Вампиры южного округа

Последние слухи и новости говорят о новых пяти жертвах в эту ночь. Первые как всегда преувеличивают о состоянии тел, но факты страха нагоняют не меньше. «Вот это аппетит» — в очередной раз замечает Тарханов, читая недавнее донесение. У него самого допускается мысль: «Что за монстр способен выпить столько, и стоит ли опасаться за свою собственную душонку?» К слову, если кто и озвучивал подобные мысли вслух поблизости, Рахим уверенно их опровергал — нечего до жути напуганный народ пугать пуще прежнего ещё и во время собственного приезда. Такие, как он, могли выпить огромное количество крови за раз, потешав свое чревоугодие, но достаточно было всегда одного человека в неделю. В округе Царицына было немного упырей. Трёх из них Рахим знал лично. Также убил лично двоих. За что? За подобное зверство. Церковь всегда прощала людей, но не прощала нечисть. Влияя своими словами на государство, ей было достаточно одного лишь повода — минутной слабости и возжелания, малейшего промаха и ошибки. Но с ним — с городом, который бессмертен и без бессмертия — они могли только договориться. Так и получилось, что теперь он следит за правопорядком в своей губернии, контролируя каждого из себе подобных, чтобы те не зверствовали без причины. В Царицыне остался только один упырь, и сомнений быть не должно. Они стояли уже у входа огромного прекрасного строения. — Здравствуйте, господин Миллер, — массивные двери замка романского стиля со скрипом открылись, предавая испепеляюще-жаркому солнцу лицо мужчины. Рахим обворожительно улыбается — видит старого приятеля. (Правда, никто из жителей не знает, что он живёт здесь уже очень давно.) Владимир приветливо щурится, обнимает давно знакомого друга, целуя в обе щеки. — Ты как всегда свежо выглядишь! — воркует он, ведя за собой в свою обитель. Рахим лишь подмечает знакомую манеру иронии в словах приятеля и благодарит за комплимент. Дорогое убранство. Дорогое даже для Царицына. Настолько, что если забудешь, что находишься на краю Руси — поверишь в то, что находишься в Германии. Рахим обводит глазами интерьер парадной, но его отвлекает уже сам хозяин. Он дружелюбно просит пройти гостя внутрь, открывая следующие тяжёлые двери. Взору предстает зал с просторным диваном. Рядом с ним небольшое, но уютное кресло рядом. Оба они расположены за метр от камина, от которого был слышен треск. Из окон вид падает на реку Царицу. Темные плотные шторы были сложены по углам их рам. — Чем удостоин такого приятного визита, Рахим Иванович? — парень в ответ на это отвлекается от рассматривания изменившегося интерьера. Теперь расслабившись, он проходит к креслу у камина, пытаясь прогреться после холодного промозглого ветра степей. Огонь приятно окутывал тело теплом. Он бы задремал, не будь здесь по делу. — Расскажи мне, Владимир, что за чертовщина у вас здесь творится? За кем стоят убитые души, а? — заискивающе-коварно блестнули глаза рыжим оттенком в ответ языкам пламени напротив. Он стянул с себя теплую одежду, кладя ее на колени. Освободил кожу от согревающей ткани, придавая ее уюту зала. — Значит, вы по этому делу, а я то думал со мной повидаться намерились. А оно вон как… — Не сердись, Миллер, я слишком занят последнее столетие. — щуриться Тарханов, глядя на костёр, ловя в памяти непонятные обрывки воспоминаний. — У вас этих столетий ещё сотни могут быть, а я не бессмертен — дай волю людям — убьют. — хмыкает в ответ Миллер, облокачиваясь на кресло позади города. — Понятия не имею, что за варварство происходит, господин Тарханов, — передразнил фамильярность приятеля поволжский немец. — Сам, боюсь как бы без обеда не остался. — Не останешься, Миллер, если скажешь, что за упыря в дом притащил. — свет в глазах отобразился под странным углом, создавая магическую иллюзию неожиданного колдовства, которой словно веяло от города, — Думал, я не почувствую запах крови, которой пропитан замок? Он пятном маячит на горизонте. Кого притащил на этот раз иль сам обратил? Он резко поднялся, сбрасывая на кресло оставшуюся теплую одежду, и медленно приближался к, пятившемуся от неожиданности, Миллеру. — Я Богом клянусь — не приводил никого, — Рахим лишь недовольно прищурился, замечая хорошую актёрскую игру. — Богом, — фыркает он обнажая клыки, — Все также думаешь, что, будь он на самом деле, простил бы твои злодеяния? Коль ты не приводил и не обращал никого, то чьих рук дело этих умученных десятин? Миллеру отступать было некуда, совсем скоро за спиной будет оконная рама. Так и выпадет. Да ладно, коль выпадет ещё оправится: что ему пара вывернутых костей и ушибы — скорое исцеление нечистивого тела спасёт. Другое страшно: город обнажил клыки и стоит совсем рядом. Мало кто знает, но вампиру убить вампира проще простого. Люди напрасно думают, что тела нечести бескровны — неправда, она медленно течет по венам, содержа в себе души убитых людей, составляя в себе их кровь, даруя силы, расходуя себя на яд и способности тела. Люди не знают, а Рахим — знает. Тело прижимают к холодному стеклу. — Г-господин Т-тарханов, одумайтесь, п-прошу вас…- чужой магический фон подавлял любую слабую попытку сопротивления. Не мудрено — у города больше сил; у города больше выпитых душ в крови бродит; у города больше преимуществ. Клыки холодом обжигают мертвенную кожу, под которой кровь забилась в ускоренном темпе, а сердце в груди грохотом отбивало эхо, лишь бы оказывать сопротивление с удвоенной силой. — Это смешно, Миллер, твоя актерская игра ни к чему не приведет. Я чувствую магический фон трёх убитых десятин совсем близко, а ты все также поддаешься мне. «Я не поддаюсь, я не могу пошевелиться» — кратко и судорожно под страхом смерти замечает Владимир, прощаясь с жизнью. Чужая магия поглащает собственную, подчиняет ее, властвует над ней. Клыки прорывают кожу. Скупая черная кровь капает на розовый язык. Медленно, словно доставляя мучения всех убитых ранее душ разом. Колени медленно сгибаются под чужим навалившихся весом. Слышно, как замедляется пульс, и как мелодично трескается стекло под ними. Одна трещина. Вторая ветвь от нее ползет выше, к потолку, прячась за шторой. Третья… Грохот. Владимир валиться, ощущая как ноша сверху резко исчезает, также как и земля под ногами. Холодное прикосновение у шеи. Непонятный шепот. Вскрики людей. Он предпринимает попытку открыть глаза. Слабость окутывает разум и тело. Тяжёлое дыхание связывается в паутине мыслей в голове, не давая окончательно разобраться. «Я жив», — это отметил первым Миллер. «Я не упал с окна», — это второе. «Откуда же грохот?» — следует вопрос. Владимир оглядывается: небольшой силуэт рядом (смутная картинка перед глазами не позволяет рассмотреть кто же это), что-то также совсем не далеко валяется на полу. Магический фон сводит с ума. Один сильнее другого. Один защищает…но что? Или кого? Снова не понятный шепот. Силуэт становится ближе, проходит непонятным теплом по шее, и снова отдаляется. Неожиданно слова становится легче распознавать уже через пару секунд. — Вы за что на папеньку.......и что что я вас стулом…Вы его укусили?!..порядочные люди не кусаются…да как вы смеете… — то плакал, то не понимал, то сердился родной голос. Перед глазами мутно. Его потихоньку поднимают, тянут на себя. — Вставайте, папенька, вставайте, идёмте, идёмте. — голос звонкий переживающий переливается озле уха райской мелодией. Будит от мертвого сна. — Гришенька? Ты ли? Куда… — язык заплетается, путается в зубах. — В покои, папенька, в покои, — тараторил обеспокоенно голос юнца рядом.