И к сердцу толком не прижмешь, и оторвать не сможешь

Данис смотрит на него сверху вниз, нависает огромной черной скалой, покачивает плетью в руке. Спрашивает: — Что ты делаешь, кустым? Юра опускает глаза и старается не трястись. Его руки заляпаны медом и патокой, а щеки покрыты крошками. После трапезы ему, как младшему, было велено снести остатки пищи на кухню и подготовить чаны с водой для мытья посуды. Он выполнил поручения без пререканий и возмущений: он знает свое место и оно подле его брата. И если Данис скажет, что Юре надо прыгать весь день — Юра будет скакать от рассвета и до заката. Но… он не смог удержаться от соблазна и все же попробовал остатки сладкого стола: пахлаву, выставленную Данисом, и пряники, привезенные купцами. Данис наказывал ему, говорил, что есть объедки недостойно мужчины, а есть чужие объедки ещё и грешно. Он запрещал ему не то что пробовать — смотреть на праздничные блюда. Требовал от него терпения и силы воли, подобающих настоящему потомку воинов. А Юра… Юра опять его подвёл. Данис цепляет плеть за пояс, дёргает Юру за подбородок, заставляя поднять взгляд: — Будь мужчиной, — говорит он, кривя лицо в гневной гримасе, — смотри мне в глаза, когда я с тобой разговариваю. Юра чувствует, как в уголках глаз начинают собираться слезы, и отчаянно надеется, что они высохнут, не успев скатиться по щекам. А Данис будто не замечает этого, снова задаёт вопрос: — Что ты тут делаешь, кустым? — Я… — он заикается, сглатывает горький ком, засевший в горле. — Агай, я собирал посуду, как ты велел… Щеку тут же обжигает хлесткой пощёчиной. Юра отступает на шаг, стараясь свести глаза в одну точку. В голове нудно звенит, по щекам все-таки бегут мокрые дорожки. — Я повторю, кустым, — холодным злым голосом говорит Данис. — Что ты здесь делаешь? Он подходит на шаг ближе, хватает отросшие за лето волосы и тянет вверх, заставляя смотреть себе в глаза. Юра не жмурится: он знает, что мужчины должны смотреть в лицо своим страхам. — Я убирался, — говорит он твёрже, чем прежде. — А потом Асма принесла остатки сладкого, и я съел немного. Но, агай, Аллахом клянусь… Теперь удар приходится по другой щеке. Он больнее и тяжелее — Юру вырывает из хватки, и он падает на землю. — Не смей, — начинает Данис угрожающе тихим голосом. — Не смей клясться тем, чем тебе не позволено клясться, кутак баш! Поднимись и скажи мне, сколько ты съел и что?! Ну же, мальчишка! Юра поднимается, потому что иного выхода у него нет. Слезы теперь льются без остановки, но это уже не важно — Данис и так в бешенстве. — Я съел две пахлавы и один пряник, агай, — отвечает мальчик, сжимая зубы. Во рту разливается солоноватый вкус крови, но Юра только глотает слюну. Зубы больно отрастают — это он помнит. А если неудачно упасть, можно потерять даже не один. Так что лучше потерпеть сейчас, чем мучаться потом, отращивая. Данис цикает, закатывает глаза и хватает Юру за шкирку. Одежда натягивается, впивается воротником в горло, но Юра не вырывается: он знает, что лучше терпеть все, как полагается мужчине. Без визгов и соплей. Старший брат выволакивает его во двор и ведёт… К счастью, не в личную конюшню. Хорошо. Значит порки розгой можно уже не страшиться. С прошлого-то раза спина только-только успела зажить. Они проходят мимо шатров купцов, их конюшен и лавок, минуют пост охранников и идут в лес. Вечером там темно и сыро, но Юра тут же узнает дорогу, ведущую к ручью. Шаг Даниса шире Юриного, поэтому они добираются до ручья всего за минуту. — Агай, — пробует оправдаться Юра, — я не хотел… — Если бы ты не хотел, — сплевывает Данис, — ты бы не делал, кустым. Он толкает его на землю прямо перед ручьем, заставляя встать на колени. — Пей, — говорит он, толкая его голову ниже к ручью. — Ну же! — Агай, я!.. — Пей! Данис толкает его в спину, и Юра падает лицом в холодную воду. Глубина здесь маленькая, едва ли по щиколотку будет, поэтому весь рот и нос мальчика тут же заполняются грязью и песком. Он выныривает, отфыркиваясь по-собачьи, кашляет, едва ли не задыхаясь. Сопли и слезы размазываются по лицу, вперемешку с илом и придонным мусором. — Агай! Не надо! — Если ты сейчас не начнёшь пить, я клянусь, я сам тебя напою. Юра не оборачивается, всхлипывает уже в полный голос, чувствуя, как подступает истерика. Дрожащими руками он набирает пригоршню воды и подносит её ко рту. Первого глотка не случается: горло сдавливает рыданиями, и Юра расплёскивает на землю все то, что смог набрать. — Юрий! — имя звучит грозно, уничижительно и неправильно. Данис никогда не называл его по имени просто так. Это всегда было предвестником больших неприятностей. Мальчик снова набирает в руки воду и теперь пьет. К ночи она стала совсем уж ледяной — зубы больно обжигает, а ранки во рту начинают щипать. Но Юра терпит и давит в себе слезы. Он мужчина! Он должен вести себя достойно! Когда он выпивает все, Данис тем же страшным голосом говорит: — Ещё. А потом снова: — Ещё. И снова. — Ещё. На пятой пригоршне Юре становится дурно. Он плотно поужинал перед застольем, и вода в него более не лезла, но Данис остаётся непреклонным. Он требует пить все больше и больше воды, а когда Юра выпивает в девятый раз, говорит: — Ещё столько же. На тринадцатой порции Юру мутит. Он захлопывает глаза, трясясь всем телом. Вода, пряники, плотный ужин — все поднимается вверх по горлу и вырывается наружу вместе со всхлипами. Его тошнит недолго: удается сдержаться, но Данис снова говорит пить, и Юру прорывает. На траве перед ручьем оказывается все, что удалось съесть за день, и Юра обессиленно валится рядом со зловонной жижей. Живот до боли сжимает спазмом, и мальчик тихо скулит, сворачиваясь в клубок. Почему-то начинают неметь руки и ноги, а на губах и языке оседает мерзкий вкус желчи. Юра не помнит, когда в последний раз ему было так плохо. Данис подходит ближе, снова нависает, перекрывая лунный свет, и говорит: — Пей ещё. Юра вздрагивает всем телом и мотает головой. Он не может! Он больше не может! — Ты ведёшь себя как слабая женщина, кустым, — зло говорит Данис и садится рядом. — Ты ведёшь себя недостойно звания мужчины. Он хватает Юру за жилетку и затаскивает к себе на колени. Одной рукой стискивает руки брата, а другой достает из-за пояса флягу. — А-агай! Агай, не надо! Я больше не буду! Агай, прости, я больше!.. Горлышко фляги упирается Юре в рот, и Данис очень спокойно, почти ласково говорит: — За каждую каплю что ты прольешь, я буду бить тебя конской плетью по спине. Пей. Юра стонет, пытается вырваться из хватки брата, но его руки слишком слабы. Сердце заходится раненной птицей, в горле снова оседает горький ком. — Пей. — Агай! Я не могу! — Юрий! Он смиряется. Запрокидывает голову и пьет, не чувствуя вкуса напитка. Живот снова сводит, и Юру рвет после третьего глотка. Кажется, он пачкает сапоги брата, но не успевает это отметить. Данис снова требует пить, и Юра подчиняется. Это продолжается пять или шесть раз, пока всем, что выходит из Юры, не становится то, что он выпил. Под конец он уже не знает, что происходит: его трясет так крупно, что он разбивает себе передний зуб о жестяное горло фляги. Пальцы его рук сжимаются на халате брата, а ноги скрючиваются, будто сами по себе. Боли он не чувствует. Он вообще ничего не чувствует. Он не замечает, как сильные руки брата подхватывают его под коленями и прижимают к груди. Не видит, как стремительно бежит тот до лагеря. Не слышит, как кричит, взывая к лекарям. Не чувствует, как укрывают его слабое тело теплые шкуры, как на лоб ложиться холодная повязка. Не слышит причитаний дворовых и страшного, нечеловеческого крика Даниса. Не знает, что пока он задыхается, лёжа на стремительно мокнущих простынях, брат достает из ножен свою старую кривую саблю и идёт в ночи, как демон, убивать приезжих купцов. Юра не помнит, как он проводит в бреду семь дней, и не знает, что Данис за это время ни разу не ложится спать. Когда он просыпается, видит только посеревшее лицо брата и не помнит ничего с того злополучного вечера. Он улыбается ему щербатой улыбкой и засыпает, забывая спросить, о том, почему ему так плохо. И всё для него идёт своим чередом. Внезапная болезнь уходит в прошлое, оставаясь неотмеченной в памяти. На тонком листе бумаги, свернутом в рулон, кривым почерком. Ками. Я не знаю, что мне делать. Помоги мне, апай! Кустым растет не по годам быстро, а я не знаю, как мне его защищать и растить. Недавно он едва не попал в медвежий капкан в лесу — я еле успел дернуть его за руку. С месяц назад его чуть не украли наемники из Китая — он даже не понял, что произошло. Каждый день он бьется с дружинниками на мечах, но, сестра, я клянусь! Он скорее отрубит ногу себе, чем врага порежет! А на днях… Ками, на днях он съел отравленные сладости от русских купцов. Эти недостойные дети своих матерей решили отравить меня и наместника. Им не нравится, что во главе сидим мы, а не их ставленники. Я выведал: это не дело рук Москвы, а их личная инициатива. …А чуть не погиб кустым. Я промыл ему желудок, надеялся, что яд не успеет всосаться, но я опоздал, апай. Он посинел за какие-то жалкие двадцать минут — лекари едва-едва вытащили его с того света! Неделю он не пил и не ел, похудел едва ли не на пуд, побелел так, что стал похож на мел… Я думал, что умру там, на берегу реки вместе с ним. Я должен был заставить его пить, а сам… Апай, я чуть с ума не сошел, когда увидел, что его рвет кровью. Он плакал, кричал так, будто ему кожу наживую срезали, а я сделать ничего не мог. Я не знаю, как мне быть, Ками! Твой муж не даёт мне заботится о брате, как полагается. Он не даёт ему права быть мусульманином, но хочет, чтобы я растил его подобающим образом! Ками! Он хочет, чтобы я! Я! Учил его мудрости предков, но в тот же миг запрещает мне говорить с на родном языке! *Пара длинных клякс, подозрительно похожих на расплывшиеся от воды капли чернил* Апай, я прошу тебя, поговори с Михаилом, может быть жену он выслушает. Пусть либо отправляет учителей, либо идёт к демонам со своими требованиями. Еще одно такое происшествие, и я клянусь Аллахом!.. Я не позволю никому причинить зло кустыму. Даже если мне понадобится снова поднимать восстание… Ты ведь знаешь, Ками. За мной дело не встанет. Твой Данис. Через месяц, на плотной гербовой бумаге, изящным витиеватым почерком Дорогой брат, я поговорила с Михаилом, он дал добро на учителей. Они прибудут вместе с этим письмом. Этим людям ты можешь доверять: некоторые из них преподавали Императору. В основном к тебе приедут инженеры и геологи. Думается мне, Юрию будет полезно углубиться в точные науки. Я надеюсь, ты убил тех недостойных членоголовых ублюдков, что покусились на жизнь твою и нашего брата? Напиши мне, как у тебя дела сейчас? Также, энем! Будь с младшим братом мягче, прошу тебя. В последнем его письме он упоминал, что у него плохо заживает спина. Времена, энем, больше не те, что были прежде. Не воспитывай Юру так, как воспитывали тебя и меня. У него другая дорога. Это касается и православия. Я знаю, что тебе тошно даже видеть кресты, но прошу, постарайся ради будущего нашего брата. Нынешняя столица строит на него большие планы, и вера в Христа — шанс. В конце-концов, мы тоже с тобой верим в него, пусть и как в пророка. Надеюсь, что Юра скоро выздоровеет. Познакомь его с Екатеринбургом и Пермью. До них недалеко ехать, а младшему брату нужны сверстники из нашей породы. И ещё, энем! Прошу тебя запомнить: мы с Михаилом в разводе и я ему боле не жена, а просто подруга. Все письма и возмущения рекомендую отсылать Александру Петровичу в Санкт-Петербург. Попробуй хотя бы с ним не разругаться. Твоя Ками.