности то, насколько сильно она испуганна творящимся с ним. Из Снежной в спешном порядке даже приезжают Аякс с близнецами. Кави звонит ему по скайпу, рыдает в голос, размазывая потёкшую тушь по лицу, и рвётся приехать, но у него премьера и хмурый бледный Хайтам за спиной, который с силой сжимает его плечо и обещает потом, к концу сезона непременно. Кэйя плачет, кусает губы, злится на собственную слабость, но упрямо заставляет себя улыбаться им сквозь слёзы, говорить и жить. Скоро приходит осознание, что в Мондштадте им не смогут помочь — все врачи, к кому с таким маниакальным усердием обращается за помощью Дилюк, только разводят руками, — и теперь уже он сам настолько близок к отчаянию и истерике, что успокаивать и убеждать его в обратном приходится Кэйе. — Это неправильно! — шепчет он, уткнувшись лицом в одеяло на животе у Кэйи и тщетно сдерживая рвущиеся наружу слёзы, пока его потускневшие от переживаний волосы ласково перебирает худенькая Кэйина ладонь. — Неправильно. Это я должен быть сильным. Я должен тебя убеждать… Почему всё так неправильно? Почему я ничего не могу сделать, Кай? Когда отчаяние опять достигает какого-то запредельного воистину диапазона, в Мондштадт приезжает господин Чжун Ли. Долго ругается на то, какие они оба глупые, вредные и скрытные, возмущается тем, что никто ничего ему не сказал сразу, и даёт контакты чудо-доктора. — У меня самого на закате танцевальной карьеры были проблемы с коленями, такие, что от боли готов был на стенку лезть, — уже спокойнее доверительно сообщает он, знакомым отеческим жестом поглаживая Кэйю по предплечью. — Если бы не Бай Чжу в своё время, я бы сейчас не главным хореографом театра «Хэюй» работал, а стал бы хромоногим пенсионером в свои тогда неполные сорок пять. Так что сначала проконсультируйтесь у него, а потом уже отчаивайтесь себе на здоровье, умирайте, или что вы там собрались делать, если он, конечно же, даст вам на это добро. Доктор Бай Чжу, ясное дело, на отчаяние добро не даёт. — Чуть запущено, но не критично, — уверенно убеждает он их, когда Дилюк с горем пополам доставляет Кэйю к нему в Ли Юэ. — Работы будет много. Нужна операция. Восстановление займёт год минимум, и будет нелегко, но если вы готовы постараться, результат гарантирую. Кэйя с Дилюком готовы — а что им ещё остаётся? — и погоня за жизнью без боли продолжается. Операция проходит без осложнений. Кэйя, тяжело отходящий от наркоза, первое время не может перестать улыбаться сквозь слёзы — теперь уже радости, — потому что впервые за долгие полгода ему не больно целых несколько дней. Правда боль потом возвращается, но она снова ноющая и не такая сильная, на грани терпимого, и Кэйя, готовый на радостях вскочить уже сейчас, теперь уже изнывает от того, что Бай Чжу строго наказывает ему лежать пластом и по возможности даже не шевелиться лишний раз, — запрет делать хоть что-либо активное, кроме чтения, разговоров и приёмов пищи, изводит его сильнее, чем необходимость пользоваться уткой для того, чтобы сходить в туалет. Когда после очередного осмотра Бай Чжу сообщает, что пора переходить к следующей фазе лечения, Кэйя готов расплакаться от облегчения и тут же его расцеловать. — Я бы не радовался на вашем месте раньше времени, — качает головой Бай Чжу, назначает новые препараты, отправляет Кэйю на массаж и физиотерапию, но он явно знает Кэйю недостаточно хорошо. Когда ему разрешают пересаживаться с опостылевшей кровати в инвалидное кресло, Кэйя от радости чуть не кричит, и даже болезненные процедуры по разработке мышц и суглобов его не пугают — знаем уже, проходили. По коридорам клиники Кэйя в своей коляске гоняет, как шумахер, распугивая пациентов и медсестёр, и даже перейдя на костыли со временем, кажется, не ходит, а носится буквально чуть не бегом, даже несмотря на боль. Бай Чжу смотрит на него с затаённой гордостью в глазах и с улыбкой говорит, что никогда ещё у него не было такого великолепного упорного пациента. Когда даже раньше отмеренного им срока Кэйя покидает клинику с лёгкой остаточной хромотой, почти не опираясь на трость, Бай Чжу пожимает ему руку на прощание и смеётся, что по мотивам такой исключительной жизненной истории вышел бы неплохой мотивационный фильм, а Кэйя мог бы с лёгкостью преподавать на курсах личностного роста. Кэйя отмахивается, но фраза, сказанная в шутку, падает в благодатную почву, и когда Дилюк предлагает ему действительно открыть курсы — только не инфоцыганские тренинги по превозмоганию себя и преодолению проблем, а по специальности, балетные, — Кэйя соглашается, не раздумывая. С тех пор уже как пять лет беспокоит его в большей степени боль от неправильно заполненных налоговых деклараций и после разговоров с не в меру скандальными и ретивыми родителями учеников, чем многострадальное бедро. Если только оно не ноет на погоду, но что ж поделаешь — с этим Кэйя готов смириться, как с меньшим из зол. Тем более, что в такие дни можно с чистой совестью плюнуть и на декларации, и на склочных, вечно недовольных родителей, не торгуясь с собственным чувством ответственности и желанием всё делать идеально. Спасибо Селестии, или кто там пишет все эти замудрёные жизненные сценарии. На столе коротко пиликает оповещением мобильник, и Кэйя, чуть нечаянно не соскользнувший из размышлений и воспоминаний в сон прямо тут, на кресле за столом, с тихим стоном выпрямляется и трёт слипающиеся глаза. Недовольно косится на вспыхнувший ярким светом в окружающем мраке экран. Телефон услужливо напоминает ему, что уже, оказывается, полночь, и двадцать девятое ноября только что сменилось тридцатым. «А вот и тридцать пять. С днём рождения меня», — думает Кэйя, зевая в ладонь, и уже думает вставать и отправляться в душ, когда в дверь кабинета тихонько скребутся. — С днём рождения, па! — маленьким вихрем влетает в распахнувшуюся резко дверь ни капельки не сонный радостный Бенни — надо же, паршивец, а когда Кэйя пару часов назад заходил к нему в комнату сказать спокойной ночи, он очень правдоподобно притворился, что уже давно спит и видит десятый сон. Он подбегает ближе, на ходу звучно вшибаясь коленкой в угол стола, кладёт на стол перед ним по-детски криво, но умильно нарисованную открытку и тут же забирается к Кэйе на колени и в объятия. В дверном проёме, привалившись плечом к косяку, останавливается Дилюк. — С тридцатипятилетием тебя, звёздочка, — улыбается он, и Кэйя не успевает возмутиться тому, что его любимые, но такие упрямые мальчики опять не послушались его, когда он велел лечь спать пораньше, потому что Дилюк оказывается рядом слишком быстро и целует слишком крепко, ничуть не стесняясь фыркающего на «телячьи нежности» Бенни, и напрочь выветривая этим поцелуем все мысли из Кэйиной головы. Кроме одной. Здесь и сейчас, именно в этом настоящем, как результате именно этого прошлого, Кэйя настолько счастлив, что даже страшно.