(Unwanted sacrifice's)

      Ради достижения чего-то более великого чем ты сам, иногда приходится приносить в жертву больше чем у тебя есть. Иногда отдавать то, что никогда не принадлежало тебе, а иногда отдавать то, что никогда не должно было принадлежать другим. Филипп с самого детства знал это; его путь, выбранный исключительно им, имеет последствия и неизбежность жертв просто константа, которую невозможно изменить, отворотить или оттянуть. Будет больно, будет сложно и все эти жертвы возможно будут жертвами только для него, а может быть они будут недостаточно великими и значительными для того, для чего он жертвует. Великие люди должны приносить жертвы для достижения своей цели. И неважно насколько высока цена этой жертвы.       i. Семья       Дома было холодно, на улице выл ветер. Костер в камине трещал, равномерно и медленно обволакивая своим теплом остатки комнаты. Его мать выглянула из окна гостиной. Он выбежал на улицу, когда она позволила ему это, рассеяно кивнув в сторону двери. Филиппу нравился запах холодного ветра и снега. Он любил сидеть на крыльце заднего двора, пока руки не болели от холода: кожа становилась слишком тонкой и узкой для его костей, пальцы еле сгибались, обожжённые морозящим воздухом и ветер несущий запах хвои и ели. Из леса, куда уходил его отец, стабильно каждый день по несколько раз. И для чего? Филипп никогда не понимал, а Калеба это не волновало. Калеб, вечно утверждал, что это не его дело: если чего и добивается пьяный старик, так это возможности убежать от своей семьи. Спрятаться, как прячется умирающий зверь, в попытке забиться в самую глубокую нору мира и умереть там. Забытый и никогда никому не нужный. Лес, всегда стоящие столбом непроходимых стен, упирается в небо, зловеще прикрывая своим засовом горизонт. Филиппу казалось он видел тени, причудливые силуэты, изгибающиеся между клубком переплетённых ветвей. Пугающие, как спутанные между собой пальцы, они, даже будучи полностью облезлыми и без листвы, прикрывали солнечный свет. Филипп видел четко и прямо, там за стволами, высохшим мхом, кустами и корнями деревьев, которые выгибались над поверхностью земли. Он видел возможность, видимость и безысходность. Кошмар, который станет его жизнью. Все это, сведенное вместе, насильно собранное воедино и предоставленное ему. Как же сильно в нем бурлило желание сбежать отсюда; он чувствовал себя в неправильном месте, в неправильный жизни и в неправильном теле. Он не мог понять почему, но тревога, наполняющая его голову равномерными прибоями и отбоями, предупреждала его о чем-то. Об опасности, о страхе, о слишком непостижимом, с чем он не сможет справиться, пока не изменит свою сущность до неузнаваемости. Филипп слышит шорох и этот звук моментально отвлекает его от любых мыслей, скромных заключений, формирующихся в его голове. Его отец выглядывает из-за крон кустарников; он дышит громко, оставляя за собой туман пара и тащит что-то за своей спиной. Филипп поднимается со ступенек крыльца и цепляется за свою одежду, сжимая пальцы пока они не белеют от давления. В воздух пробивается холодный запах железа, пороха и сигаретного дыма. Крови. — Поди сюда, — больше рычит и выплёвывает, чем говорит его отец. Он тащит за собой какую-то тушу и стоит Филиппу обойти и приблизиться к этому человеку, как он встречается глазами с мертвыми стеклянными радужками. Мертвый олень смотрит на него и не видит, высунутый язык волочится по земле, и кровавый след остается позади, тянется извилистой змеей.       Филипп поджимает губы, когда думает о том, как сильно расстроится его мать. Она, безусловно, промолчит, но ночью обязательно окажется в их комнате и будет жаловаться на страх, поселившийся в ее сердце. Она будет причитать, как у ее мужа совсем нет совести; о том, что их отец уже давно свихнулся; как это дорожка из крови и ошметков мертвый животины приведет к их дому волков. А может и ведьм. И любые разговоры, которые сводятся к ведьмам, всегда кончаются слезами: она будет всхлипывать у изножья его кровати, пока Калеб будет успокаивать ее.       (— Зачем я вышла за него? — спрашивает их мать, не то у господа, не то у собственных детей. — За что я заслужила такие мучение? — Мама, успокойтесь, все будет хорошо, — Калеб пытается отцепить ее от кровати, разгладить спутанные колтуны в волосах и умолить ее уйти спать. Если не с отцом, то хотя бы в кровати Калеба. Филиппу не нравится это идея, это означает что ему самому придется двигаться к стене и уступать место для Калеба на своей кровати. — Разве я, умная, спокойная и набожная женщина, заслужила такое животное в мужья? — его мама качает головой и смотрит в окно, на бескрайнюю глушь леса. Её глаза пылают страхом, ненавистью, усталостью. Её лицо сморщенное, поношенное и глубоко несчастное. Филипп уже и не знает в каких колодцах искать сожаление к этой женщине. Он любит ее, своеобразно, но чувствует себя таким же старым и использованным, как она сама. И с каждой подобной истерикой в его комнате это чувство укрепляется, вызывая раздражение. — Мама… — к ней взывает Филипп, поднимаясь с кровати. Он знает, как успокоить её. Он много чего знает. Он знает, как свести брови, как подобрать тембр и какие слова говорить. И даже если Калеб очень сильно старается, иногда его энтузиазма просто недостаточно. Иногда людей нужно обманывать, чтобы заставить их поверить. — Не плачь, пожалуйста… — Филипп… О, мой чудный мальчик, — она раскрывает руки ему на встречу, и Филипп пытается скрыть недовольство, надеясь на услугу и отсутствие света в темной комнате. Ему не хочется просидеть всю ночь в ее объятиях, такая цепкая и отчаянная хватка. Так и задушить недолго. — Верно. Слезы не помогут, нужно быть благодарный. Хотя бы за вас, — она целует сына в макушку и он почти чувствует себя виноватым за то, что обманывает маму. Ну, почти.)       Его отец волочит тушу убитого зверя, не оборачиваясь, ожидая того, что Филипп последует за ним по пятам и не будет задавать лишних вопросов. Вокруг мясо и разорванной плоти уже начали кружиться мухи, внутренности — повреждённые и разорванные держались вместе, неясно переплетенные, половина из которых выглядывала из неровных когтистых разрезов на брюхе. Филипп не мог найти ни единого ранения, нанесенного пулями, но порохом все равно пахло, а руки его отца дрожали. Когда он затащил мертвую добычу в сарай, он смел рукой все инструменты с рабочего стола и закинул на него мясо. Набор некогда живых систем организма, ныне затухшие и гниющие. Филипп замечает, как пальцы старика (выпившего, напуганного?) дрожали, как ветви согнутых деревьев, не способные сопротивляться порывам ветра и бушующей природе. — Поможешь мне разделать её, — старик хрипит, его кости трещат под весом. Он действительно собирается взять в руки нож, отрезать шкуру от мышц, попытается нарезать мясо на куски, когда сам похож на напуганную дичь? Может его мать была права, может быть он действительно выжил из ума.       Он глупо смотрит, совсем не понимая смысла в его словах. И отец перед ним продолжает копаться в мясе, сопровождая все какофонией хлюпающих звуков, льющейся крови, разрывающийся мягкой плоти. Он не заставит Филиппа дотронуться до этого, не заставит касаться, ощущать, думать, чувствовать, пробовать, осязать, быть ближе… ближе, ближе, ближе… — Руку, — Отец оборачивается к нему, уже по локоть в крови, протягивая свою ладонь к Филиппу. Он пятится, отступая на несколько шагов назад. Он не заставит его. Филипп врезается в стену, опираясь об нее спиной и поднимает голову, когда отец подходит ближе, неудобно и безвыходно нависая над ним. — Не пытай моего терпения, маленькая дрянь. Он оглядывает мальчишку с ног до головы, оценивая и ожидая ответы, пытается дать ему шанс сделать все добровольно, но не отказаться. Он никогда не примет отказ за ответ. Он хмыкает, не впечатленный и хватает сына за запястье, силой подтаскивая его к верстаку. Филипп гнется под чужими руками, не кричит и не просит, беззвучно царапает загрубевшую кожу рук. Он упирается ногами в пол, пятки скользят по следам засохшей крови, его отец продолжает тянуть, сильнее сжимая хват. Его не беспокоят видимое нежелание ребенка прикасаться к бездыханному трупу, и тем более тот факт, что он делает ему больно. Его слово закон, а желание других людей — это пластичное явление, которое можно гнуть, как душе угодно. Если его отец продолжит так тянуть Филиппа за руку, то кожа с запястья слезет и обуглится, откроет его кости, обнажит вены, паучьей лентой обвивающие его тело. Они сломаются неизбежно легко под чужим хватом. И больше никогда не срастутся вместе. Филипп спотыкается об собственные ноги, когда отец отпускает мальчика, позволяя ему упасть. Рефлексы действуют без его желания, как механизм — внезапно запущенный, не имеющий никакого тормозного рычага. Это инерция, перед которой он не подвластен. Его руки скользят по холодной, мерзкой и склизкой поверхности. Он ощущает между пальцев скрипящие и всхлипывающие остатки внутренностей; плотная ткань кожи, внутренний слой, красная изнанка (ему кажется его правая рука упирается в печень). Он застывает на месте, когда к горлу подступает тошнота, неприятная горечь желудочной кислоты. Глубокий вдох через нос, не больше, чем стремление найти спокойствие через обыденно, жизненно необходимое действие, но его ноздри забиваются резким запахом крови. Он закашливается; отвратительная смесь из гноя, остатков непереваренной пищи и кислоты бурлит у основания глотки. Филипп тянется руками ко рту, забывая об их местоположение и они покидают чужую тушу с громким хлопком и противным хлюпом. Он не выдерживает, остатки завтрака покидают его желудок раньше, чем Филипп успевает противостоять этому порыву, окрашивая вкусовые рецепты ядовитым привкусом. Его отец недовольно фыркает, где-то на заднем плане, отталкивая его подальше. Он давится собственной рвотой, на периферии сознания распознавая посторонний голос в помещении. — ФИЛИПП?! Филипп! — голос его брата звучит близко и слишком далеко одновременно, его обхватывают холодные руки. Его голова наполняется отвращением к самому себе, паникой и страхом, перед всем что происходит сейчас и всем, что произойдет в будущем. Его руки, наверное, дрожат, может быть мышцы сокращаются в предсмертных конвульсиях. Он думает о том, как сильно боялся дикий олень, когда его растерзали в клочья в лесу, как был напуган его отец, когда встретил мертвое животное среди густых зарослей. Был ли он напуган так же сильно как пойманная ведьма, ведомая на казнь, все ближе к своей гибели. Заслужил ли он смерти там же, где ее встречали те, что по поверьям, продали душу дьяволу? Он плачет, давится солеными слезами, он весь в крови, желудочной кислоте и от него смердит как от водосточного канала. Унижение и страх скатываются с его тела вместе с потом, пока его отец совсем не обращая внимание, продолжает разрезать животное. Калеб близко, он без колебаний обнимает его, обхватывая руками голову, сдавливая и прижимая к своей груди. Он шепчет ему извинения, даже когда они оба знают, что извиняться должен не он. Мир крутится как калейдоскоп, только вместо вспышки разноцветных бликов — утомляющие эмоции и ощущения. Филиппу хочется дышать чистым и настоящим воздухом, сбежать, спрятаться и никогда не быть найденным, но его тело такое тяжелое, а руки все еще в крови. И не только руки, ему кажется он уже сам с ног до головы покрыт кровью, он задыхается в ней и вязнет, как в горючим дёгте, в потоке оползня или в вязкой противный грязи. Его окунули в кровь, оставили там и пытались утопить. Он чувствовал металлический отталкивающий привкус на языке, запах и звук, переливающийся жидкости, идущий по венам, через насосные системы сердца. Его голова тяжелеет, дышать становится труднее, а глаза слипаются. Когда Филипп теряет сознание, он не успевает сделать вздох.       (- Что ты наделал?! — спрашивает Калеб у пустого собеседника, голова его младшего брата прижата к его груди. Он оттирает кровь, слюни и пот с чужого лица собственной рубашкой и продолжает сверлить глазами спину напротив. Мужчина не колеблется, не поворачивается, продолжая механически резать. Звук ножа, скользящий по животной шкуре, прерывает звук неровного детского дыхания. — Зачем ты это сделал? Он не ждёт ответа от своего отца, поднимая Филиппа на руки. Он простынет, мальчик дрожит даже сейчас. Его лихорадит: его лицо, искаженное в неровных напуганных морщинах, он сжимает губы и его веки дрожат. Может, ему стоит разбудить его, вымыть и уложить спать. Мычание со стороны верстака привлекло его внимание. Калеб останавливается на полпути. — Адское отродье так и умрет, — хрипит отец, его голос подобен вилке скрипящий по фарфору; двум металлическим пластинам, которые пытаются сплавить вместе не огнем, а силой. Сразу следует сигаретный дым, перебивающий запах обнаженный плоти и открытых раздробленных суставов. Калеб его не понимает. — Он тебе не брат, — после паузы, обреченный, с налетом вины или разочарования? — И мне не сын. Калеб молчит какое-то время, не совсем уверенный почему он должен оправдывать такого человека, любить его или считать близким к себе, своему существованию или рождению. Живой, физический вес его брата на руках оживляет чувства Калеба. «Ты делаешь это не ради себя», говорит ему часть его. «Почему мы должны делать это?», спрашивает другая часть. Он отводит взгляд в сторону расщелин и гнутых досок в стене сарая. Ему кажется он увидел ворона, пытающегося заползти внутрь. — Ты сумасшедший, ты прокурил и пропил свои мозги до самого корня, — шепчет Калеб. Его обветренные губы скользят друг о друга, как лоскуты наждачной бумаги; его пальцы, наполненные остывший кровью, сжимают одежду младшего брата, висящего на нем; его глаза слезятся от резких запахов. Как можно говорить такое о собственном ребенке?       Как в людях находится столько ненависти и страха? Перед детьми, перед хрупкой связью избитых рук, ободранных колен и глубоких бездонных глаз. Как можно найти в себе смелость ненавидеть беззащитное создание, готовое поверить в любую ложь, как люди могут ранить тех, кто ищет в них поддержку и опору? Это непостижимая истина или закрытый секрет, принадлежащий людям, исключительно бездушным, таким как его отец и еще многим. Калеб отчаянно пытается защитить и защищаться, но в голове всегда всплывает ответный вопрос.

Кто защитит его? И защищает ли он правильного человека? Неужели его брат действительно беззащитное, невинное создание верующая в любую ложь?

— Это воплощение дьявола в человеческой шкуре, — мужчина разворачивается к нему лицом, не выглядя лучше. На улице воет бушующий ветер, и он слышит стаю воронов-падальщиков, кружащих над их сараем. Или ему все кажется, и мерещится, или он сам потерял рассудок. Отец тыкает в сторону Филиппа. — Я знаю, что это не мой сын. Потому что такое адское создание не могло быть рождено моей кровью. Велика потеря. Калеб знает знаменитую привычку его отца обвинять всех в связи с преисподней, ведьмами и нечистой силой. Чем же он хорош сейчас? Обвиняет ребенка, дитя рожденное под его крышей в дьявольском происхождение. — Помяни мои слова, Калеб, — Его отец редко обращается к ним по именам, и даже сейчас это больше похоже на оскорбительный плевок, чем на имя родного сына. — Он сущий кошмар и скоро ты это поймешь. Скоро твоего милосердного терпение не хватит на этого ублюдка и… — Не называй его так. — …тебе придется убегать, пока ты еще можешь, — он зажигает сигару и затягивается, делая глубокий долгий вздох и выдыхает. Сарай окутывается дымом. Калеб не слушает дальше, он шагает в сторону дома, одной рукой открывая ворота сарая, а другой крепко держа Филиппа. — Мы ещё поплатимся за наше родство с ним, — последние слова он слышит уже на крыльце дома. Его отец буквально кричит ему в спину и почему-то хватка его брата становится крепче. Может быть он прав?)       Филипп приходит в себя только в ванне. Его отросшие темные волосы разводами расплываются по воде, а нижняя часть лица спрятана. Ванна горячая, в комнате открыто одно окно, пар всплывает выше и забивается под потолком. Он смотрит на кучу грязной одежды сбитый в угол. Дверь в комнату открывается и внутрь входит Калеб с перекинутым через плечо полотенцем. Он обходит лужи на полу и садится на стул сзади Филиппа. Он прячется от своего старшего брата, по самый нос погружаясь в воду. Она уже мутная, но все ещё теплая. Все пахнет горячей водой, мокрым деревом. Спокойствием, наверное. Филипп медленно дышит через нос, не видя, уставившись на поверхность воды. Калеб набирает в кувшин воды и похлопав Филиппа по голове заставляет его зажмурить глаза. Поток струи из кувшина омывает его лицо, оставляя на какое-то время глухим и слепым перед миром. Калеб молча намыливает его локоны куском мыла, и он шмыгает носом, приподнимаясь. Тишина скользит, змеей обвивая его глотку, физически не давая ему возможности говорить вслух. Он хочет потеряться где-нибудь, исчезнуть, никогда не быть найденным и не беспокоится. О своей потери, непричастности к людям, о своих жертвах, принесенных впустую. — Ты в порядке? — голос Калеба раздается приятным, текучим медом, заполняющий его мокрые уши. Он не отвечает: ни кивает, ни говорит, ни шевелится. Калеб вздыхает, обречённо и громко, а потом кладет голову на его макушку, опираясь об него подбородком. Он вытягивает руки вперёд, позволяя Филиппу разглядеть мокрые пальцы в пене, царапины от рубки дров, несколько слишком поздно вытащенных заноз и сбитые костяшки. Он раскручивает ими, перегибая и разгибая, пока руки Филиппа не появляются из воды, чтобы смыть застоявшуюся кровь. Она тает из-за горячей жидкости, серым пятном смешиваясь в ванне. Он чувствует улыбку Калеба за своей спиной. — Мама спрашивала о тебе, — просто констатирует Калеб, не призывая его к действию, и точно не к определённому ответу. Он отчаянно надеется, что это поможет самочувствию его брата. Пусть надеется дальше. Следует еще один вздох. (— Спроси у него… — она не успевает закончить предложение и Калеб просто кивает. Конечно, он спросит. На самом деле, он бы соврал о просьбе, если бы его мать промолчала и не предложила своей помощи. Филиппу не всегда нужно знать о всех мыслях и планах Калеба. Ну, или о его вранье. Он смотрит на скворчащее мясо в печи, чувствует запах жареной еды, специй и приправ. Запах тепла. И все равно такой удушающий. Он ничего не ел с самого утра, весь день был в церкви, а потом помогал матери по дому. Но почему-то мысль о том, чтобы прожевать и проглотить кусок мертвой оленины вызывают в нем отвращение. Калеб прижимает ладонь ко рту, зажимая нос. — Ты не будешь есть? — спрашивает его отец, как будто сам не знает ответа на этот вопрос. Он бесстрастно продолжает листать какую-то скучную, претензионную книгу, наверное, не понимая ни единого слова в ней. Калеб молчит и качает головой. Стоит ли им вообще есть это мясо? Вряд-ли оно было лично убито их отцом. — А Филипп? — предлагает мать. То ли она притворяется, что не знает о произошедшем, то ли она правда не о чем не осведомлена. В любом случае. — Сомневаюсь… Спасибо, мама, — Калеб двигается в сторону ванной комнаты. Останавливается перед ней, смотрит на арочный проход, ведущий на кухню. Продлится ли этот эффект надолго или он без зазрения совести схватит первый кусок мяса, когда его желудок начнет разрушаться изнутри? Он проглатывает горькую слюну, при мысли о разложение его организма, из-за возникшего чувство невыносимого голода. Ему не хочется думать о том, как его желудок жадно отбирает органы и поедает самого себя, лишь бы иметь возможность протянуть ещё несколько дней. Он слышит навязчивый голос Филиппа в голове, который невинно интересуется, что будет съедено первым.

Его мозг или его сердце?

Калеб как будто отвечает на вопрос, потому что он готов поверить, что слышит звонкий надменный смех своего брата, смешанный с вороньим карканьем.)       Вода остывает, становится холодной, но не невыносимой. Филипп думает о том, что мог бы остаться отмокать в этой ванне до самого рассвета, да даже если замёрзнет и даже если вода к утру станет ледяной. Он тянет локон, чувствует, как кожа его головы поднимается, следуя за прядью. Филипп наматывает волосы на пальцы и растирает их, разглядывая как волосков становится все меньше и меньше. У Калеба не такие волосы. У него и глаза совсем другие. Там, где у Филиппа темные волосы, короче, гуще, мягкие как у матери, но густые как у отца. У Филиппа голубые глаза, темные ямы, колодцы с неочевидно смертельной полнотой. У Филиппа тонкие, ломанные пальцы; худощавые и впалые ребра, сгорбленные плечи; поникшие брови, нос, завернутый дугой и ровным изгибом. У Калеба все наоборот: у него светлые волосы, похоже на сгоревшее на солнце пшено, на переливающийся рассвет с вплетением утренних бликов, прямо как у их матери. У него ломкие, сухие локоны, слишком длинные и вечно мешающийся. У него сгорбленный нос, как у мамы; заговоренные карие глаза, густые и тягучие, темные и красивые как у отца. У него доброе-доброе сердце, раздражающие и настоящие, которое дышит жизнью и всегда бьется ровным стуком. Такое какое может быть только у него. — Почему мы не похожи? — Филипп давно не говорил, от того по горлу внезапно режет неприятно холодным воздухом, и он подавляет кашель. Не хватало еще и заболеть. Просто делает вздох в противовес и делает себе больнее, но кашлять больше не хочется. Калеб не отвечает и поначалу ему показалось, что он не услышал вопроса или не хотел отвечать. Но потом следует неопределенное мычание, наполненное задумчивым мотивом, и он чувствует, как Калеб жмёт плечами. Он смывает остатки пены с лица Филиппа и выпрямляет спину, отлипаясь от чужих плеч. — Разве? — спрашивает Калеб и это не то, что хотел услышать Филипп. В тишине смешивается ленивый возглас птиц за окном, капель воды, разбивающихся об натянутую гладь. Его мышцы шевелятся по приказу и одновременно по собственной воле поднимаясь и опускаясь. Калеб подает ему руку и предлагает подняться. Филипп какое-то время сидит, сгорбившись на дне ванны, пока все-таки не принимает помощь и не вылезает из воды. Когда его брат оборачивает вокруг него полотенце его глаза продолжают возвращаться к куче грязной, окровавленной одежды в углу. Он видит лицо своего брата перед собой. — Может быть, когда подрастешь ты начнешь замечать больше сходства со мной. Он улыбается ему прикрыв глаза и сушит волосы, растирая полотенцем его мокрые пряди. Отсыревшие, сморщенные пальцы крепко держатся за углы ткани. Филипп даже не дергается, когда Калеб поднимает его на руки и ведет по скрипучим коридорам дома к их комнате. Пустой и безжизненный: их дом всегда казался удушающие просторным и слишком маленьким, здесь не хватало души, стены оставались стенами, картины не наполнялись смыслом, а воспоминание не хотели закрепляться за комнатами. Они просто были, они просто есть. Даже в музеи иногда есть больше человечности, в глухих и обезличенных картинах, висящих в галереях и экспонатах, собирающих пыль. Филипп не мог связать этот дом, он не вызывал в нем никого эмоционального отклика, это было пристанище, здание оберегающие его от холода и все. Деревянная дверь скрипит за спиной Калеба, и Филипп крепче сжимает его плечи, покорно опустив голову и приложив ее к груди брата. Там, за грудной клеткой, состоящей из ребер, за мышцами и слоем кожи скрывается сердце, живые легкие, сосуды тянутся корнями по всему телу, а суставы как связующие мосты между двумя костями.

(В голове невольно всплывает образ растерзанного оленя в сарае.)

Он хочет, чтобы его волновало большее, когда Калеб отпускает его на кровать. Филипп до сих пор ощущает вязкую не привязанность ко всему миру. Он разглядывает деревянные панели на стенах их комнаты, как символы вырезанные и вставленные фрагменты; аист, несущий младенца в клюве, завитые лебеди, обвившие шеи в каком-то знаке проявления любви и заяц, стоящий на задних лапах с прямыми, вздернутыми ушами. Калеб укладывает его в постель, накрывая одеялом. Филипп моментально засыпает, когда подушка касается его головы, и он оказывается в вертикальном положении. Может быть он и не знал, насколько сильно был измотан. Он чувствует присутствие своего брата сквозь туман дремы, как он двигается по комнате, как он готовится ко сну. Как он перемещается из одного конца спальни в другой, потом прерываясь на разговор шепотом с кем-то, о чем-то. Филипп не может расслышать, его уши прижаты подушкой и пухом, а шепот такой скользкий и неуловимый, потому он и не старается слушать.       Ему снятся кошмары, ему снятся стеклянные фрески; фигуры животных, звенящие в тишине бескрайнего леса. Ему снится выплавленные крылья аиста, каждое его отдельное перо и острый, длинноносый клюв, который выкалывает глаза лебедям. Как они бьются в неистовой агонии, пытаясь найти выход, как они клюются и защищаются в ответ, проливая гранатовые пятна крови на сухую землю леса, обрамлённую белым сугробами снега. Он видит мертвую, раскрытую и распятую тушку зайца, и змею, обвитую вокруг.

Филипп смотрит внимательнее, и извилистая змея твердеет, превращаясь в неровное лезвие кинжала.

      Лес охватывает огнем, а во главе всего это стоит она. Как в божественных иконах, она держит на руках Калеба. Его тело окровавленное пятно на фоне горящих деревьев. Ее волосы переливаются, отражая оттенок огненного пламени и глаза Филиппа расширяются от страха. Он просыпается, задыхаясь от дыма. А потом они встречают ведьму, с огненно-рыжими волосами и дверью в другой мир.       (Иногда Филиппу снились сны, где он сгорал в этом доме: как его обхватывало исцеляющие пламя, как кожа его тела не выдерживала и лопалась от высокой температуры, а кровь вскипала в жилах. Иногда ему снились сны, где Калеб сгорал в этом доме, и он оставался совершенно один, такие сны почему-то вызывали в нем иррациональное ощущение подавленности и внезапное чувство свободы от невидимых оков. Иногда ему снились сны, где он сжигал ведьму, Эвелин, в этом доме; намерено, с несдерживаемой жестокостью, пока она не задыхалась от горючего дыма. После таких снов Филипп просыпался с чувством выполненного долга.)

Иногда Филипп хотел не просыпаться.