Вампиры южного округа

— Что случилось с вами, господин Тарханов? — губной староста встретил его в гостинице в центре, после услышанного происшествия от извозчика. — Вам не надо доктора? «Какая невинная душа» — невольно промелькнула мысль у города, прежде чем он вспомнил, что говорит с местным самоуправлением. Теперь он раздражённо закатил глаза, ведь помимо того, что голова раскалывается после весьма увесистого удара стулом, ее добивают ненужной, от слова совсем, заботой, которая была напускной и лишь вызванная страхом перед ответственностью за поступки населения, которые замаливал сам староста. Тот видно из себя нитки вьет теперь, не понимая по своей глупости, что врачи упырям не полагаются. У них одно лечение — глоток крови. — Вы очень кстати пришли, и я очень хочу принять вашу помощь! — отзывчиво и радушно ответил на чужое беспокойство Рахим. Он увидел, как в глазах того замелькала радостная благодарность, и как скоро она сменилась на неподдельный ужас после слов кровопийцы о том, что врача ему вовсе не надо, а очень кстати подойдёт глоток свежей крови, И что Безответов — прекрасный кандидат на пробу, Рахим тоже упомянул, но позже усомнился в своих словах — староста стал белее мела. — Да, будет вам, я пошутил, — несколько грустно прозвучало от города. Да, регенерация будет проходить дольше, чем обычно, но это было приемлемое количество времени для такой раны, при отсутствии крови для скорейшего исцеления. Безответов что-то хотел было заикнуться о ней, и где ее можно найти, но перехватив взгляд тяжёлых алых глаз, очень скоро ретировался от греха подальше. Астрахань же на это никак не реагировал — уже привык к такой реакции. Его сейчас больше волновала кровоточащая рана на виске. Черная кровь припекала ее, но та никак не желала затягиваться. «Надо же было так ударить стулом, что голову пробило! Мерзавец.» — гневно цедили мысли в голове, которые сменили другие — те, над которыми он сидел, размышляя и до прихода старосты: «Нечистый Миллер какой-то. Мне поддавался до конца, хотя магический фон его был способен сопротивляться. Очень сильный магический фон…сколько он съел точно? Около сорока десятин? Как весь Царицын не помер то…» — внезапная мысль подтолкнула к другой, — «А сколько вообще людей в Царицыне? Я что-то забыл, что нужно считать людей не только для галочки: сколько людей есть можно, но ещё и для поимки момента рождения новых городов. Не дай Бог, я упустил момент, когда мог родиться Царицын, но, в прочем, ничего от этого страшного не произойдёт…» Астрахань случайно вспоминает Московского, который строго на строго приказал ему вовремя отдавать отчёты по новоиспеченный уездам и городам: «Русь растёт, развивается! И, как раньше, нам междусобицы не нужны, а причиной их часто являются города. Пиши и следи за всем! Ясно тебе?» — Ясно — ясно, — фыркнул в ответ воспоминанию Рахим, а позже стряс с себя угрозу Москвы: «Не то на осиновый кол у меня сядешь!» — как наваждение, и принялся за работу вновь. Он встал с кровати, направляясь к зеркалу осмотреть рану: от порванной мебелью кровоточащей кожи не осталось и следа — все затянула черная кровь. Он собрал разбросанные по комнате донесения и вышел из гостиницы. Голову не покидала мысль о Миллере и его…Кто он ему вообще? «Обращался как к папеньке…но у Миллера не может быть детей в силу бесплодия упырей. Может мальчишка периодически поит его кровью? Тогда убийства с многочисленными жертвами не вяжутся…или это продуманный ход, чтобы запутать и отвести меня со следа? Ведь приезжих не было более в Царицыне, хоть он и постепенно развивается.» — город обернулся, оглядывая упомянутый уезд, внезапно замечая темную знакомую макушку не далеко. «Это он! Как раз тот самый мальчишка!» — Рахим продолжил идти, как ни в чем не бывало мимо, словно и не заметил, чтобы не привлечь внимания. -"Если его поймать, то под правильным ведением ситуации, имея, так сказать, в плену его мальчишку, Миллер может выдать правду. Если же хлопец не представляет для Владимира никакого особого интереса, и этот упырь не кинется его искать, то план провален, зато я поем.» — последнюю логическую цепочку мыслей завершило чревоугодие. Паренёк действительно выглядел очень сочной перспективной добычей, только вот, чем-то он был омрачнен в этот светлый день. Это заметил и Тарханов. Все же он решил сначала подойти и извиниться перед ним за вчерашнее событие, а позже мягко узнать, чем опечален недавний знакомый. Город молниеносно и бесшумно добежал до Гриши, напугав того неожиданным появлением. Парень резко встал в штыки, обещая прибить того на месте, если тот подумает и его укусить, как «папеньку». Рахима это обещание весьма позабавило, ведь человек бессилен рядом с ним, даже пытаясь оказать сопротивление. — Я только хотел извиниться за вчерашнее недоразумение… — начал было он. — Вы моему папеньке чуть шею не отгрызли и говорите, что это было недоразумение?! — возмутился пуще прежнего хлопец. Его щеки залил румянец гнева. Он не желал общаться далее и пошел быстрее от Астрахани. — Согласен, это был легкомысленный и очень жестокий поступок, я…я… — Рахим пытался остановить упрямого ребенка, — Я на самом деле не хотел!..просто… так вышло, — парень упал на колени перед мальчиком просить прощения. В минуту актерской игры ему показалось, что в темно-алых глазах напротив промелькнули понимание, сострадание и боль, а потом вновь вернулась строгость. — Не хотел… Нужно уметь держать себя в руках! Вы безвольны и малодушны, верно, раз способны творить такое. — отводя взгляд от Астрахани, процедили в ответ. «А малец много умных слов знает для малых лет» — заметил город, виновато разглядывая кровавые глаза. — «Минутку…они красные…он тоже?» — Вы что тоже упырь? — тихо, словно испугавшись, шепотом заговорил Рахим. Мальчишка резко отскочил от него. И казалось, остывшая ярость в нем снова запылала. — Да как вы смеете! Папеньку покусал, теперь и меня будто пытаетесь, и помимо всего обзываете меня упырём! На мне что: настолько бледная кожа?! — в уголках глаз мальца потекли слезы обиды, которые он так старательно пытался сдержать. Для него это было оскорбительно, — Разве я не похож на человека, что живёт под вечно палящим солнцем степей? Такие как вы убили мою матушку и родного батьку, а меня оставили сиротой, и называете теперь своим, хотя я вижу, что вы хотели меня съесть! Это вы — упырь! — капли слез рекой потекли с зениц. Слова стали чаще прерываться на взрыд из-за всхлипов и теряли связность, — Господин Миллер мне ничего лихого не сделал, кормил, поил, спать укладывал, сиротой не оставил, а вы хотели и это у меня отобрать! — ударил слабо по плечу Рахима мальчишка. — А от чего тогда глазки такие красные? — завороженно следил за слезами ребенка парень, игнорируя нападки. Он понимал, что после шока и подобной жестокой жизни, у него столько накопилось; стало ясно, чем были омрачнены думы малыша; но от него так приятно веяло сладким невинным запахом крови, словно ещё младенец, наивный и такой открытый, зная кому говорит и что́ говорит, доверяет, не осознавая этого. Внутренний зверь точит клыки, желает полакомиться таким милым и беспомощным блюдом. — С такими уродился, — воет тот и усталые глазки трёт от слёз. — Все меня пугаются из-за этого, никто дружить не хочет. Вечно я одинешенек. Только папенька, — всхлип не даёт договорить, — только Миллер… — он стал плакать пуще прежнего. Город мягко приобнял Гришу за талию, притягивая к себе, чтобы «успокоить», слыша, как у самого уха раздается тихий всхлип; и тепло падающих слез катиться по холодной коже рук. Как кстати Рахим стоит на коленях: он чувствует пульс учащенного сердцебиения под тонкой ткани шеи ребенка, утыкаясь носом в неё. «Как же сладок этот плод, как он пьянит и как трепещет…» — Рахима обнимают в ответ, а слезы всё льются беспрерывным потоком. — Мне так жаль тебя, дитя, — обжигает ледяное дыхание шею. Длинные клыки блеснули на солнце, смазанные слюной. Им оставалось немного, прежде чем над безлюдной улицей прозвенел крик. «Что это было?» — внезапный сильный магический фон ударил под дых, заставляя подчинятся. По собственной шее стекала черная нить бессмертной жизни, которую тщательно слизывал чужой язык. Боль била тело. — Миллер был не виновен, господин Тарханов, многочисленные убийства — моя неутолимая жажда крови и внимания. Я столько раз писал вам письмо и земский староста тоже, о том что на свет появился я — уезд, готовый слушаться и учиться у вас. Но вы так и не прочитали письмо спустя года и месяцы, не прислали ничего в ответ. Вы даже в десятинах не высчитали, что я уже давно успел появится; а за раскрытием убийства вы, вон, как быстро примчались, — мурлыкал Волжский, слизывая черную тягучую кровь. Рахим не мог пошевелиться. Его оплетала чужая сила, стягивала, не давала подняться с колен, но вскоре стало легче. Теплое движение языка особенно широко прошло по ране, скорее размазывая кровь, чем забирая ее себе. Скоро боль убитых душ замолчала основательно в теле города. Он вдохнул, словно до этого не дышал вовсе, и шокировано уставился на Царицын. Тот устало смотрел на него, а после указал пальцем на свою шею, призывая намеком Рахима дотронуться до своей и проверить её. Город уже больше неосознанно подчинился сам, чем из-за воздействия эфимерных сил, и заметил, что раны уже не было. «Целительный яд?» — Астрахань пару мгновений все ещё был в ступоре, а после, резко схватив мальчишку, унёс его неумолимо быстро из Царицына в Астрахань на воспитание, образование и составление на него учёта и донесения обо всех его грехах Церкви и столице Руси.