Молитва о пепле

Окружив себя мирком, тесным и сокровенным Птицекрылом станет моль, если в это поверят

Зонт

С праздника урожая проходит неделя и жизнь возвращается в прежнее русло. Пик не появляется в храме все это время, а Зонт все чаще ловит себя на том, что подолгу смотрит в одну точку, потерявшись в своих мыслях. Стоит лишь ненадолго остановиться, задуматься немного, и не замечаешь, как пролетают минуты. Проповедь проходит, как в тумане. Он что-то говорит, отвечает на какие-то вопросы, кивает, почти не слушая, ловит на себе долгие удивленные взгляды. И поправляет шарф, намотанный на шею. — Настоятель, вы не заболели? — спрашивает кто-то. Зонт, вздрогнув, возвращается с небес на землю. — Нет, — говорит, — я в порядке. Не нужно беспокоиться. — А почему вы тогда вдруг стали шарф носить? Чуть хмурясь, Зонт смотрит на собеседника. Мужчина лет тридцати с небольшим, темные волосы, усы. Как же его зовут? Совсем из головы вылетело. В голове только руки, завязывающие на шее шарф и заправляющие за ухо прядь его волос. В голове только «Я полюбил мужчину». Кого? Кого Пик мог полюбить в этом городе, если местные до сих пор к нему враждебны, если общался он только с ним? — Настоятель? — снова зовет мужчина, то ли знакомый, то ли нет. — А? — Зонту неловко; он улыбается широко, но вряд ли убедительно: — Шарф? Да просто в храме что-то прохладно стало. Мужчина кивает, — однако не похоже, что он поверил, — прощается и уходит. Дело к ночи, храм пустеет. Зонт чувствует одиночество, о котором почти забыл с тех пор, как в городе появился Пик. Это тревожит. Сбивает с толку. Должен ли он привязываться так эгоистично? Может ли ставить свои желания выше возложенных на него ожиданий? Имеет ли право на что-то надеяться? «Вы альтруист, а все альтруисты — идиоты», — так Пик когда-то сказал и, наверное, был прав. Зонт берется за уборку, только чтобы занять чем-то руки и голову, но едва успевает подмести пол, когда входные двери негромко — больше не скрипят — открываются. Ему не нужно оборачиваться, чтобы знать, кто пришел. — Не опоздал? — спрашивает Пик так, будто у них была назначена встреча. Стоя к нему спиной, Зонт автоматически, даже не задумавшись, заправляет за ухо прядь волос. И только после сам себя одергивает. Глупость какая! — Нет, — отвечает Зонт, оборачиваясь, — я думал, ты не придешь. — А я могу? — хмыкает Пик. В руках у него пыльный чемоданчик, подмышкой пара виниловых пластинок. Зонт хочет узнать, зачем Пику такой раритет, а главное — откуда. Но сначала нужно сказать: — Можешь, конечно. Ты не обязан приходить. Пик делает шаг навстречу. — Я знаю. Зонт чувствует, как щурится от улыбки: — Но тебе хочется? — Да. Смотри, что принес, — говорит Пик, показывая немного ободранный и слегка побитый чемоданчик. — Где ты вообще его взял? — Выменял у одной старухи на покрашенный забор, починенное крыльцо и всполотые грядки. И то ненадолго, завтра это чудо техники надо вернуть. Положив чемоданчик на узкую деревянную лавку, он со щелчком его открывает. Зонт заглядывает Пику за плечо. Чемоданчик на поверку оказывается патефоном. Пик не глядя протягивает Зонту пластинки и смахивает с проигрывателя пыль. — Выбирай. Зонт внимательно разглядывает обе пластинки, но они не подписаны, так что он наугад отдает одну из них Пику, а вторую кладет на лавку рядом с патефоном. Пик поворачивает встроенную в корпус ручку, заводя пружину, ставит пластинку и, дав ей раскрутиться, опускает тонарм. Игла скользит по винилу, патефон хрипит, а затем начинается музыка, в которой Зонт узнает потрескивающее звучание венского вальса. Пик протягивает ему руку. «Потанцуем?» — остается невысказанным. Зонт правила танца помнит смутно: одну ладонь вложить в ладонь партнера, вторую — положить на плечо, талию или под лопатку, движения на раз-два-три, спину ровно, плечи назад. Пик несильно сжимает его ладонь в своей и говорит, поймав взгляд: — Веди. Зонт удивленно моргает, шепчет, почему-то боясь разрушить момент громким голосом: — Я? Пик кивает, поджав губы, и признается: — Я не умею. Зонт фыркает. Прежде, чем ответить, он кладет свободную ладонь под лопатку Пика — раз уж ему вести. — Это не сложно, повторяй за мной. Раз, — Зонт ставит правую ногу вперед, — два, — подставляет левую ногу к правой, — три, — переступает правой на месте. Раз, — шаг левой назад, — два, три. Видишь? Все просто. Пик хмуро кивает и на следующее «раз» делает шаг назад, на «два» и «три» переступает с ноги на ногу. Он предельно серьезен. Опустив глаза, внимательно следит за шагами и оттого движения его резкие, скованные. Зонт ведет его плавно, пытаясь заставить двигаться мягче, но Пик все равно шагает так сосредоточенно, будто марширует. Вздохнув, Зонт просит негромко: — Смотри мне в глаза. И это срабатывает как приказ: Пик тут же поднимает взгляд и, словно загипнотизированный, больше не опускает. Сначала подстраивается под счет, а затем, повторяя движения Зонта, Пик безошибочно попадает в такт. Зонт перестает изображать метроном, когда понимает, что Пик уловил ритм и двигается теперь автоматически. Наконец можно танцевать не под «раз-два-три», а под шипящую музыку патефона. Можно обратить внимание на прохладные пальцы, сжимающие ладонь и вцепившиеся в плечо. Можно даже один раз сбиться с ритма от того, как пристально смотрят обсидианово-золотые глаза. Можно совсем потерять контроль и вдруг осознать, что это тебя легко кружат в вальсе, что это тебе нужно повторять за чужими движениями, что это тебе, самодовольно улыбаясь, показывают, как правильно. Но все это — неважно, потому что, закрыв глаза, ты слышишь музыку, от которой все словно бы наполняется светом, и чувствуешь, как тебя мягко и плавно ведут за собой. Патефон замолкает. Одновременно с ним замирают вальсирующие. Рук отпускать не хочется, отходить на хоть сколько-то приличное расстояние — тоже. Хочется молчать, не разрывая зрительного контакта, и слышать, как звенит в тишине все невысказанное. Пик переплетает пальцы их рук. «Карт-бланш, — думает Зонт, — это — карт-бланш». И он, зажмурившись, тянется за поцелуем, и губы касаются губ. И вот теперь всё на своих местах. — Ты не мог влюбиться в кого-то еще, — бормочет Зонт, отстранившись. Пик кивает. — Не мог. — Ты даже ни с кем больше не общался, кроме меня. — Не общался. — И тогда ты говорил обо мне! — О тебе. — А я н-не понял! — Не страшно. — Н-но!.. Голос Зонта звенит от возмущения на самого себя, но успокаивает прикосновение к щеке. У Пика влюбленный взгляд и абсолютно не вяжущаяся с мрачным образом нежность в движениях. — Успокойся, — говорит он, — и давай еще потанцуем. Узнаем, что на другой стороне пластинки. А на другой стороне еще один вальс. Протяжный и напевный, будто о чем-то тоскующий. Его звучание наполняет храм и мешается с запахом полыни. Музыка тянется дольше и дольше, пока наконец не сменяется тишиной. Вечер сменяется ночью.

***

Рассветное солнце зажигает оконный витраж и наполняет помещение светом. Они сидят на узкой лавке. Зонт, положив голову на плечо Пика, смотрит, как, подсвеченная цветными солнечными лучами, в воздухе летает пыль. Стоило бы убраться, но не хочется вставать. Через пару часов придут первые прихожане. Зонт закрывает глаза, позволяя тишине и покою окутать себя раньше, чем с ними придется проститься. Пик вдруг говорит: — Настоятель, я хочу покаяться. — В том, что полюбил мужчину? — спрашивает Зонт, хмыкнув. — Отпусти это, ты уже прощен. — Нет. — Лежа на его плече, Зонт чувствует, как Пик качает головой. — Не в этом. Я хочу покаяться в том, что совершил преступление против веры. Напрягшись, Зонт выпрямляется и смотрит на него с тревогой. Голос подводит: — Т-то есть? Пик не отвечает. Встает, подходит к алтарю, поджигает пучок сушеной полыни, бросает в полукруглую медную емкость, над которой тут же начинает клубиться дым, а затем зажигает свечу. Так делают, когда просят об отпущении грехов. Зонт смотрит на это в ужасе, не находя в себе сил даже пошевелиться. Пик произносит, четко и ясно, держа на ладони горящую свечу: — Я, не боясь наказания за свои деяния, похитил настоятеля храма из одного пропащего городишки. Наплевав на сопротивление с его стороны и на голос совести, отсутствие которой мне часто приписывают, я совершил свое тяжкое преступление под покровом ночи, поэтому никто из местных не увидел, как мы покинули город, и кинулись на поиски только утром, когда было уже слишком поздно.