И к сердцу толком не прижмешь, и оторвать не сможешь

Московский смотрит на него сверху вниз, недовольно поджимая тонкие губы. Говорит: — Ты еще даже не город, мальчик. Что ты тут делаешь? Юра пожимает плечами. С основания крепости прошло уже почти десять лет, и население при ней множилось и отстраивало дома. Данис говорил, что не за горами тот день, когда Юра сможет самостоятельно ходить в походы и вести с купцами переговоры — пусть только еще на два вершка подрастет. Но пока что говорить ему было не велено — за него всецело отвечал агай. — Он центр Истецкой провинции, — говорит Данис, выходя вперед и волей случая чуть прикрывая брата полами плаща. — Место заселения казачьего атамана нерегулярных войск и крупный товарный узел к тому же. Он на собрании не просто так будет. Московский недовольно морщится, кивает нехотя: — Твое счастье, Агидель, что столица нынче занята делами государственными и присутствует на севере. А то был бы у нас не совет, а ясли. Следи за ним, чтобы без этих ваших выходок. Данис кивает, не меняясь в лице: — Разумеется, Москва. Только стискивает руку на плече младшего брата так сильно, что вечером на смуглой коже можно будет обнаружить синие продолговатые отметины — следы от пальцев. Но Юра тоже сохраняет спокойное выражение, лишь чуть морща уголки губ. Агай сказал ему прошлым вечером, что при Московском, как и при любом урысе, нужно держать себя уверенее в пять раз более, чем при своих. Москва снова оглядывает его, разворачивается на пятках, и, не прощаясь, уходит в большой дом. Данис морщится, сплевывает на землю: — Алмаш синъерткэ, — а после подталкивает Юру в спину, заставляя идти следом. — Идем, кустым, собрание губернии вот-вот начнется.

***

В следующий раз Московский уже не так возвышается над Юрой. В частности потому, что стоит он за плечом миловидного мальчика, одетого в… Татищев не знает, как называются эти странные одеяния и зачем на них столько пуговиц, поэтому в мыслях называет их просто одеждой. Костя за плечом откашливается, и Челябинск наконец соображает отвесить подобающий поклон столице Российской Империи. — Здравствуйте, Александр Петрович, — здоровается он, выпрямляясь. — И вы, Михаил Иванович, тоже. Лицо юного Петербурга чуть краснеет, а Костя за спиной отчаянно сипит: — Дурак, у него отчество как твое имя. Юра пожимает плечами. Ну дурак, ну забыл. С кем не бывает? Хотя отчество у Москвы дебильное какое-то. Он улыбается шире, стараясь замять неловкость: — Здраствуйте, Михаил Челябинскович! Круто у Вас отца звали. Лицо Петербурга стремительно краснеет, он прыскает в кулак, не сдерживая веселья. Москва же, наоборот, строит такое лицо, что у Юры вдоль позвоночника полк мурашек бежит. — Извините, Михаил Юрьевич, — исправляет друга Костя, подходя ближе, — Юра просто после восстания еще не отошел. Юра вообще-то давно отошел, но отрицать не стал: осада и штурм его и правда изрядно потрепали. Даже вон, шрам на брови остался. — Кстати об этом, — вступает в разговор Санкт-Петербург, — вы очень мужественно проявили себя, Юрий Иванович. Ценой своей безопасности защитить друга — это достойно похвалы. Челябинск, не раз и не два обматеренный сначала старшим братом, потом старшей сестрой и, в конце-концов, самим Костей, удивленно поднимает брови, чувствуя, как теплеют щеки и уши. — Э-э-э, — мямлит он, пытаясь вспомнить, как там по этикету нужно благодарить за милость. Что-то там по-европейски было, кажется. — Бомжур, Ваше Благородие?

***

Сейчас Москва много, много выше Юры. Хотя бы потому что последний лежит на каменном полу подвала, а первый возвышается на ним, уперев штык в раненное плечо. — Ты сильно вырос, Челябинск, — говорит Михаил, блестя алыми искрами в глазах, — и слишком много на себя взял. Решил, как старший брат, восстания поднимать? Преисполнился национальной гордости? Юра вообще-то нет. Просто попал под горячую руку, не успел вовремя среагировать и не сумел остановить собравшихся в городе контрреволюционеров. Ебаные чехи. Ну шли бы они себе в свой Владивосток сами и ему мозги не ебли. Так нет! Отказались разоружаться, восстание подняли, людей поубивали тьму. А Юре отдуваться. Юре, может, революция нравится. Вон Костя как ей воодушевился: все царское семейство переубивал, засранец. Может Юре тоже красные больше белых любы. А его тут мордой по стенам возят и требуют планы правительста ЧСНС. Как будто его кто-то в них посвящал! — Никак нет, Михаил Юрьевич, — отвечает он, сплевывая на пол кровь, — я всецело верен идеям революции, как и вся Уральская область. Интернационал вперед, на колья буржуев! — хрипит он из последних сил, утыкаясь лбом в камень. Тело болит и ноет, но Юра стойко придерживается старого Данисовского правила. Никакой слабины. Никаких соплей, даже будучи побежденным. Тем более, что урысов здесь целых два, а не один. Значит, надо стараться не в пять, а в десять раз сильнее. Москва вынимает штык из раны, отходит к стоящему в дверях Екатеринбургу. Командует: — Развяжи его и приведи в порядок. Негоже Воротам в Сибирь выглядеть так скверно. А ты, — он пригвождает Юру к полу, но теперь просто взглядом, — лучше даже не думай против меня идти. Ты хорошо развиваешься. Не хотелось бы терять такой перспективный город. Юра кивает, обессилено закрывая глаза.

***

В сорок первом Москва, красноглазый и бледный как простыня, появляется в Юрином кабинете будто из ниоткуда. В военной форме, потрепанный, с коротко остриженными волосами, он менее всего напоминал того величавого молодца, что Татищев видел в детстве. Впрочем, жути нагонял не меньше, чем тогда. Юра поднимается из-за стола, но честь не отдаёт: к пустой голове руку не прикладывают. Московский оглядывает его каким-то холодным, почти злым взглядом. Говорит: — Мне нужны танки, товарищ Татищев. Много, много танков. Они всей стране нужны. Юра кивает. Он, конечно, знает об этом. — На ЧМЗ уже идет производство, — спокойно произносит, перебирая чертежи на столе. — Мы готовы выпускать КВ-шки. За год сделаем штук двести-триста… Московский хмурится, подходя ближе. — Ты не понял, Татищев, — говорит он вкрадчиво, — мне нужны тысячи. Мне нужны не только тяжелые танки. Мне нужны легкие и средние боевые машины. Мне нужен бронетранспорт, понимаешь? Прежде всего — тридцатьчетверки . Мне нужны дизеля , мне нужен металл и фтор! Юра пожимает плечами: — При всем уважении, Михал Юрич, мне просто мощностей не хватит. Люди-то готовы на благо стране, а машин и кадров не хватает. Москва усмехается. — Будут тебе кадры и техника, Татищев, не переживай. Всё будет. Двести заводов к тебе эвакуируем. Поделишься с Магнитогорском и Тагилом. Со Свердловском не надо: мы ему уже много чего выделили. Юра только рассеяно кивает, хватаясь за спинку стула. В голове пустеет, во рту все будто высыхает. Двести предприятий! Двести! Это же… — Давай, Танкоград, не подведи Родину, — Москва хлопает папкой с приказами по столу и уходит ровно также, как и появился — тихо и незаметно. В опустевшее пространство Юра тихо отвечает: — Так точно, товарищ Московский.

***

После войны они с Москвой не сталкиваются. Но Костя передает от него письмо, в котором Михаил поздравляет Юру с тем, что он и его сын в двадцатке лучших городов Союза.

***

В девяностых у Юры слишком много проблем, чтобы связываться с полубезумным Московским. Костя подается в бандиты, Данис и Камалия в рэкет и проституцию. Затеваются национальные восстания, людям на заводах не платят зарплату, предприятия рушатся и беднеют. Страна ходит ходуном и никто, даже ебаные экстрасенсы из телика, не знают, что будет дальше. У Юры, к тому же, двое детей, одна из которых — совсем малютка, а второй — несносный мальчишка. Администрация за ними, конечно, следит, но толку от той слежки, когда дети гиперактивные и безбашенные. Как-то Татищев ловит свое потомство прямо в поезде на Екатеринбург. Желая посетить дядю Костю, дети сами купили на вокзале билеты и даже успели заселиться в вагон — благо проводница потребовала отыскать сопровождающих взрослых. «Святая женщина!» — думал Татищев, за уши выволакивая детей из отделения милиции, куда их перевели до приезда родителей. Ведь если бы не она, Юра бы с ума сошел. Не дай бог кто-то бы решился пойти по стопам «дяди». Татищеву уже достаточно красноглазых уебков в окружении, больше не надо.

***

В двадцатом году двадцать первого века Москва все еще выше Юры. Пусть на два сантиметра, но все же… — …сим награждаю вас званием Городов трудовой доблести. Ваша стойкость, честь и мужество, проявленное в годы Великой Отечественной Войны по достоинству оценены и будут почитаться последующими поколениями. Юра жмурится, когда софит переходит с Кости — первого в списке на награждение — на него. Московский крепко пожимает ему руку, тихо говорит: — Скоро понадобится увеличить производство танков, Юрий. Будьте готовы. Финансирование выделю. Татищеву это не нравится. Он хмурится, смотря столице в глаза. Там только холодный голубой и не искры красного, но по спине у Юры, как в далёком детстве, бегут мурашки. Екатеринбург, услышавший фразу Москвы, напрягается всем телом, поворачивая лицо к ним, но Москва уже отходит к Омску, прикрепляя тому на лацкан пиджака медаль. Юра тяжело вздыхает: — Вас понял, Михаил Юрьевич.