(Unwanted sacrifice's)

ii. Доверие.

В этом не было никакого смысла, в этом месте ничего не поддавалось логики; все было неправильным, всегда непредсказуемым, неразумным и глупым. Он ненавидел это место настолько, насколько был заворожен им. Весь остров действовал по принципам неизвестным ему, по правилам, которые он никогда не учил и вряд ли когда-нибудь сможет узнать полностью, и все же. Что-то заставляло его хотеть вернуться, загораживая своим, искусственно-магическим, сиянием ценность настоящего мира. Ведьма, прибывшая оттуда видимо была под тем же впечатлением, что и Филипп, но он ей не доверял. И никогда не станет. Из нее лился бесконечный поток несвязанных предложений и слов, вопросов и идей. Она удивлённо разглядывала животных, корни деревьев и завядшие болота; каждый дюйм леса в котором они встретились, перехватывал у нее дыхание. И Калеб был словно под заклятием, услужливо отвечая на все ее вопросы, которые всплывали в постоянном и стабильном ритме. Он объяснял ей почему у животных не настолько острые клыки, как у нее на острове; почему растения не ядовитые, почему дождь не разъедающая кислота? Почему в небе светится блестящий диск, почему на него больно смотреть и как звучит лес, когда он засыпает? Она хотела знать всё и еще больше, впитывая каждый дюйм информации и ее глаза горели ярче, чем огонь костров и ярче светящихся цветов с Ведьминского острова (и ярче глаз отца, когда он поймал свою первую ведьму). И Филиппу интересно и страшно, и так страшно-интересно, что он просто физически заставляет себя молчать. Он знает, что она ведьма. Он один раз был на ведьминской казни, когда совсем молодую девушку поволокли к столбу и толпа, собравшиеся вокруг, разрывалась поощряющими криками. Дальше Филипп ничего не видел, его увел Калеб, но он помнит, что почувствовал запах жженой плоти в столбе черного дыма. Он вспоминает о горящем доме и о ней, когда видит костер и дым из деревенских дымоходов. Потому что у Эвелин были такие рыжие-рыжие волосы, такие красные и пылающие, как будто они были сотканы из огня или мерцали, как расплавленное железо. И неужели… Его брат действительно влюбился в ведьму или она просто приворожила его? Филипп не мог выбрать какой вариант хуже, первый или второй. Они думали, что он не замечает, но он не был глупым. Он понимал и видел больше чем, хотел или хотели все вокруг него (он помнит, когда из-за этого навыка пьяный отец чуть ли сам не поволок его на эшафот, уверенный, что он не мог быть его родным сыном). Он не мог ничего поделать, это был механизм выживания, который развился и достиг своего пика, когда им с Калебом пришлось притворяться потерянными детьми на улицах, чтобы получить кусок хлеба. Он так убедительно врал, что иногда им удавалось даже сломать и прогнуть стойкую волю и отвращение взрослых мужчин к бедным, потерянным детишкам. Но сейчас это было скорее неудобное замечание, которое назойливой мухой крутилась вокруг него, доставая его своим постоянным жужжанием.

Его брат влюбился в Ведьму.

Он видел, а они врали себе, что Филипп не обращает внимание на это. Он видел, как она улыбалась ему, видел ее лицо; как глаза прищуривалась, губы растягивались и она смеялась над ним нежно и тихо. Калеб стоял рядом с ней и Филипп, клянется, что слышал, как сердце его старшего брата разрывалось в его груди и начинало биться лихорадочно быстро. Калеб вёл Эвелин по лесу, показывая ей тропы, которые она уже видела миллиарды раз, он рассказывал ей то, что она слышала уже третий раз за день и он говорил и говорил, без умолку и она слушала. Она слушала, как будто Калеб выдавал сокровенную тайну, что-то великое, как приказ, но мягче, благосклоннее и любовнее: может быть проповедь или безымянное признание в верности? Они не замечали его присутствие и он стоял сзади, сцепив руки вместе, сжав ладонь в кулак, разглядывая линию муравьев на земле, прислушиваясь к тихому шепоту лесу. Филипп не знал, что он чувствует, но что-то бурлило и вскипало в его груди, становясь непонятной тревогой и зудом, как раздражённые десны или внезапно образовавшаяся сыпь: безусловно, он мог это все вытерпеть, но хочет ли он? Разве только потому, что это не смертельно, то должно означать, что он не хочет избавиться от этого поскорее? Возможно это была ненависть, или страх; в конце концов Эвелин была ведьмой. И его отец убивал ведьм, он жил их смертью, а количество пролитой ведьминской крови было пропорционально богатству выставленному на их столы. Удивительно, как Калеб так быстро, легко и непринужденно принял тот факт, что она не человек. Ненависть все же, казалось, должна была быть наследственной или приобретенной, ему не нравились ведьмы, но Филипп никогда не видел смысла чувствовать к ним больше, чем следовало. Разве охотник чувствует жалость, страх, злость или ревность к дичи, которую должен был убить? Едва ли. Но он чувствовал. Он чувствовал словно его забывали или отнимали что-то, что по всем ведомым законам должно принадлежать ему. И вероятно, говорила какая-то часть его сознания, это было больше, чем любовь или внимание. Это был интерес Калеба. Калеб никогда не разговаривал так с Филиппом, он никогда не спрашивал у него о том, о чем спрашивал у Эвелин. Он не всегда хотел знать или слушать, он хотел поддержать, он хотел быть рядом, он хотел помочь или защитить, и при этом этого было мало. Его глаза не загорались яркими огнями, когда Филипп говорил о том, как ему снова удалось забраться в библиотеку, притворившись пытливым младшеклассником. Он не слушает, с ожидающим лицом, оперевшись на свой кулак, он не слушает рассказы Филиппа о том, как ему кажется устроен мир. Он не слушает тогда, когда Филипп просит этого, когда он нуждается в этом или жаждет этого. Он слушает тогда, когда это надо, когда он вынужден или не может не слушать. Он не может бежать, потому что ему некуда бежать. Такое ощущение, что единственная причина по который Калеб до сих пор рядом с ним это обязательство и обещание, данное им их умирающей матери. (Хватка Калеба на его руке была каменно крепкой, он не давал ему сдвинуться от себя ни на миллиметр. Темный туман сгущался вокруг них. На запястье вырастит гематома; уродливая, фиолетовая, со всплывший кровью. Если, конечно, он не умрет от удушья раньше. Стены дома сгибались, неподвластные убийственный мощи огня. Он не видел своего отца с самого момента пробуждение, но он заметил, что дверь родительской спальни уже была завалена обломками. Их мать лежала возле задней двери, ведущей в сад, а оттуда в лес. Она задыхалась от угарного газа, копоти и дыма, Калеб закрыл собой бо́льшую часть обзора, но он клянётся, что заметил, как кожа его матери пузырилась и плавилась. — Заботься о нем, Калеб, — она шептала, но ее голос был самым громким звуком на фоне треска горящего фасада деревянного дома. Филипп больше ничего не видел, его глаза слезились от страха и режущего тепла огня. Ему кажется он почувствовал неуверенный кивок Калеба — Клянись, Калеб. Поклянись, что ты его никогда не бросишь. — Клянись моей смертью, Калеб! Калеб закивал активнее, из неуверенного качание головы, клятва превратилась в посмертный приказ и тревожную мольбу никогда не оставлять Филиппа одного. — Клянусь! Мама, я клянусь, клянусь, клянусь… Я не брошу его, мама, — Это было соглашение, погруженное в истеричное обещание и желание облегчить умирающий ум. Дать иллюзию спокойствия и завершенности своих дел, перед тем, как все тело забьется в отчаянной хватке, желая выжить. Когда они выбежали из горящего здание, Филипп очень сильно надеялся, что его отец сгорел и не выжил… и то, что Калеб действительно никогда его не бросит.

Он ведь обещал. Он поклялся.

Дым пах жженой плотью, прямо как на экзекуции ведьм.)       Были ли что-то большее? Ушел бы Калеб, если бы за Филиппом не пришлось присматривать? Если бы он не давал обещание маме? Он бы остался? Филипп всегда знал ответ.

Да.

Он останется и он будет с Филиппом даже если бы он был причиной пожара в их доме, причиной смерти их родителей и гибелью для всего мира. Наверное знать, что человек останется с тобой только из своего глубокого милосердия и жалости хуже, чем знать что он остался только потому, что хотел остаться. Он будет рядом, будет любить (пытаться), и его глаза все равно будут смотреть в другую сторону. Калеб все будет мечтать о побеге, но ничего не скажет ему.

(И птица поет песни, заливаясь сладкими балладами, даже если она заперта в клетке из золотых прутьев, даже если она тоскливо смотрит в окно и даже если её хозяин сидит подоль нее и отчаянно желает её любви.)

Он будет молчать и думать, что его страдания — это незаметная жертва, которую он приносит для счастья своего брата. Филипп не видит разницы между двумя определениями: жалостью и искренностью желания. Единственное чему научил его отец за те бесконечные 10 лет, которые он жил с ним в одном доме, так это непринятие помощи и ненависти к людям, которые проявляют к тебе жалость. Жалость не испытывают к сильным и способным людям, жалость испытывают к умирающим, едва живущим и сломанным существам. (— Жалость это не добродетель, — говорил его отец, по крайней мере в этот раз он был не пьян. Но от него до сих пор несло алкоголем и сигаретами. Он снова собирался на охоту несмотря на то, что в этом лесе почти не было дичи. И даже если бы она была, разве его отец что-нибудь сумел бы словить? Он вечно выпивший, его руки дрожат, он не видит дальше своего носа, он слишком громкий и слишком неосторожный. Филипп все равно сидит рядом с ним, когда он чистит обрез. Удивительно, как этот человек даже в полусознательном состоянии способен разобрать и собрать своё ружьё. Он слушает внимательно, не думая о том, как он на самом деле не должен прислушиваться к его высказыванием. — Это признак того, что ты недостаточно силен для них, — отец хмурится и нагибается к нему, густые обросшие брови и вечно небритое лицо некомфортно близко к нему. От него воняет. — Ты слишком слаб, чтобы заслужить их уважение. Может быть он прав?)       Может Калеб оставался рядом только потому, что надеялся на всепрощение? На божью любовь к ближнему и отпущению всех грехов? А может ему больше не придется тащить за собой Филиппа, когда Эвелин уведёт его в другой мир и больше никогда не вернёт назад. Может быть Филипп потеряет себя настолько сильно, что даже милосердия и любви, даже смертной клятвы будет недостаточно, чтобы не позволить Калебу уйти? Может быть тогда на место жалости придет злость и отвращение. Ему страшно думать об этом, иногда его мысли заходят слишком далеко. Филипп понимает, что отстал от своего брата и ведьмы. Мальчик останавливается, он прекращает тщетные попытки найти Эвелин и Калеба, чувствуя себя странно потерянным. Если он будет бродить по лесу, то он не сможет их найти. Он оглядывается. Он не узнает этого места. Не узнает деревьев, которые аркой сомкнулись над его головой и не узнает заброшенный лачуги посреди леса. Он тут впервые, а ему всегда казалось, что этот несчастный лес теперь его второй дом — он что знал каждый угол и тропу. Внезапно этот дом, кажется странно знакомым; близким и отдаленным одновременно. Быль ли он тут раньше? Он подходит ближе Над раскрытой треснувший дверью причудливым узором раскинулось фреска. Аист, высеченный из дерева, раскрыл свои крылья, полностью очертив дверь. Его клюв был раскрыт в крике, а глаза почерневшие, краска облезлая. Как будто бы он горел; дерево обгорело, превратившись в куски угля и пепла. Филипп потянулся рукой, коснувшись дверной ручки и толкнул дверь заброшенного дома. Пугающий скрип разбудил стаю ворон, распугав их своей неожиданностью Внутри завывал ветер, кружась по полым комнатам, входя через распахнутые и разбитые окна, огибая остатки разодранной мебели. Комната была большая, задняя часть полностью разрушенная. Филипп обошел ее, разглядывая остатки потолка. Может быть они могли бы остаться здесь с Калебом? Все равно, что-то одинокое и тоскливое поселилось между стен этого дома, что-то забытое и расстроенное; когда-то служившие убежищем и местом очага для людей (давно ушедших или погибших), ныне стояло отчаянно, на остатках полусгнивших досок и разгрызанного временем фундаменте. Впереди стоит лестница, ведущая на второй этаж. Ступеньки скрипят, когда Филипп неуверенно ступает по ним и хватается за перила, чтобы не упасть или не сломать сырые доски. На втором этаже однозначно опаснее чем на первом, он видел дыры в потолке снизу, оттуда лился потухший солнечный свет. Он должен подняться наверх. Что-то ведёт его туда, медленно и уверенно, как привязанного за нити, и при этом смертельно опасно, как связанную ведьму ведомая на виселицу. Что-то, бурлящие в его голове, в его сердце, в его груди; мелькающие перед глазами странными искаженными образами. Он поднимается дальше, он поднимается выше. Весь второй этаж — одна единственная комната, точно повторяющая первую снизу, пахнет пылью, сыростью и открытым небом, которое скользит между обваленных дыр в потолке. Доски лежат друг на друге, камни и сгнившие листья, занесённые сюда ветром. Одно единственное окно в конце и свет. Он чувствует другой запах: сладкий и приторный, вызывающий тошноту и слишком тонкий, и деликатный, чтобы быть первым замеченным ароматом в комнате. Его глаза цепляются за стены с облезлыми обоями (на них изображены летящие птицы), за паутину, висящую у потолка, за листья, за пол и… Мертвую малиновку, лежащую посреди комнаты.       Птица лежала, подогнув под себя крыло. Как и была создана, так и умерла: весь ее клюв был разорван, она лежала в собственной (или чужой?) крови, разлитый вокруг ее гниющий тушки, как ореол позади святого. Перья лежали вокруг, усеянные лепестками умирающей птицы. Уже мертвый, упавший с неба? Или еще живой, доковылявший сюда в попытке спастись?

Филипп идет к ней.

(Пол скрипит под его ногами, когда он пробирается ближе, и этот звук такой далёкий и бесконечно громкий звенит в его ушах. Во́роны кричат за разбитыми окнами разрушенного дома, и он не может слышать голос Калеба, который зовёт его и пытается найти, достучаться, вернуть назад.) Филипп медленно ступает вперёд, он смотрит. Он смотрит на подбитую и мертвую птицу и тянет к ней руки. Кровь холодная, запах слабый, она не дышит и не двигается. Ему кажется это знак. Ему кажется это божье послание.

(Серые перья шелестят под его руками, когда он поднимает птицу с пола: они опадают, а сломанные крылья свисают вниз, как конечности неисправной игрушки.)

Он готов к чему-то, но он не знает к чему именно. Он, наверное, должен был понять что-то: какое-то послание в подтеках размытой крови, сгнивший и засохший; в разорванных и сломанных крыльях, тонких и хрупких костях и пустых мертвых глазах малиновки; правда запертая в разорванной птичьей клетке.

Что он должен был понять? Он что-то понял?

Что

он

понял?

— Филипп? Где ты?! Он разворачивается на звук голоса своего брата. Он бросает птицу, как ужаленный и убегает вниз по лестнице. — Калеб! Я здесь!

Стая воронов взмывает в небо.

      (Теперь он понял. Он понял. Годы спустя, когда он останется совершенно один, покрытый шрамами, запекшей кровью и все еще с пылающий ненавистью. Поймет, что несмотря на то, что он возвращал Калеба; несмотря на то, что Калеб возвращался сам. Он потерял его, еще до того, как понял, что это произошло. До того, как он смог понять причину по который Калеб больше не мог его терпеть, до того как тот злопамятный день о котором, обещал его отец пришел к нему; Филипп пропустил все эти знаки и намеки, спрятанные между взглядами и словами его брата. Он сжёг его образ, извратил и возродил в подделках настолько сильно, что он едва может вспомнить его настоящее лицо, его голос, его цвет глаз. То, как он всегда возвращался и обещал вернуться, обещал никогда не оставлять его одного. Клялся смертью их матери, пока она задыхалась дымом; обещал ценой собственной жизни пожертвовать большим ради него и всегда, всегда, всегда быть рядом. И теперь Филипп опять один. Он был один даже тогда, когда Калеб казался был подоль него. И теперь он не вернётся. Он не сможет, потому что Филипп не позволит ему вернуться. Когда острый, змеевидный кинжал, окровавленным грузом падает на землю, он чувствует вес мертвый малиновке на своих руках, смешанный с весом крови его брата. Ему все равно. Он ничего не чувствует, и он знает, что это к лучшему. Он понял. Он понимает. Он знает)

Эта жертва была не напрасна.