И к сердцу толком не прижмешь, и оторвать не сможешь

У Сережи глаза — точь-в-точь Юрины. Темные, восточные, с пушистыми ресницами и огромными синяками под ними. Они — отец и сын — вообще были похожи как две капли воды, если не смотреть на рост и наличие пирсинга у младшего. Когда-то давно, едва ли не в прошлой жизни, Юра шутил, что как только Сережа подрастет, будет ходить на собрания округа вместо него. Один хрен, никто не заметит отличий, кроме, может быть, Екатеринбурга. А Костян не сдаст. Теперь вот, когда Серёжа дорос и начал смотреть отцу в глаза, не задирая головы, они оказываются не то что непохожими — абсолютно разными людьми. Юра стоит на пороге комнаты, лениво привалившись плечом к разбитому косяку. На нем неизменные черные джинсы с такой же черной футболкой, и в полумраке комнаты он похож на вылезшего из-под кровати монстра. Сережа зажмуривает глаза, надеясь, что названный гость — всего лишь ещё одно явление алкогольной белки. В конце концов, за весь месячный запой к нему уже «приходили» и инопланетяне, и татаро-монголы с тетей Камалией во главе, и даже Москва. Последний, кстати и выгнал татаро-монголов из квартиры, потрясая огромным — с человеческий рост — мечом. А потом занёс этот меч над Серёжей и с криком: «Это тебе, басурман, за поруганную честь моего сына!» размозжил Магнитогорску череп. Ощущение было на три из десяти. На самом деле Сережа всего-то упал с дивана и стукнулся об угол приставного столика, но видение было настолько реалистичным, что пить по-черному всё же пришлось заканчивать. Явление Питера он бы не выдержал. Юра отрывается от стены и подходит ближе. Под ногами его звенят, перекатываясь, пустые бутылки и банки. — Ты, — говорит он, глядя Серёже куда-то в район левой брови, — выбрал плохой способ перенесения стресса. Сережа пожимает плечами. Делать это полулёжа на диване неудобно, но парню насрать. Ему плохо, у него болит голова и не слушаются конечности. В жопу вежливость. — Беру пример с лучших. Он криво ухмыляется и пытается поймать взгляд отца, но тот уже слишком близко, чтобы сделать это без задирания головы. Юра хмыкает. — Когда у Кости стресс, он либо идёт в качалку, либо достает раритетный калаш и идёт на рейд мочить бандюков. И так как ни гантелей, ни трупов я рядом с тобой не вижу, буду верить в то, что пример ты всё-таки взял с меня. Сережа хрипло смеётся, чувствуя, как истерика, за месяц залитая литрами алкоголя, снова подступает к горлу. — Зачем ты пришел? — спрашивает он, чувствуя, как что-то внутри больно сжимается и трещит. — И не мерзко тебе тут находится? Тут же все пидор… — Я приехал поговорить, — Юра обрыевает его, нависая сверху и ощупывая разбитую голову. — Но вижу, что разговора у нас пока не выйдет. Поднимайся. Сережа дергается, пытаясь уйти от прикосновения, но только ударяется об обивку затылком. В глазах темнеет, во рту появляется мерзкий привкус желчи. — Не трогай меня! И я никуда не пойду! — он всхлипывает, стараясь хоть как-то сдержать накатившую боль, но внутри головы будто орёт пожарная сигнализация. — Уходи! Я знаю, ты меня ненавидишь. Съебись из моей пидорской хаты и не приходи никогда! Юра ему не отвечает. Тяжело вздыхает, как будто собираясь с мыслями, а потом, наклонившись совсем близко к лицу сына, подхватывает того под спину и колени. Парень замирает, не в силах сказать что-либо. Горло будто перетягивает тугой эластичной лентой. Последний раз его носили на руках лет сорок назад и то это был фельдшер, приехавший на перелом ноги. Отец же перестал брать его на руки, как только началась война. Сережа ещё помнит его сильные, грубые от постоянной работы руки и то, как было тепло и уютно прижиматься к крепкой груди и вдыхать солоноватый запах пота и машинной смазки. Он знал, что отец скорее руку себе оторвёт, чем выронит сына, и эта уверенность давала такое чувство защищённости и правильности, что Магнитогорск иногда засыпал, покачиваясь в такт размеренным шагам. А потом напали немцы, и отец в руках носил то чертежи, то детали от танков и станков, и Серёже не хотелось загружать того ещё больше. Все они в те года работали на износ, и Магнитогорску, в который было эвакуировано несколько заводов, пришлось быстро повзрослеть. Под конец войны Сережа вырос так сильно, что брать его на руки стало уже как-то несподручно, да и вскоре появилась Снежа, которой внимание и забота нужны были едва ли не круглосуточно. Так что он не рассчитывал, что ему ещё когда-нибудь придется ощутить это мерное теплое чувство. Но теперь… Пахнет от Юры, правда, не смазкой, а сигаретами, да и запах тела заглушает дезодорант. Но руки мужчины, не смотря на кажущееся субтильным телосложение, остаются все такими же сильными и уверенными. Он поднимает сына, как будто тот не весил и десяти килограмм, перехватывает удобнее, сильнее прижав к груди, а потом куда-то несет. Сережа пытается дернуться, сказать что-то, может быть, даже вырваться из хватки, но Юра шикает и сжимает руки сильнее. — Сиди на жопе ровно, — усмехается он, ногой расчищая себе путь от мусора и бутылок. — Это ж надо было так хату засрать. Квартира и в правду пребывает не в лучшем состоянии. Даже если не брать в расчет раскиданные тут и там обертки от еды, стеклотару и пищевые отходы — хотя не обращать на них внимание было очень сложно, — помещение выглядит так, будто его посетила рота китайских туристов. — На свою посмотри, — все-таки хрипит Сережа, чувствуя, как подкатывает тошнота. Сквозь муть в голове и странное онемение в теле, он вдруг ясно ощущает приступ ярости. Какого хрена это чертов урод тут вообще делает? Какое ему дело до Магнитогорска? Сидел бы дальше в своем вонючем, по-настоящему мужском городе и не высовывался. — Поставь меня на место! Парень дёргает ногами в попытке лягнуть отца, но тот лишь искривляет губы в мерзкой ухмылке и продолжает пробираться через груду битого стекла в коридоре. Кажется когда-то это был подаренный Данисом набор расписных тарелок. На каждой, перемежаясь одно с другим, были национальные башкирские узоры и румяные рожи уфимских рэперов. Самая уродская — с Моргенштерном — разбилась через неделю после того, как сияющий гордостью Уфа вручил презент. Теперь вот и остальные, кажется, приняли её участь. — Дома, — усмехается Юра, локтем открывая дверь в ванную, — я даже в Чёрное небо стеклянные батареи по полу не расставляю. И сигареты у меня по пепельницам размазаны, а не по обоям. Носом щёлкнув выключателем, он проходит в комнатку. Осмотрев сначала заблеванный унитаз, потом заваленную пивными бутылками ванную, он усаживает сына на стиральную машину и отходит к махонькой раковине в углу. — Ты в Чёрное небо лежишь трупом целыми днями, а дядя Костя тебя откармливает и отпаивает. — Ну так и позвал бы своего Даниила. Че в одиночку-то маяться? Сережа замер на полувздохе. Отец раскручивает кран и сует одно из немногочисленных чистых полотенец под рыжеватую воду. Голос его звучит так обыденно, так спокойно, будто он вовсе не сказал то, из-за чего ещё месяц назад чуть было не прибил своего сына. Намочив полотенце, мужчина разворачивается и подходит к Сереже ближе. — С кем подрался? — спрашивает он, кивая куда-то в район челки парня. Сережа хмурится: — А тебя ебет? Юра молчит, аккуратно прислоняя тряпку к ушибленному месту. Лоб щипет, и парень зажмуривается, стараясь сдержать стон. — Ебет, конечно, Серый. Надо ж знать, кому стрелку бить. Все, тише-тише, — бормочет он, незанятой рукой зарываясь в волосы на затылке. — Сейчас промоем и, если что, в больничку поедем. Я швы, конечно, накладывать умею, но у тебя тут такая антисанитария, что даже тараканов лечить стремно, — он надавливает чуть сильнее, вытирая размоченную корку. Сережа шипит, сжав кулаки. Болит теперь вся голова и даже часть шеи. Как же он так пизданулся? Или это все похмелье? — Ч-ш-ш-ш, ч-ш-ш-ш, — отец нежно сжимает волосы, массируя кожу головы, — потерпи чуть-чуть, мелкий. Знаю, что больно, а что поделать? Кто из нас по хлебалу не отваливал? Все-все, уже почти, почти… Отняв тряпку от лица, он задумчиво молчит пару секунд, а потом многозначительно выдает: — М-да. — Что? — Сережа приоткрывает один глаз и смотритна невпечатлённое лицо отца. — Жить будешь, конечно, — Юра улыбается, приподнимает склеенную челку и продолжает: — Только вот теперь ходить будешь как я. Лицо со шрамом. Кстати, хорошая новость: швов не надо — само заживёт. Сережа переводит взгляд на висевшее около раковины зеркало. Выглядит он… Хуево. Лицо красное, опухшее, с заплывшим глазом и синяками, на всей левой стороне. Реально как будто ему кто-то втащил. Может татаро-монголы не приснились?.. И шрам… Да, действительно, длинная багровая царапина пересекает всю бровь, почти что зеркаля старую отметину Юры. «Хорошо, — думает Сережа, — что разбил не ту, в которой пирсинг. Там бы все хуже было. Или зубы не выбил. Или глаз.» С глазом бы печально было: видел он, как Смоленск ходит — голова двадцать четыре на семь крутится, чтобы никуда не врезаться. — Ничё, малой, — будто отвечая на мысли Серёжи, продолжает Юра. — До свадьбы заживёт, краше прежнего будешь ходить. Дай-ка я… Он убирает волосы с лица, собирает их в хвостик на макушке и завязывает розовой резинкой с Совушей. Резинка явно из арсенала сестренки, и что она делает в квартире Серёжи, где Снежа была от силы пару раз — остается загадкой. Юра отступает на шаг, любуется проделанной работой и выходит в коридор. Что-то громко звякает, падает и, по-видимому, разбивается. — Ептыть, Серый, нахуя тебе керосиновая лампа дома? У тебя что, с электричеством проблемы? Не дожидаясь ответа, он продолжает: — Ты, как в следующий раз в запой уйдешь, все хрупкое спрячь. А то, если ты разобьешь фигурки, что дарила тебе твоя тетка, и она об этом узнает… Сережа его не слушает. Ему вдруг кажется, что сидит он на очень большой высоте, хотя стиралка была едва ли метр с кепкой. Может он в своем трипе решил сделать перестановку или, того более, ремонт? Это бы объяснило содранные обои в коридоре и снятую частями плитку около туалета. Ох, что же так голова-то болит? Юра возвращается в ванную, держа в руках свой рюкзак и куртку, осматривает Серёжу с ног до головы и, положив в раковину ношу, снова подходит вплотную. На его лице не видно ни гнева, ни отвращения, ни ожидаемого презрения. Только спокойная сосредоточенность и лёгкое недовольство. — Ну ты, конечно, дал, Серый. Мужчина опускается на корточки, стягивает с сына сначала подранные, застывшие почти в камень носки, потом дергает за штанины треников, стягивая их с худых, покрытых синяками и укусами комаров ног. Трусы он не трогает, сразу принявшись расстегивать пуговицы на теплой домашней рубашке. Сережа не сопротивляется. Им вдруг овладевает какое-то странное отупение, мешающее мыслить на перспективу. Голова всё еще невыносимо болит, в ушах нарастает колокольный звон, а перед глазами мир медленно теряет контраст, впрочем, оставаясь невыносимо ярким. Хочется блевать и одновременно с тем выпить море. А еще очень сильно хочется спать и курить. И сдохнуть, если честно, тоже. Парень прикрывает глаза, в надежде уменьшить мельтешение и нагрузку на больную голову, но только зарабатыватет себе вертолётов. Мусорная корзина, всю жизнь стоящая на полу около унитаза, вдруг начинает съезжать на стену, а полотенцесушитель плавно перекочевывает на потолок. — …Серый! Серёжа! — сильные руки хватают его за плечи и тянут на себя, возвращая мир в исходное положение. Юра обеспокоенно зовет его, заглядывает в глаза и сжимает руки, но Сереже так больно и тошно, что он не находит в себе сил отозваться. Только промычать, надеясь, что отец его поймет: — М-м-больн-м-о. Густые Юрины брови заламываются, образуя совершенно незнакомое Магнитогорску выражение. Мужчина оборачивается раз, второй, прислоняет Сережу к стене и, держа руку на его колене, дотягивается до рюкзака. Также, не прекращая контакта с сыном, зубами открывает молнию и достает красную аварийную аптечку. — Только голова болит? Серый! Ох ты бля… Парень согласно мычит и почти тут же жалеет об этом. Под носом становится вдруг тепло и мокро, перед глазами мелькают оранжевые и зеленые круги, к горлу подступает кашель, но прокашляться означало навлечь еще большую головную боль, и Сережа, откровенно говоря, бояится этого мероприятия. — Тише, мелкий, тише, ща выпьешь таблетку и станет легче. Ч-ш-ш-ш, ч-ш-ш-ш, давай. Ам. Ну-ка… Молодец. Сережа глотает приставленную к губам пилюлю и даже ухитряеется запить её водой из поднятой ко рту бутылки. Юра придерживает сына за голову, пока тот пьет, а после аккуратно протирает его лицо всё той же мокрой тряпкой. — Держись, Серый, тяжело в похмелье легко в гробу. Сейчас в душ, потом спать, хорошо? Ну все, все… Вот мы сейчас… Голос отца будто меняется. Вечная хрипоца от курева никуда не исчезла, но тон стал мягче и тише, отвлекая Серёжу от тошноты и боли. Эти глупые нежные увещивания, обещания, что сейчас станет легче, что надо чуть-чуть потерпеть, что все пройдет, что Сережа молодец и со всем справится, работают едва ли не лучше проглоченного обезболивающего. Парень даже не замечает, как отец освобождает ванную от бутылок, как включает горячую воду, чтобы прогреть чашу, как раздевает его до гола и опускает внутрь чугунной лохани. Реальный мир к Серёже потихоньку начинает возвращаться только, когда на его голову полились теплые струи воды, а руки и ноги покрылись мурашки. Юра сидит на коленях возле ванны и бережно поливает Серёжу из лейки. Сам он выглядит ничуть не лучше сына: бледный, со вдруг прорезавшимися морщинами и впалыми щеками он больше похож на смерть, чем на человека. — Ну как, — спрашивает он, перехватив осмысленный взгляд, — ожил? Сережа кивает на пробу и морщится. Голова болит нещадно, но обезбол сделал свое дело — теперь он хотя бы может думать. — Холодно, — говорит он, подставляя спину под напор воды. Юра все понимает без дальнейших разъяснений, подкручивает температуру и затыкает пробкой слив. Спрашивает: — Где чистые шмотки могут лежать? — Не помню, — парень замолкает, пытаясь напрячь память. Она напрягаться не хочет, поэтому приходится подключить еле живое логическое мышление. В теории, белье и одежда должны лежать в шкафу и комоде, но на практике обломки последнего Сережа, кажется, видел на кухне, а первый он случайно разбил еще за неделю до загула. — На антресоли в комнате, — предполагает он, обнимая себя за колени. Холод потихоньку отступает, оставляя только усталость и сонливость. Хочется завернуться в мягкое одеяло, лечь на прохладную подушку и заснуть до конца года. Так и итоговые отчёты не придется делать, и с Даней на голубом огоньке пересечься можно, если в этом году отец поедет праздновать в Москву. И не надо будет разговоры разговаривать. Какое счастье. — Ага, — Юра кивает, встает с пола и, вручив сыну лейку, выходит из ванной. Впрочем, возвращается он скоро и с ворохом разного тряпья. Банное махровое полотенце откладывает на раковину. Туда же кидает чистые трусы и носки. Халат, размерами больше подходивший Косте Уралову (тетя Ксюша всегда дарила «навырост») вешает на одинокий гвоздик в стене. Штаны, футболку и тапочки оставляет в тазике на полу. — Надо голову помыть, Серый, — говорит он, шаря рукой у себя в рюкзаке, — а то вши заведутся. Ты ж не хочешь потом голову керосином мыть? Сережа пожимает плечами. Сейчас ему насрать на это загадочное «потом». Теплая вода потихоньку отогревает застывшие руки и ноги. Спина, все ещё покрытая мурашками, сама по себе начинает распрямляться, и Сережа наконец-то ложится нормально. Его все ещё качает, но уже не так сильно: тошнота отступила, смытая душем и шампунем с запахом банана. Отец снова что-то говорит, тихое и ласковое. Нежно массировал кожу головы, плечи, грудь… Сережа знает, что в этом нет и не может быть ничего сексуального. Точно так же Юра мыл маленькую Снежу, пока она не стала самостоятельной. Где-то на задворках сознания промелькнула мысль: «Может быть я не так уж ему противен? Может быть, он меня поймет?», но Сережа не успевает её хорошенько обдумать. Он засыпает.