(Unwanted sacrifice's)

      — Император, — его голос звучал глухо, отдалённо и совсем незнакомо. — Жалкая ведьма! Тебе не спастись от моего праведного гнева и не искупиться от своих грехов! Ты убийца моей семьи, страны и моего народа… — Он гордо поднял свой меч, стоя на пригорке перед «ведьмой». Его маска сползла, и он подправил ее свободной рукой. Филипп не стал долго задумываться о тоне чужого голоса, о немоте и о странном ощущении, которое прошло стрелой по всему его телу. Он действительно был слишком сильно сфокусирован на игре, не понятно почему: — Да, не помилует господь твои злодеяния… Калеб неестественно двигает головой, с одной стороны, в другую, как змея, медленно и почти незаметно качаясь на ветру. Он молчит, когда Филипп вкидывает меч в руке, как бы призывая его к ответу или к действиям. Он стоит на месте. Только когда Филипп подходит ближе — Калеб спрыгивает с пня и разворачивается. Филипп следует за ним, соскользнув с камня, на котором стоял. Его колени опускаются близко к земле, царапая каменистые дорожки, грязь и сбитые в неравномерные кучи листья и высохшую траву. Он слышит, как Калеб убегает дальше; он точно знает — ему нужно догнать его пока он не убежал слишком далеко. Лес простирался перед ним большим и широким горизонтом, заманивая своим дурманящим простором. В этом огромном доме нет стен и никаких правил, никто не заставит его делать что-то против его воли. Это как оказаться в большом игровом поле, он чувствует свободу и скованность одновременно. Ему никто не укажет как быть, что делать и когда это делать. Шуршание листьев и качание ветвей о чем-то напоминает ему. О чем-то что всегда рядом и всегда будет рядом. Филипп оборачивается, когда чувствует неприятное ощущение, ползающее по его спине, как будто за ним следят. Ветер воет подбитым волком и вороны сгоняются кучей над головой. Они вторят ему об одном. О том, как свободен этот мир; как он одинок в этом мире, запертый в клетке братской любви; как он желает сбежать оттуда. О, и как он желает остаться там навечно. Навечно одинокий и свободный; ненависть бутоном распускается внутри его груди, вверх по глотке и душит своим благоуханием. Оно его вечно преследует, настойчивыми когтями хватаясь за его руки и ноги. Филипп ничего не может сделать с этими эмоциями, они рядом, даже когда Калеб уверяет, что никогда не бросит его. Даже когда Филипп умоляет его уйти. Он отвлекается. Вороны над его головой взмывают в небо. Тень Калеба мелькает между деревьев, когда он обегает вокруг него, а потом движется глубже в лес, перепрыгивая выпирающие кочки. Филипп пытается не отставать, когда расталкивает ветки, образовавшиеся на пути. В один момент ему кажется, что они хотят растерзать его руки в клочья и оставить за собой только кровавые лоскуты. Он почти врезается в дерево, когда заворачивает налево. Филипп слышит настойчивой смешок своего брата, нехарактерный для его поведения. Филипп все равно чувствует себя отстающим и раздраженным этим фактом. Он почти врезается во что-то массивное, выросшее прямо перед его лицом. Небольшая гора, выходящая на открытую поляну, окидывает его угрожающей тенью. Тут и там торчат камни, отмершие корни деревьев и извилистый путеводный мох у сырого основание насыпи. Где-то с другой стороны Филипп может расслышать едва уловимое журчание ручья и бушующие запахи людского присутствия. Чуть дальше за деревьями маленькая деревня, в которой они иногда воруют еду. Филиппу не хочется туда забираться. Что-то неприятное как восходящее солнце поднимается в его голове. Он слышит звон; колокола церкви набирают свои обороты, омывая скрежетом всю окружающую местность. Он поджимает губы, сжимает зубы, напрягает челюсти и смотрит на препятствие перед собой. Сверху каркает ворон, насмешливо разглядывая проявление неуверенности мальчика. Филипп сжимает свой деревянный меч в кулак, чувствуя, как края плохо сточенный ручки впиваются в его кожу. Но он никакой не Филипп. Он Император и главная задача императора защищать свой народ любой ценой. И если эта цена равносильна горе, стоящий перед ним, то он готов принести такую жертву. Филипп ближе подходит к горке. Он забирается на нее, хватаясь руками и опираясь пятками о скатанные поверхности. Он использует торчащие корни деревьев как лестницу, забираясь выше и выше, бросив свой деревянный меч у подножья. Его руки хватают сорняки, которые вырываются из земли под воздействием его веса, лишая возможности удержаться от падения. Одна нога свободно качается, не находя место для опоры в торчащих валунах. Его вторая нога теряет опору, и он прижимается всем телом к земле. Он чудом остается висеть на горе. Ненадолго. Он думает, как больно будет упасть на спину. Зацепиться за грязные камни, скользкие уступы, которые, как домино обвалятся на него из-за падения. У него не хватает времени подумать об этом, он зажмуривается до белых фейерверков под веками. Его лицо почти ложится на диагональную поверхность, и он глубоко ощущает запах почвы. Успеет ли он перевернуться? Сломает ли Филипп себе кости с такой высоты? Ему не хочется представлять, но образы сами лезут ему голову: гной, стекающий с повреждённой кожи сломанных ног, внутри копошатся черви, а трупные мухи расцветают, выращивая потомство внутри его умирающий конечности. Калеб недовольно встречает его с напуганным взглядом. Он всхлипывает от страха. Он скользит еще ближе, начиная ощущать треск и грязь под ногтями; сорняки, за которые он держится, постепенно начинают терять сцепление с землей, отрываясь стеблями от корней. Камни выкатываются из земли. Его ноги сдвигаются дальше, все ближе к краю пропасти. Он скользит ниже, еще на пару сантиметров. На этот раз он точно не выкрутится. Он упадет и ему придется мириться со всеми исходящими последствиями, со всеми сломанными ногами, руками и костями. Разорванными сосудами, со вскрытыми венами и поврежденными мышцами. Может это все приведет к летальному исходу, может ему придется голыми руками выкапывать себе могилу, прожигать свежие, кровоточащие раны. Он может ощущать запах крови, медный металлический вкус у себя на языке. В голове мелькает образ, так ярко, что ему поначалу кажется, что все настоящее и прошлое оказалось мутным сном: Змеевидный кинжал; остроконечное лезвие, раскаленное до красноты, как осколок рубина в темноте. Оно приближается ближе к раскрытый ране, его рука — совсем другая: старше, больше, сильнее, больнее — прижимает плоскую часть горячего лезвие к его коже и все вспыхивает болью. Все его предплечья, как будто окунули в горловину вулкана, сжигая его нервные связи. Его мышцы сжимаются, сокращаясь и он спаивает себе нервные окончание, но рука, держащая лезвие, не колеблется. От всей боли, которая окутывает каждую часть его тела, он только на зло делает себе больнее - еще сильнее прижимая нож к руке. Пахнет жженой плотью и испаряющейся кровью, когда обугленные концы раны скручиваются и запекаются. Режущая агония продолжает окутывать части его сознания, он остро ощущает жар, окружающий его уши, как будто их рвут, пытаясь подражать какой-то причудливой форме. Горячая жидкость, может быть пот, смешанный с его кровью, омывает виски Филиппа. Он дергает головой. Он больше не может это терпеть. Он распахивает глаза, сглатывая крик в своем горле. Его руку хватают и с какой-то невозможной силой он поднимается наверх. Он ждет пока его сердце перейдет на размеренный, медленный стук; когда оно перестанет гнаться и переливать кровь, гоняя адреналин по венам. Ему нужно успокоиться, дышать не задыхаясь, вычистить носоглотку от запаха горящей кожи. Он хватается за предплечья правой руки, закатывая рукав единственной рубашки, почти разрывая его, и разглядывает запястье. Пусто, только красная горячая кожа, но никаких ожогов, шрамов и ножей. — Филипп, что случилось? Где Калеб? — спрашивает незнакомка. Ведьма. Он узнает ее по вечно игривому тону голоса, по которому так четко и ясно можно распознать веселье и некую прыгучесть. Все это так идеально соответствует ее существу; беззаботному поведению, всегда позитивному и оптимистичному. Она была скрученной пружинной; всегда взведённая, готовая прыгнуть и развернуться крутой петлёй в воздухе. Он молчит, не решаясь ответить на ее вопрос. Вязкое и тягучее чувство, того, что за ним внимательно наблюдают со всех сторон, застывает внутри его разума. Его голова все еще переполнена неприятным ощущением, из-за чего все гудело и пульсировало. Он шмыгает носом, незаметно смаргивая выступившие слезы на глазах. Филипп отмахивается от ведьмы и ее вопросов, разворачивается и идет в сторону деревни. Это меньшее что ему сейчас нужно; Эвелин, безумные идеи: желание составить энциклопедию о всем человеческом мире в своей голове; попытки забыть, что тебе никогда не будут здесь рады. Может Эвелин действительно верила в эту чушь, будучи слепой дурой, коей она и являлась. Может она верила то, что все равны перед друг другом, что мир во всем мире — это видимое обозримое будущее, что доброта и вера побеждает какое-то фантомное зло. Сколько ей было лет? Почему она вообще задумывалась о такой чуши, где были ее родители? И какая ему разница? Филиппу нужно найти своего брата, узнать, что им есть сегодня вечером, стоит ли им просить милостыню на дорогах или притворяться сбежавшими из отчего дома детьми. У него есть дела поважнее анализа и перевоспитания взрослой ведьмы. Если у нее и будут проблемы в будущем из-за такого склада ума, то почему он должен быть ввязан в эти проблемы? Вся это бессмыслица быстро вспыхивает огнем ненависти и недовольства к ней. Его брови сводятся вместе, и он хмурится, поджав обветренные губы под деревянной маской. Филиппа временами так сильно утомляет расклад его нынешнего положения, что порой его голова становится невыносимом грузом для его плеч. Иногда он скучает о тех временах, когда ему приходилось делить крышу над головой со своим полоумным папашей. Тот, хотя бы, не заставлял задумываться его о таких вещах как ночлег, кров, горячая еда, наступающая зима и шипящий холод за пазухой. Но все будет в порядке пока Калеб рядом с ним, вместе они найдут решение и спасут друг друга. — Куда ты идешь? — она крутится за ним хвостом, прицепившись к нему как колючка к одежде, без всякого желание отлипнуть и исчезнуть из его жизни. Все нормально, он умеет игнорировать людей. — Ты идешь искать своего брата? А? Временами ему кажется, что он был проклят, а не одарен. Может его главной ошибкой было стать зависимым от нескончаемой тонны информации, которая лежала и пылилась на полках его бывшего дома. Там, где бульварная литература с неинтересным романами мешалась с редкими томами об алхимии, арифметики и биологии. Большую часть такого добра всегда принадлежала их прадеду, который будучи еще живым накопил большое состояние и оставил их в наследство своим детям. Его отца мотивировала больше жадность и искренняя вредность, когда он забирал эти книги из семейного поместья, чем настоящая жажда узнавать и развиваться в этой жизни. (На улице стоял напряжённый воздух, наэлектролизированный надвигающейся грозой; небо стремительно темнело, приобретая оттенок синий глубины мутных вод, разгоняя облака порывистым ветром. Солнце все ещё светило и освещало землю, делая ее неестественно светлой в сравнении с тучным горизонтом над головой. Целый день был наполнен неприятной спешкой и ощущением того, что ничего не стоит на своем месте; какой-то сбитый темп и пункт назначения, который должен быть достигнут к концу этого дня. Его мать убиралась дома, по десятому раз раздвигая мебель и полки, вычищая скопившуюся пыль. Калеб бегал за ней, по ее велению передвигая вещи, выливая воду из вёдер, набирая воду в вёдра. Утром солнце еще стояло высоко, еще не перевалив свой зенит, пекло, почти сдвигаясь к знойному жару; его мать разбудила их пораньше, выгнав на улицу и вытащив постельное белье, чтобы вытряхнуть пыль и запах пота из одеял. Он ничем не завтракал, потому что не успел, заснув на скамье под тенью дерева. Калеб с другой стороны перебегал с одного места на другое, раздвигая и расшатывая отца, который никак не мог найти себе места. Когда Филипп пытался вернуться домой и спрятаться в отцовском кабинете, мать выпроводила его, выловив быстрее чем он успел дойти до заветной двери. Она велела ему ждать гостей на крыльце и смотреть, чтобы перевозчики ничего себе не прикарманили. Он молча спускается и садится на скамью, стоящая лицом к дороге. Он наблюдает за копошащимися жуками, замечая куски оторванного пергамента и застывшего воска от конверта. Филипп поднимает голову. Такая отличная погода, сходит для празднования поминок; лучше любого летнего дня, сходящего небосвода и цветущих яблонь. Его мать утром причитала, что все так бог и велел, когда отцу сообщили о внезапной смерти их деда. Тогда и погода начала сгущаться, растворяя в себе остатки яркого утра. Почтальон остановился у их дома до того, как они успели сесть завтракать и передал плотно запечатанное письмо. На нем был герб города, выплавленный из сургуча. Отец не церемонился, жестом отослал почтальона и открыл письмо, разорвав конверт. Оттуда выпал лист, с хорошо очерченными почерком, извилистым и змеиным курсивом сообщающий о гибели дедушки Грегори. Мужчина бровью не повел, раздраженно передал матери письмо, которая, прочитав и обойдя все эти вежливо-сожалеющие конструкции добралась до его сути. Она моментально изменилась в лице, приложив раскрытую ладонь к лицу. А потом начала перебирать весь дом. Он видел, как она смахнула слезы с щеки, быстро и грубо оттерев ее рукавом.) — Филипп? — неуверенно отзывается Эвелин. Ведьма выскакивает перед его лицом, в птичьей манере наклонив голову набок. Она прыгает на одной ноге, слегка покачиваясь из стороны в сторону, вперед и назад, крепко схватившись за свои руки за спиной. Она улыбается ему, когда видит долю понимания и осознание в его глазах. Он качает головой, снимая маску с лица. — Задумался, — коротко объясняет Филипп, шагая дальше в сторону медленно седеющих и редеющих деревьев. Если лес пуст, а Калеб не пришел явится найти его, значит он опять сбежал в этот город. Его всегда тянет на сентиментальные воспоминания о бывшей жизни, которая ему казалось лучше (по крайне мере раньше им не приходилось голодать). — Куда ты идешь? — повторила Эвелин, она почти наступает ему на пятки в следующий момент, а иногда убегает, иногда начинает отступать, но всегда рядом и находится в его пространстве. — В деревню. Если Калеб не явился искать его, то всё ручьями и тонкими устьями, как змеиные головы, ведется к одному выводу. Город, деревня, церковь. Его желание постоянно превозмогает его сущность, как человека бедного, бездомного; как человека, не имеющего ничего, даже уверенности в завтрашнем дне. Калеб молился, предаваясь надеждам, пока его колени стирались в пыль, в кровь, обнажая легкую и хрупкую структуру человеческой натуры. Он верил в бога, и тем не менее Филипп мог видеть, как его вера угасала, постепенно и незаметно. Он молился даже тогда, когда ему казалось никто не замечал. Не смотрел, не видел, не был рядом. Он вкладывал в эту веру больше, повышая ее значимость собственных глазах. Филипп знает, он был свидетелем. (Как он молил Господа простить грехи их родителей и уберечь его брата от любого недуга. Спасти его от любой непогоды, злого умысла и острого ножа. Уберечь его от той жизни, которая будет ждать их. Калеб умолял, он стоял на коленях, он плакал. Калеб просил спасти Филиппа от него самого, от его мыслей и его будущего. От дьявола, живущего в мальчике.) Великое, всепрощающее создание, готовое дать укрытие любому, кто готов посвятить свою жизнь его учению. Призрачная фигура, как персонаж детской сказки и более серьезного существенного мифа, объясняющего все явление мира разом. Это глупости, обернутые в золото, отлитые из драгоценных металлов и камней; освещенные цветными витражами, заставляющие поверить в возвышенное начало этого мира. Когда-то люди родились в райских садах, там, где не было место ненависти, смерти, бедности и горю. Ныне теперь развалины, которые выдают за правду, за историю мира, рождение и падение. Великие города сжигались и строились под божественным началом, и все равно. Все они строились и сжигались руками человека. Как бы сильно Филипп не хотел размышлять об этом, его больше волновал тот факт, что Калеб пропал. Исчез, пока они играли. Почему он ушел? Он остановился на границе, там, где линия леса кончалась, словно оборванный клочок материи, выводя на небольшой город. С покосившимися домами, с облезлыми стенами, погнутыми и упавшими на бок заборами и размытым дождями тропинкам. Все дороги города, как муравьиные ходы переплетались с друг другом, шли параллельно, сворачивали и останавливались перед лесом. После смерти и пожара в их доме, Филипп заметил, что не встречал с того момента ни одного охотника или лесничего. Все они обходили лес; это был страшный сон, проклятье, ниспосланное божественное наказание. Он ступил на дорогу, мощенную неровными булыжниками, двигаясь в центр. Там как в зеницы ока; в начале всех начал, стояла старая католическая церковь. Местами несколько огрубевшая, с гниющими досками, заколоченными дырами. Бог способен защитить от всего, его божественная сила безгранична, но видимо ей не подвластен истощающий поток времени. Он может видеть это, в покалеченных ветром витражах снаружи, в скрипучих скамьях внутри. Он слышит человеческий гул внутри деревни. Веселые переливающийся голоса. Бьющиеся сердца. Почему-то сейчас, среди мирного тихого свода людского существования, он чувствовал себя скованно и неуверенно. Ощущение того, что он находится не там, где должен быть расцветает, перебивая своей физически ощутимой болью — запахи, места, вид и взгляды людей. Они с интересом, долей опаской и враждебности оглядывают его подругу, которая вовсе никакая не подруга. Ведьма, увязавшаяся за ним. — Тебе сюда нельзя, — Филипп говорит, не оборачиваясь в ее сторону. Она натянула на голову капюшон, прикрывая вместе с остроконечными ушами, половину своего лица. Она спешит за ним, на секунду отвлекаясь на прилавок, витрину с вывешенными кусками красного, сочащего мяса. — Я не хочу отпускать тебя одного, — говорит Эвелин, ее веселая интонация, настроенная на позитивное русло, никогда не спадала. Даже когда она находилась в смертельной опасности. — Что бы подумал обо мне Калеб, если бы я оставила его брата? Филипп хмыкает, не громко, но и не тихо. Так они оба влюблены в друг друга. Какой ужас. Они обходят несколько домов, магазинов со свежей выпечкой, от которой у Филиппа сводит живот. Пару прилавков со специями, фруктами, овощами. Они обегают прибывшую кавалерию из торговцев, странников, одиноких путников, обходя главный базар дворами и узкими переулками. Им не стоило тут задерживаться слишком долго. Чувство отстранённости скручивалось в его груди каждый раз, когда он видел детей, кружащихся вокруг своих родителей. Они наваливались, смеялись и бегали как жуки, надоедливые насекомые, не отстающих от своих носителей. Как паразиты они вцеплялись им в руки и молили купить поесть, попить, поиграть. Он почувствовал себя забитым в ловушку из металлических прутьев, стеклянных окон и зернистого терния. Его руки болели, костяшки хрустели, пока Эвелин наконец-то не обратила его внимание на их приближение к церкви. От одного вида здания — этакого господского убежища — сверкающего креста на верхушке, все его внутренности сжались. Он схватился за маску, висящую все это время у него на боку, привязанную за тонкие нити украденной веревки. Филипп почувствовал возвращающийся запах горелой плоти; видение, в котором он прижимает раскаленный клинок к предплечью вернулось. Его руку, выше локтя и ниже, облизали горячие языки жара. Ему не стоило тут быть. Ему не надо было сюда приходить.       (Он устал от этого места, это день казался утомительно длинным. Даже запах ветра и приближающейся грозы не помогал ему. Филипп задумался, перебирая нитки рукавов и ковыряя пальцем отслоившийся слой краски на скамье. Он услышал топот, медленный рокот и хруст камней на дороге. Еще одна повозка с запряженной лошадью остановилась перед их домом. Возчик спешил лошадь и остановился, растоптав траву колесами и раздавив ростки дикой травы копытами животного. Филипп сдвинулся подальше, ближе к дому. Наблюдая за каретой; из нее, вылез мужчина, сдвинув шляпу на лоб, он принялся за работу. От него даже отсюда несло запахом пота и табака, сам он тяжело дышал, ступая на землю грузным, опухшим ногами, ветер раздувал подол его потрёпанного пальто. Одежда как будто трещала по швам, когда он нагибался, перетаскивая книги и журналы из повозки на крыльцо их дома. Мужчина ни разу не взглянул в сторону Филиппа, ни дернулся и не задал ни единого вопроса, даже не поинтересовался приехал ли он к правильному дому. Видимо ему недостаточно платят, чтобы он интересовался такими вещами. Как точность его пункта назначения и тонкость выполненной работы. Филипп перелистывал книги, вытаскивая самые интересные со дна стопки, разглядывал журналы и пытался разобрать почерк своего прадеда. Он писал обо всем одновременно и ни о чем связанным, словно его мысли перебегали друг друга так быстро, что он не успевал закончить одну и был обязан записать вторую, третью, четвертую. От того все его заметки превращались в пазл: и непонятно, где один абзац является продолжением заметки оставленной двумя днями ранние, а где вообще является началом новых исследований. Хотя исследование — это слишком громкое слово, которое не полностью описывает значение этих записей. Виттебейны были уважаемым род великих охотников. Знаменитых, жестоких, эффективных и всегда добивающихся своего. Его прадед был охотником на дичь, его дед посвятил всю свою жизнь убийству ведьм, а его отец. Его отец был не так успешен, как его младший брат. Он быстро бросил охотничью деятельность в общепринятом понятии. Он не видел перспективы в убийстве ведьм, даже если их явление якобы оскорбляет божью волю. Он не видел толку или проку в том, чтобы водить людей на сжигание и вешать их, хотя вроде никогда и не пытался осудить или остановить эти пытки. Дядя был уважаемым членом нескольких научных сообществ в Лондоне, Филипп никогда не слышал о нем ничего кроме горького яда и увесистых оскорблений. Было очевидно, пронзительно и ясно, как белый день и гром среди тёмной ночи: его отец презирает своего брата. Так сильно, что это было почти нечто комичном, утомительном и нервирующем; он никогда не объяснял на какой почве у него взросла неприязнь к родной крови, но он вел себя так, словно это должно быть очевидно. Неужели это потому, что его Брат отказался от охоты на ведьм? Потому что предпочел охоту на знание и редкие филиалы, убийствам и кровопролитию? Оставалось только гадать. А может это было что-то врожденное, какая та особая нелюбовь и конкуренция, которая взращивается у всех братьев и сестер с самого основание этого мира. Та которая так живо и выразительно описана в мифах, библиях, в смерти Авеля и в убийстве Каина. Может это нечто с чем каждый ребенок, нерожденный единственной в семье, должен бороться на протяжении всей своей жизни. Просто иногда одно выражается сильнее другого, иногда жертвенная любовь к своему брату выходит на первый план, затмевая бельмо зависти к нему. Видимо его отец позволил этому бельму вырасти до таких размеров, что она стала отравляющий опухолью, которая травила только его. Возможно, такая болезнь настигнет и его брата, возможно они оба будут поражены ею до самых костей, когда станут старше. Он не уверен, стоит ли ему бояться этого. Ожидать этого, как этап взросления и становление собой. На самом деле, Филипп не особо был расстроен отсутствию родственников в своей жизни, их может и было мало. Дядя, родной брат его отца и несколько тетушек от матери, которые никогда не навещали их. Даже так он находил все эти отношения и обязательное поддержание жизни в них — утомительными и невыгодными. Скорее не потому, что они не несли никакой смысловой нагрузки, а потому что у него не было желания узнавать их. Он наслушался несчастных воспоминаний о семейной жизни от своих родителей; отчаянные жалобы его матери, пьяные причитания отца, наполненные пылким, угасающим ядом. Его больше волновал тот период, когда он непременно должен стать зеркалом этих воспоминаний; наполненной злобой отца или невысказанный трагедией своей матери. В нем не загорается желание принимать такой груз, но он видит, как в Калебе формируется тихая тоска, как страдания превращаются в фальшивое, замаскированное счастье. Его бросает в дрожь, когда он думает о том, что станет похожим на отца.) Эвелин толкнула его в бок, возвращая обратно в настоящее. Церковь до сих пор стояла перед ним, рука все еще болела, а к этой боли почему-то прибавилась тревога, страх и внезапное ощущение чего-то неизбежного. Он чувствовал что-то похожее за ночь до пожара родного дома. За ночь до смерти их родителей, в тот вечер, когда его отец пытался силой заставить его съесть разделенное мясо. Тремор рук вернулся, наверное, он выглядел жалко со стороны. Филипп не мог вспомнить день недели, он не знал ни даты, ни года. Сложно следить за временем, когда вся твоя жизнь оставлена на произвол судьбы, на волю случая: получится ли у них найти поесть завтра, как они переживут очередную зиму, проснутся ли они завтра вообще? (Проснется ли он рядом с Калебом завтра, не уйдет ли он от него, оставит? Бросит? Убежит? Наконец-то уйдет?) Он не знал дня недели, но он понимал, что сейчас вряд ли воскресенье; рядом с церковью не было толпы, готовой к молитвам, проповедям и рассказам священника. Толпа не всегда собиралась только в воскресенье. В прошлый раз, когда им с Калебом пришлось остаться в деревне, церковь окружили семьи опечаленных людей. Они были одеты в черное, со склонившимися головами. Кто-то плакал, кто-то разговорил. Похороны. Он не помнит, чтобы такое было после смерти их родителей, он не знает похоронили ли их вообще. — Филипп? — она снова выдернул его из потока воспоминаний. Целый день казался каким-то странным, незнакомым, постоянно ведущим в аллею его воспоминаний и при этом все виделось ненастоящим и неправдоподобным. Как слой копоти или грязи, эти ощущения прилипли к нему и не могли быть смыты, забыты или отвержены. Видимо ему придется терпеть это до конца дня. Или жизни. Он оглядел церковь, надеясь, что Калеб стоял рядом, может на заднем дворе, может смотрел на кресты. Возможно, он даже мог быть у кладбища. Филипп почему-то начинает задумываться, думать и пытаться дотянуться до ответа. До корней его мыслей, которые привели его в это место. Он не знал почему ему в голову пришла навязчивая идея искать своего брата у церкви. В конце концов они сироты, они бездомные; Калеб мог быть, где угодно, почему Филипп решил искать его именно у церкви? Как будто эту идею вложили в его сознание без его ведома, насильно, под заклинанием. Он больше не был у контроля, хотя ему казалось что ничего не изменилось; его конечности не оцепенели в ужасе перед чужой волей, его голову не охватил туман, помутняющий его рассудок, его глаза не заплыли и ноги стояли прямо. Он осознавал свое положение в этом мире, он помнил о смерти своих родителей, о горьком привкусе горящего дома, о холоде пронизывающего его до костей. Филипп до сих пор ощущал легкое присутствие запаха сырого мяса, грязи на земле и костра. От церкви тянулся едва уловимый, но стойкий, въевшийся аромат ладана и курильниц. Может это как-то связано с их церковными обрядами, он был далек от этих вещей с самого рождения. Эвелин стояла рядом, обеспокоенно склонив голову вниз. Он услышал как деревянные двери, ведущие в коридоры церковных стен открылись с глухим грохотом Из-за резных вставок, панелей и сбитых вместе деревянных досок вышел мужчина, одетый как священник. На его морщинистом лице сидела тонка оправа — очки, он держали руки за спиной, наверняка сжимая одну ладонь другой. Он с кем-то разговаривает и концентрации Филиппа не хватает, чтобы расслышать их разговоры, но достаточно чтобы узнать эту интонацию. Медленную и методичную, как родитель общается с провинившимся дитем. — Калеб?       (Книги выгруженной стопкой остаются на крыльце, немного прогибая под своим весом старые доски. Возчик проверяет запряженную лошадь, похлопав по ее крупу широкой ладонью и садится, крепко удерживая поводья. Он не прощается, не просит оплаты (Филипп полагает, что ему уже заплатили) и уезжает, развернувшись по бугристому участку, чуть дальше их дома. Из дома выходит его отец, он недовольно проверяет книги, поднимая несколько из них, пролистывает и кидает обратно в стопку. Книга скользит и падает, раскрывая веером пропитанные чернилами страницы. Ветер моментально начинает перелистывать их, с намерением вырвать несколько из них или унести с собой заметки, написанные на обрывках пергамента. Филипп аккуратно прикрывает книгу, придавливая ей оторванные страницы, разбросанные по крыльцу. Он слышит сердитый хрип отца и звук еще одного приближающегося экипажа. Филипп успевает разглядеть герб Англии на приближающейся карете. Колеса стучат, подпрыгивая на неровностях; его отец больно хлопает его по плечу — Скажи матери готовиться к гостям, — ворчит отец; он ставит ноги на ширине плеч, расправляя их, стараясь выглядеть больше и внушительнее, складывает руки в плотный замок и сжимает кулаки, хмурится, сдвигая брови вместе. — Лабораторная крыса пожаловала к столу. Последнее предложение, казалось, не было адресовано никому из присутствующих, даже ни к его брату. Тот аккуратными движениями выходил из кареты, пожав руку кучеру и кивнув ему, обозначая окончание надобности его услуг или безмолвную благодарность Он передает матери о прибытии дяди, когда она прикладывает ладонь к щеке, медленно закрывает глаза и стоит так несколько секунд: думает о чем-то, моментально понимает Филипп. Он отходит, и принимается искать своего старшего брата, который возится со стиранным, высохшим бельем на улице. Он складывает простыни в плетеную корзину, подталкивая ее ногой. — Дядя Эбернотт приехал, — Филипп прыгает на скамейку, опираясь на спинку. Он может видит через окна, выходящие в столовую комнату, как их мама приветствует дядю, хлопая его по спине, обнимает, смахивают навернувшиеся слезы — О, — коротко отзывается Калеб. Он тоже смотрит в сторону окна, стоит несколько минут, прижимая корзину с чистым бельем к животу. — Давно мы его не видели, ты с ним поздоровался? Калеб спрашивает у Филиппа, даже не оборачиваясь, начиная свой путь к прачечной; миниатюрная пристройка, выходящая к веранде, с корзинами, чистыми вещами, кусками мыло и ведрами. Филипп качает головой, но его брат этого не замечает. Вопрос остается неотвеченным, пока Калеб ступает на крыльцо, входит в чистую стеклянную веранду, куда пробивается солнечный свет и идет в прачечную. Он отпирает дверь одной рукой, тонкое дерево и заржавевшие дверные петли скрипят, половицы проминаются под их весом. В прачечной пахнет мылом, проточной водой, сыростью, высохшим на солнце бельем. У невысокого потолка повешено несколько выстиранных рубах, которые уже давно высохли, просто ни у кого не хватает времени снять их. Калеб ставит корзинку на стол и отпирает дверь прачечной, сразу попадая на кухню.) — Филипп? — Калеб подбегает к нему, чуть ли не сталкивая священника с его пути. Филипп не узнает его лица, этого человека, который медленным шагом подошел к ним ближе, словно он имеет право на это. Филипп расставляет ноги на ширине плеч и раздвигает, расправляя их. Одежда Калеба в пыли, он видит остатки копоти. Тут и там висят лоскуты паутины, черный как негоревший уголь, такая паутина давно заброшена своими хозяевами, весит у потолка и как фильтр собирает грязь и мусор из воздуха. И темнеет, темнеет, пока вообще не становится полоской черного проблеска на стенах и у потолка. Руки Калеба тоже грязные, с разводами непонятный консистенции, через которые сеткой проглядывается его кожа. Когда Филипп замечает его руки, тот поспешно пытается спрятать их за спиной. Но он успевает заметить несколько кровавых царапин и заноз на пальцах брата. Чем он занимался? — Что ты тут делаешь? — спрашивает его старший брат раньше его. Он бросает беглый взгляд за спину, видит, что священник, наверное, слишком близко. Калеб замечает и Эвелин, его брови на секунду изгибаются, он хмурится. Его искусанные губы поджимаются, прежде чем бросить ведьме короткую, напуганную улыбку. — Мы отойдем, отец Крайвер? Мужчина в робе кивает, понимающие прикрывая свои глаза. Рука, все еще горячая, теплая и израненная, ложится на плечо Филиппа, уводя его в сторону. Они идут, может быть дальше, чем им нужно для приватного разговора, и видимо будут идти дольше. Дома становятся мрачнее, медленно утопая в земле с каждым их шагом — тонущие в зыбучих песочных часах времени, все больше и больше прогибаясь под собственным весом и сопутствующем давление. Пейзажи сменяются темными верхушками деревьев, с опавшими листьями и голыми ветвями. Они стоят, угрожающе нависнув, как глухая непробиваемая стена, нависнув над людскими головами, охраняя лес. Ветер выл у него за спиной, подгоняя, принося с собой неприятно ощущение окончание чего-то важного. Они идут, пока не оказываются у входа в городское кладбище. Со сломанной калиткой, железными прутьями, скрипящим воздухом и одинокими надгробными плитами. Такими, на которых никогда не будет написано ни имя их матери, ни их отца, а возможно ни их собственных имен. Они умрут, не нужные всему миру. Филипп поднимает голову. Взгляд Калеба расстроенный, виноватый, забитый. Он сжимает плечо Филиппа с периодичностью, как маятник, отпуская и надавливая сильнее, возвращает и поддерживает стабильный ритм, как будто ему нужно убедиться в реальности происходящего, или в действительности плоти у себя под руками. Филипп молчит, он не произносит ни слово, с того момента как они отошли от церкви, как они подошли к кладбищу, как Калеб сменил свою позицию и теперь встал прямо перед его лицом. То как его брат спустился на одно колено, чтобы они были одного роста, заставило все внутри него перевернуться. Заставило его голову отяжелить, его конечно привариться к земле гравитацией и снова окунуться ужасное чувство тревоги. Ему предстоял серьезный разговор. И он боится того, что знает итог этого разговора.       (Остаток дня был наполнен знакомой неловкостью, такой которая присущи следует сразу после прибытия любых дальних родственников. Таких, с которыми не о чем общаться, о которых ты ничего не знаешь или не помнишь. Эбернотт предпринял пару крайне жалких попыток завести разговор с их отцом, но тот отнекивался, намеренно сводя все в концы в неловкое молчание. Его дядя пытался поговорить с Калебом, но тот был занят другими делами; следованием указаниям матери, постоянной уборкой и помощью. В конце концов этого привело к тому моменту, что они оба остались в саду. Привело, наверное, в прямом смысле, потому что мама выгнала его в сад, куда спрятался его дядя, уверяя его, что Филипп должен поговорить с ним. Узнать его получше, ободрить его — он потерял своего отца, его брат не желает с ним говорить, он совсем один. Филиппа мало волновала благополучия родственника, но это всяко лучше, чем тащиться хвостиком за Калебом. — Куда вы уезжали? — спрашивает Филипп, с долей невинности, с долей безразличия к ответу своего собеседника. Видимо этот вопрос показался занимательным для его дяди, он молчал несколько минут. Эбернотт издал долгий протяжный звук, схожий на мычание, уверяя Филиппа в том, что его вопрос был услышан. Дядя покрутил головой, а потом пожал плечами. — В экспедицию, за границы королевства и смежных государств. Туда, куда никогда не ступало человеческой ноги, — ответил Эбернотт, когда повернулся к ребенку лицом. Что-то в той улыбке, легкой и даже смущенной, выдавала его: все его настоящие намерения, ложь и фальшивость, которую родственник отчаянно пытался скрасить. Его глаза слегка прищурились, и теперь под лучами, догорающего солнца он мог видеть насколько старое было чужое лицо. Оно сильно изменилось за последние несколько лет; его губы были потресканные, морщины оттягивали кожу, брови утончились. Эбернотт был слегка похож на его отца, некогда с густыми бровями, темными волосами, но с видимым отсутствием любых волос на нижний челюсти. Не то, чтобы Филипп часто видел дядю до долгого отъезда, но он видел фотографии и видел семейный портрет в поместье дедушки. Хотя визиты к дедушки тоже не были частым явлением, он помнит эти времена отрывистыми моментами, разбавленными криками и руганью деда с отцом. — И что вы нашли? Что-то полезное? — Мужчина немного оживился после этого вопроса, его плечи слегка расправились и безжизненные глаза, как будто приобрели несвойственную яркость. Эбернотт пожал плечами. Все его действия казались естественными и необдуманными реакциями тела. Они как тики или судороги, вызванные определенном моментом, словом или действием извне. Но Филипп видел, что это было неправда. Что каждое его действие несло этот мотив, но не являлось таковым; он пытался убедить собеседника в легкости их разговора, в его непринужденности и мирности. Пытался убедить, чтобы усыпить всякую бдительность противоположной стороны. — Да, поселение ведьм, — сказал он рассеянно махнув рукой. — Удивительно, они все время жили у нас под носом и мы даже не обращали на это внимания. Только не говори об этом своему отцу, но... Эбернотт поманил его пальцем, а когда Филипп подвинулся к нему немного, мужчина нагнул голову ближе к нему и продолжил шепотом: — ...они ужасно сообразительные, — Его дядя пожал плечами. — Но доверчивые, как дикари. Они рассказали мне всё: о своем мире, о своем боге, о магии. И как использовать её даже если ты не был рожден ведьмой. Об этом сложном и потерянным искусстве… Его дядя рассказал ему обо всем, что рассказали ему ведьмы. Они поведали ему истории о собственных диких животных, о их мире рожденным и построенным на останках их божества. На последнем титане, который погиб в неравном бою, на чьих костях построили новое — свободное от всякого правления — королевство. О том, что пролитая кровь стала порталами, о существах, которые пробираются в человеческий мир и о благодарной ведьминской цели — защитить людей от ужасов «Кипящих островов». — Они правда вам все это рассказали? — Филиппу не любил доверять всяким сказкам. Он не успел разглядеть внимательнее, казнь, экзекуцию — сожжение женщины на костре, но слышал ее крики. Эти крики сливались в унисон вместе с детским надрывным плачем и мольбами прекратить это безумие. Больше он ничего не знает о ведьмах. Кроме кошмарах в которых они сами казнят его. — Конечно, — он встал со скамьи и обтряхнул колени от несуществующей пыли. — Там вместо воды с неба капает жидкий огонь, который плавит кожу до самых костей. Нескончаемые знание и их попытки приручить природу, в конце концов они сдались. Но на свете нет существа упорнее нас, людей, — он говорил с размеренным спокойствием, медленно перебирая слова. В конце предложение Эбернотт поднял указательный палец вверх, поучительно глядя на мальчика. Они замолкают и через пару минут, его дядя продолжает. Начиная с тихого, медленного вздоха. — Я вижу… — замечает Эбернот, когда прищуривается, но уже ни от света слепящего его глаза, ни от усталости, но с внимательно расстановкой, изучая его лицо. — Тебе такое не интересно? Филипп застенчиво качает головой. — В этом нет ничего плохого, — он улыбнулся ему ответ, на этот раз в этой улыбке не было упертости, скрытых мотивов, четкого расчета как в прошлых жестах, это было непроизвольная и неконтролируемая эмоция. Она выглядела усталой и сожалеющий. — Ты очень сильно похож на своего отца. Филипп наклонил голову набок, пустым взглядом уставившись в чужие глаза.) Они молчали какое-то время, просто оглядываясь по сторонам; иногда из глаза останавливались друг на друге, только чтобы снова уйти в другую сторону. Филипп не знал, как лучше начать, стоит ли ему все сказать разом и заставить Калеба разозлиться, стоит ли ему сорвать всю эту противную вязкость. Вывалить все на своего брата, быстрым и резким движением. Он чувствовал себя на перипетии, когда он знал что должен сделать, но не хотел этого. Время толкало его в спину, лишая его возможности оттянуть этот момент. Как вправить сломанную ногу, сломать кость, которая неправильно срослась и протолкнуть два пальца в горло, чтобы очистить свой желудок. Он не хотел делать ничего из этого, Филипп знал как этот разговор должен кончится. Он знал, что когда он закончится то мнение Калеба; решение, которое он принял независимо от желаний своего младшего брата, будет стойким и неразрушимом. Станет последним гвоздем в его несуществующем гробу. — Филипп… Он выпутывается из хватки своего брата и отходит на несколько шагов назад. Калеб делает два шага на встречу. — Не надо. Филипп отходит дальше, сжимая руки в кулаки. Он не смотрит на лицо своего брата, потому что это жест будет означать его принятия, означать то, что он готов к разговору и готов к его итогу. — Филипп, пожалуйста… Он все равно поднимает голову. Лицо Калеба монолит, холодное и прямое. Сейчас, когда оно отточено тусклым светом сентябрьского солнца, он почти не узнает своего брата. Он не узнает его среди перекошенных могил, соскобленных гранитных плит и сломанного металлического забора. Все это неправда и этого не может происходить с ним прямо сейчас. Он упал сегодня этим утром, когда соскользнул с этой горы плашмя, на землю. Эвелин не ловила его, она не спасала и не шла с ним в этот проклятый городок. Он умер в том месте и остался лежать на земле, грудой переломанных костей и лужей густой, запекшейся крови.

Это неправда.

— Филипп, послушай, я хочу… — он тянет руку к Филиппу, почти ловит его, но его брат уворачивается. Филипп прижимает ладони к ушам и зажмуривает глаза. — Филипп, пожалуйста, хватит!

(Он ведет себя как ребенок, потому что о ребенок. Почему он должен терпеть всего это, только из-за того, что люди вокруг не видят в нем человек? Почему он должен притворяться что он выше этого, если он хочет просто быть. Почему он должен выживать, но не жить? Чем они заслужили такую жизнь, а он такую? Почему его брат должен всегда в конце обязательно его бросить? Почему он никогда не оставит его в покое?)

— Это неправда, это неправда, это неправда… Его голос нарастает, набирая громкость в унисон с голосом Калеба. Он перекрикивает каждое слово, каждую попытку начать этот диалог и вывести из него конечный итог. Он может делать так бесконечно, до самой зимы; бегать кругами и убегать от Калеба, пока тому не надоест и он не сдастся. — Филипп, хватит! — на фоне его голоса молния погремевшая сзади звучит так тихо и далеко. Как будто ее никогда и не было. Как будто весь мир замолк в этот самый момент, когда Калеб схватил запястья своего брата и дёрнул их вниз. Руки Филиппа дрожат, его уши горят; он задел их своими ногтями, и он замирает вместе с Калебом. Его сердце стучит так громко, потому что оно не билось в его груди, а было рядом, прямо у него перед лицом, изливаясь кровью. Они оба тяжело дышат, пар дымится между ними, на улице похолодало, тучи внезапно сгустились над их головами. Солнце исчезло из поля зрения и все равно; Филипп видел все так кристально ясно и чисто, так резко и полно, что ему казалось все слишком. Слишком громким, слишком ярким; все слишком сильно давило на его барабанные перепонки, на его кожу изнутри, снаружи; на его роговицу и его сознание. Это неправда, это не может быть правдой. Он не скажет этого, он не скажет. — Ты должен… «Ты должен уйти, я больше не могу. Это невозможно, просто уйди… Ты должен…» — …остаться. «…остаться здесь и больше никогда не возвращаться. Потому что это сильнее меня, потому что я не могу любить тебя. Потому что это слишком сложно и слишком больно…» — Ты должен остаться в Церкви, — Калеб выглядит побеждено. Филипп смотрит на него исподлобья, намек на непролитые слезы жгут его глаза. — Остаться… в Церкви? — спрашивает он тихим, хриплым голосом. Он подавляет желание заткнуть себя и заткнуть свои уши, настолько неприятно звучал скрежет этих слов. Калеб кивает. — Отец Крайвер… Я сегодня помог ему прибраться в церкви после потопа, помнишь? Я вчера говорил тебе, что буду в городе. — Ты играл сегодня со мной этим утром! — Я не-? Филипп, пожалуйста, послушай. Отец Крайвер сказал, что у них освободилось место в приюте, ты мог бы жить там, — он выглядят воодушевленном, он улыбается ему мягче и берет его руки в свои, мягко разглаживая холодные ладони. Он выглядит… странно. Отдаленно и отчужденно, даже когда он так близко к Филиппу. «Да, потому что, он просит тебя уйти», говорит ему часть его сознания. Филипп молчит. — Я не знаю, сможем ли мы пережить эту зиму в одиночку, но, если ты будешь жить в церкви, мне станет намного легче, — он заправляет выбившиеся волосы за ухо Филиппа. В его глазах собираются слезы, они блестят на ресницах, готовые в любую минуту стекать по щекам. — Тебя будут кормить, тебя оденут, ты будешь наконец-то спать на нормальной кровати! Тебя даже научат грамоте и математике! — Я умею читать, — шепчет Филипп. Неужели это все, что его беспокоит? То, что он не умеет читать? Считать? Это не сложно, он сможет этому научиться сам, если его продолжат пускать в библиотеку. — Я знаю, ты умный, Филипп, ты умнее чем я и я не хочу, чтобы ты умер на улице от голода или холода, потому что ты заслуживаешь лучше, чем зимовать в какой-нибудь землянке! — его голос срывается на последних словах Ветер завывает за их спинами, вороны кружатся над головами, как стервятники и он слышит чье-то дыхание за своей спиной. Такое медленное, рваное и хриплое, шипящие и свистящие одновременно. Он не оборачивается, даже когда чувствуют, зуд ползущие по спине: там где скользят чужие глаза и фиксируются на его положение. — А ты? Куда ты пойдешь? — спрашивает Филипп. Он спокойно берет руки своего брата и перемещает их на свои плечи, подходит ближе и неуверенно обхватывает Калеба. Это какая-та неловкая пародия на объятие, но Филипп не способен на большее прямо сейчас. — Я справлюсь, я буду в порядке. Они стояли в обнимку возле кладбища, может быть пару секунд, минут или даже часов. На улице темнело, а воздух становился холодным вокруг них. Он правда его бросил? — Я обещаю, все будет хорошо, — говорит Калеб напоследок, прежде чем отпустить Филиппа. Его слова звучат звеняще ярко. Звучат как ложь.