Па-де-де

Дилюк заваливает Кэйю спиной на кровать, как только они входят в спальню и захлопывают дверь. В спину тут же впивается острым уголком забытая на постели ещё утром книга — это Дилюк неожиданно открыл в себе «на старости лет» страсть к похабным романчикам издательского дома «Яэ», — и Кэйя шипит сквозь зубы, ерзая под придавившим его сверху телом. Книжка, зараза, тычется своим уголком аккурат в поясницу, и Кэйя, тщетно пытаясь как-то без рук вытолкать её из-под себя, елозит на месте, выгибается и, кажется, добивается только того, что проклятый уголок теперь колет прямо в голую кожу, задрав повыше домашнюю футболку. А ещё, зажатый между их телами, неожиданно быстро и крепко встаёт по стойке смирно возбуждённый член. Член Дилюка тоже ощущается явно сквозь мягкие спортивные штаны — большой и твёрдый, он больно давит на пах и с каждой новой попыткой вытолкать всё же из-под спины безднову книгу становится всё твёрже и твёрже. Он бы воспользовался руками, конечно, но руки ещё с первой секунды в надёжном плену — Дилюк, стоит им упасть на кровать, сразу же переплетает их пальцы, сцепляя в замок. Кэйя вздыхает тяжко, подаваясь губами в очередной умопомрачительный поцелуй, и уже готов бы и нахрен забыть про книгу — можно подумать ему впервой в порыве страсти кувыркаться с мужем на всяких не сильно предназначенных для секса поверхностях, — но книга в очередной раз смещается куда-то в сторону, утыкаясь в ягодицу, Кэйя двигает ногой в попытке сдвинуть её ещё, выворачивает бедро и… — М-мм блять, святые архонты! — стонет он сдавленно сквозь зубы прямо в очередной поцелуй, когда бедро со всей дури сводит острой судорогой. — Это тебе так хорошо со мной? — посмеивается сверху Дилюк, новым поцелуем слюнявя ему шею, и Кэйя с трудом сдерживается, чтоб не закатить глаза. — Это меня вместо тебя сейчас удовлетворит твоя блядская книга, — шипит он, освобождает правую руку и наконец достаёт из-под задницы проклятый роман, с нескрываемым удовольствием отшвыривая его куда-то под кровать. — Какого чёрта ты не покупаешь мягкие обложки? — Но ведь твёрдые лучше, — улыбается Дилюк, абсолютно точно не чувствуя в себе вины и не демонстрируя раскаяния. Он приподнимается над Кэйей на локтях, отрываясь от его шеи, и теперь смотрит прямо ему в глаза, одной рукой осторожно убирая растрепавшуюся чёлку с Кэйиного лица и ласково поглаживая висок и щёку под правым невидящим глазом. — Всё лучше, когда твёрдое. И господи, это настолько мерзкий пошлый подкат в стиле раннего Аякса, что Кэйя чувствует, как позорно краснеет всем лицом и даже, кажется, шеей от ставшего вдруг ещё более сильным и резким возбуждения. Основанием шеи проходятся лёгким покалыванием мурашки, а из зацелованных губ вырывается хриплый вздох. И какой дурак сказал, что когда тебе глубоко за тридцать, ты уже десять лет как замужем и у вас есть тринадцатилетний приёмный сын, то у вас с мужем не может быть такого же яркого секса, как в двадцать пять. Дилюка хочется до звёздочек перед глазами, в паху тянет от желания, поджимаются пальцы ног, всё тело, кажется, горит, — так хочется, чтобы до него дотронулись и приласкали, — а от сладкого предвкушения внутри всё пульсирует и сжимается судорожно, уже готовое, растянутое и влажное от свежей смазки. Но и прощать проклятущую книгу, от которой наверняка на коже поясницы останется яркая царапина, Кэйя не собирается, уже сколько раз ведь говорил не разбрасывать по кровати всякое барахло… План в голове рождается сам собой, по-детски какой-то глупый и мелочный, но ничего получше закипающим от возбуждения мозгом уже не придумать, ну и плевать. — Ну не всё, скажем так, — ухмыляется Кэйя и, игриво лизнув Дилюка в губы, тянется свободной ладонью вниз, чтобы потрогать и обласкать его член через повлажневшую от смазки ткань штанов. — Вот эта твоя часть точно лучше. И сам тут же почти задыхается от возбуждения, когда Дилюк, выгнувшись, резко хватает губами воздух. — О архонт всемогущий, Кай! — стонет он, запрокидывая голову, и Кэйя тут же припадает губами к его кадыку, прикусывая кожу. — А-ах, блять, Кай, пожалуйста!.. — Как быстро меняются твои обращения ко мне, любимый мой супруг, — не по возрасту задорно хихикает он, приспуская, наконец, одежду с бельем с обоих и ловко захватывая оба члена ладонью. — Давай, подвинься немного, разберёмся с этим быстренько. Дилюк ожидаемо в ответ корчит такую недовольную рожу, что Кэйя с трудом сдерживает хохот. — Опять тереться, как малолетки, будем? — вздыхает он, поджимая губы, и Кэйя всё же пырскает смехом. — Ну а что? Когда у нас в последний раз было по-нормальному? Чего ты ржёшь? — Ничего, — продолжая хихикать, пожимает плечами Кэйя и, завалив его с себя на бок, ускоряет настойчивые поглаживания, с нажимом проходясь ладонью от самого низа к головке и обратно. — Просто ты устал, я устал, завтра вставать рано обоим. И, предупреждая твои возмущения, по-нормальному не обязательно значит с проникновением. — Ты звучишь прям как Роза, — фыркает Дилюк, но в ласкающую ладонь отзывчиво подаётся бёдрами, выдыхает хрипло и прикусывает губы. Слипшиеся влажные ресницы красиво дрожат на раскрасневшихся щеках, ходит вниз-вверх кадык под туго натянутой кожей. Кэйя сам сглатывает и подаётся вперёд, проходится влажными поцелуями-полуукусами по ключицам, прикусывает затвердевший сосок. Играть дальше становится труднее. Какое-то время в комнате раздаётся только хриплое дыхание, звуки поцелуев и хлюпанье смазки, потом Дилюк, предсказуемо, сдаётся первым. — Ка-а-ай, — шумно выдыхает он, ловя Кэйю ладонью за подбородок, заглядывает в глаза абсолютно шалым тёмным взглядом, настолько жалобно-умоляющим, что Кэйе трудно сдержаться, и просит, как, кажется, даже в юности не просил: — Ну пожалуйста, Кай, ну давай, а? Ну хочешь ты меня? Или хочешь я сам всё сделаю, ты просто лежи, если устал… И Кэйе, может быть, и хотелось бы помучить его ещё немножко, — сказать что-то вроде того, что он не готовился, а в душ во второй раз идти лень, — но сказать так, значит соврать, потому что Кэйя внутри давно уже влажный и готовый, а они давно ещё договорились не врать — максимум так, недоговаривать, чем Кэйя каждый раз с удовольствием пользуется, а Дилюк, наверное, догадывается, но всё равно каждый раз поддаётся, а потом смотрит глазами влюблённого щеночка, ну и вот как такому отказать. — Если обещаешь потом сам меня вытереть, — сдерживаясь из последних сил, выдыхает он сквозь зубы и заваливается на спину, призывно раскинув бёдра и тяжело дыша. И Дилюк обещает. О, Дилюк хорошо умеет обещать, подкрепляя каждое слово поцелуями, жарким шепотом и ласковыми касаниями. Кэйя готов слушать эти обещания вечно. Кэйя вперёд подаётся, вскидывает бёдра высоко, когда в него входит сразу два пальца — Дилюк горазд прибедняться, конечно, их последний раз «по-нормальному» был дня три-четыре назад, и пальцы по свежей смазке и после недолгой подготовки в душе входят легко и безболезненно, даря ощущение заполненности и какой-то особый кайф от этого. Кэйя стонет в голос, прогибается в спине и сам задирает футболку повыше, открывая грудь. Дилюку намёк дважды повторять не надо. Один сосок сразу накрывают влажные горячие губы, второй сжимают пальцами, легко потягивая и выкручивая, и Кэйя чувствует, как вздрагивает и подбирается его живот. В голове делается потрясающе пусто и легко. Пальцев внутри становится больше — Кэйя прислушивается к ощущениям, к тому, как настойчиво и вместе с тем ласково Дилюк оглаживает его внутри, и как отзывается на каждое такое касание член, подрагивая и роняя на живот около пупка вязкие тягучие капли. Когда очередная волна желания накатывает опасно близко, скручивая внутренности подступающим оргазмом, Дилюк, зараза такая, будто чувствуя это, вынимает пальцы и, приласкав попутно широким движением Кэйю между ног, несильно пережимает подрагивающий член у основания. Кэйя с трудом сдерживает разочарованный стон. — О Селестия, — выдыхает он пересохшими губами, комкая в ладонях сбившееся одеяло. Дилюк целует его в ухо и тихо смеётся туда же, посылая по телу волны мурашек. — Ты немножко ошибся в обращении, — улыбается он, покусывая мочку уха и лениво водя ладонью по члену. Пальцы второй руки скользят вдоль всего тела вниз и опять ныряют в расселину ягодиц, но на этот раз не проникая — только гладят по краям дразнящими движениями, лишь изредка слегка надавливая на сокращающееся кольцо мышц. Спустя несколько минут этой пытки Кэйя готов рыдать вслух, но вместо голоса только хриплый шёпот и сбившееся дыхание. — Бездна, пожалуйста!.. — Если бы мог, он бы это скулил. — М-м, нет, — тихо посмеивается Дилюк и, подцепив Кэйю за подбородок, сперва увлекает в глубокий поцелуй, вытягивая из него последние остатки воздуха и разума, а потом долго смотрит потемневшим жадным взглядом ему в глаза, размазывая большим пальцем нити слюны на покрасневших губах. — Опять неправильно, Кай, — шепчет он, почти соприкасаясь с Кэйей лбами. — Попробуй ещё раз. И Кэйя, загнанный в ловушку в своей же игре и на своём же поле, соврал бы, если бы сказал, что этот проигрыш ему не нравится. — Люк, — шепчет он, с огромным трудом отрывая руку от одеяла и тут же вплетая пальцы в рыжие волосы, щекотно мажущие его по лицу. — Люк! Люк, пожалуйста! Я прошу тебя, Люк, прошу!.. Хватит… И не прекращает шептать, даже когда Дилюк, довольно поцеловав его куда-то под скулой, закидывает обе ноги его себе на плечо, крепко обхватывает чуть выше коленей и входит, наконец, внутрь одним плавным движением до основания. Кэйя задыхается от чувства заполненности, выгибается до хруста, закатывая глаза и распахивая рот. Он всё ещё продолжает звать Дилюка, всё ещё слепо шарит ладонями то по кровати, то по собственным бёдрам и животу, пытаясь дотянуться до него, но, так и не найдя, цепляется руками за спинку кровати у себя над головой и… Кэйе кажется, что он отключается. Он чувствует резкие движения у себя внутри, чувствует, как звонко шлёпаются яйца Дилюка об поджимающиеся ягодицы, чувствует его поцелуи у себя под коленом, мокрое сбившееся одеяло, натирающее поясницу… Собственный шёпот, уже бессвязный, горячный, бредовый — он то зовёт Селестию, то Бездну, то снова Люка, — то просто мычит сквозь зубы что-то невыразимое, захлёбываясь удовольствием и собственными слюнями. В какой-то момент он чувствует ладонь Дилюка, настойчиво оглаживающаю его член. Колючий поцелуй-укус чуть выше колена. Широкую ладонь, с нажимом проводящую по груди и болезненно вставшим соскам. Рык Дилюка, его хриплое дыхание и такое же сбивчивое, скулящее и бессвязное — «Кай… Кай, звёздочка моя! О, Кэйя… Кай! Кэйя, господи». А потом тугая спираль внизу живота распрямляется резко — Кэйя успевает почувствовать и осознать вязкие капли у себя на животе, тяжесть Дилюка, почти упавшего на него сверху и чуть не согнувшего его пополам, — а потом всё затапливает пустота и блаженство, и он может только дышать, тяжело и медленно, пересохшими губами. Телом разливается слабость, безвольно опадают руки и подрагивающие в остаточных судорогах после оргазма ноги. В вязкой тишине и темноте остаётся только собственное дыхание и стук сердца, гулко ухающего где-то под самым горлом. Кэйя закрывает глаза и позволяет себе уплыть. Выплывает обратно он только тогда, когда Дилюк осторожно трясёт его за плечо и просит привстать, чтобы он мог снять с него футболку. Нехотя открывая глаза и сфокусировав взгляд, Кэйя прислушивается к своим ощущениям — он всё ещё немного влажный на животе и между ног, но, кажется, чистый даже внутри, в свежем белье и пижамных шортах вместо испачканных штанов — Дилюк свои обещания сдержал. — Давай, — тихо мурлычет он, поглаживая Кэю по животу, — мне ещё одежду в стиралку нужно закинуть, чтобы утром Бенни личной жизнью папочек не смущать. И Кэйя, недовольно морщась, фыркает, но всё-таки привстаёт: спать в липкой от пота и провонявшей сексом футболке не улыбается и ему самому. Когда переодетый, ласково поглаженный по голове и поцелованный в уголок губ он падает обратно в кровать, Дилюк деловито сгребает в охапку попорченную одежду и полотенце в белесых разводах. Кэйя задумчиво скользит по нему взглядом и громко вздыхает. — Что? — оборачивается на пороге ванной Дилюк. — Полотенце с мельницами? — спрашивает он, подозрительно щурясь и поджимая губы. — Которое мне Хоффман подарил, да? — И, не дождавшись от непонимающего Дилюка ответа, сердито закатывает глаза: — Да твою мать, Люк, ты же знаешь, я всегда им лицо вытирал! — Ну, теперь будешь кое-что другое вытирать, — пожимает плечами Дилюк и шустро сбегает в ванную, пока в спину ему летят беззлобные ругательства и метко брошенная подушка. А потом он возвращается — подбирает подушку возле двери, молча сгребает вяло ворчащего Кэйю в объятия и, затащив под одеяло, укладывается с ним рядом на боку, поцеловав в уголок правого глаза и обняв широкой ладонью поперёк груди. Выключает свет и утыкается носом Кэйе в шею — аккурат в заметно отросшие, чуть вьющиеся от влаги волосы. Выдыхает тихо и спокойно, и Кэйе вдруг становится сонно и хорошо. «Я люблю тебя», — хочется сказать ему, но сил уже нет и голоса тоже, поэтому Кэйя зевает тихо и накрывает тёплую ладонь у себя на груди своей, тут же переплетая пальцы в замочек. И это, кажется, говорит больше, чем тысяча слов о любви.