Вампиры южного округа

Кровавая пелена сходит с мутного не моргающего взгляда. Перед глазами уже не витает картина руин и разрушенного города залитого лужами опротивившей людской крови и плоти. Вместо этого ужасающего вида он вспоминает плывущие родные отдаляюшиеся пейзажи из совсем раннего детства города и как уносит его Тарханов. Идея так себе, конечно, — сбивать воспоминания кровавых дней другими, но Грише деваться было некуда. Особенно, когда толком ничего сделать не можешь, попросту потому что отсутствуешь в реальности и смотришь в относительно недавнее прошлое. Вот опять… — Гриш, мне ещё раз рассказать историю, как ты загубил пол губернии? Или ты услышишь меня и придешь в себя сейчас? — поинтересовался рядом сидящий Рахим, замечающий друга, в который раз в прострации. Он сделал акцент на последнем слове, надеясь на то, что хоть его́ услышит Сталинград. Город продолжал смотреть сквозь стену. Астрахань этот взгляд уже не раз видел и знал, что он значит. Теперь не получив ответа, он снова начинает говорить, специально на повышенных тонах, чтобы его услышали за звуком стрельбы в сломанной психике: — Помнишь, что когда ты был маленький, ты пол губернии улил кро-… Тарханова резко заткнули осознанным взглядом. — Не самая лучшая история, которой можно выводить меня из приступа. — процедил город. Рахим уже привык к его грозному голосу в такие моменты. Его можно было понять. Хоть он и вампир, но вспоминать о крови дополнительно во время всплывающих картин битвы за Сталинград было даже для него ужасно. Ужасно не из мысли «сколько крови утекло зря» — вовсе нет. Ужасно из всеобщей, человеческой мысли — каким же сущим кошмаром была эта битва для людей переживших её. После нее, Тарханов только дважды видел друга — сейчас и после окончания сражения. Тогда он встретил его в больнице, среди обычных солдат пехоты. Медсестра в шоке обрабатывала глубокие раны по всему телу города, удивляясь, как тот ещё жив. Рахим задавался, тем же глупым вопросом, но он уходил на задний фон, когда Астрахань замечал абсолютное хладнокровие и целеустремленность куда-то за тысячи километров. Это пугало. Он видел его таким только один единственный раз и то не столь ярко выраженный. Рахим тогда предполагал куда смотрит этот взгляд за горизонт, но не представлял, что за ним будет. Сейчас Гриша осознано пилил взором стоящий на против буфет, обдумывая неясные мысли, которые либо летали с такой невероятной скоростью внутри, что их невозможно было разглядеть, либо они таились где-то под глазницей и не желали выплывать на всеобщее обозрение. Иногда так он сидел в 16 веке на воспитании Рахима, вспоминая так же свои поступки в детстве, после того, как забрали его к себе. Он пересмотрел свои принципы. Астрахань не помнит, что конкретно побудило Гришу на этот шаг, но помнит, что ещё ни разу тот об этом не жалел. «Может быть воспитание, так повлияло на него?» — додумывала мысль, но точно Тарханов не понимал, зная, как Волжский в штыки воспринимал первые правила от его «наставника». Теперь напоминание о многочисленном убийстве из-за всегда присущей молодому вампиру жажде крови удручало и кололо виной как осиновым колом сердце Гриши, но… — Тем не менее, это работает, — оправдался Рахим, сидя рядом на диване и иногда втыкая в стенку или тот же буфет от раздумий. Рука его покоилась на плече Сталинграда. По привычке Астрахань успокаивал и пытался привести в себя город, пока тот по-сути «был-вне-времени». Волжский тяжело выдохнул. — После этих двух кровавых событий я могу три века без крови обойтись, — строго по отношению к себе заметил город. Рахим осматривающий в это время хрусталь и маленькие склянки с непонятным наполнителем за стеклом буфета, слегка отпрянул от города, словно услышал писк «бедного-волжского-чревоугодия», которое жалостливо сжалось в своем хозяине от такой суровости по отношению к нему и обиделось на объявленную голодовку. — Не выйдет, Гриш, — ответил на планы Сталинграда Астрахань, — попадется как на зло один девиант прекрасной крови, и удержаться совсем окажется невозможным. — он болезненно скрипнул клыками, прикрыв глаза и прочитав как говорили ему однажды в церкви, — Это затмение в разуме, и грех ваш распустится бесконтрольным порывом к действию. Он говорил это несколько грустно с опущенной головой. — Я не хочу больше крови, — тихо прорычал город: — Мне хватило её, — он снова выпадает из реальности. Астрахань слышит в нотах голоса друга агрессию, ставшая теперь им как давняя подруга, от которой пользы не было ни Волжскому, ни Тарханову, ни случайно попавшим под тяжёлую руку жертвам (чаще всего такое происходило на фронте и чаще всего с пленными немцами). Астрахань вспомнил отзыв Сталинграда о вкусе немецкой крови: «Ничего противнее на свете не пробовал! Перехваленная арийская кровь ни черта не чистая. Один наркотик по венам и бьёт. Примерзопакостная дрянь.» Рахим возвращается в реальность из воспоминаний и пытается вернуть друга вместе с собой. Снова напоминанием о его кровавом детстве. Сталинград просил найти другой способ его «возвращения» уже больше тысячи раз, борясь с консервативностью товарища: — Рахим, твою мать, найди что-то более позитивное! Меня это только сильнее раздражает и снова наводит на ту же самую мысль! — Завтра в Кремль. — парировал друг. — Ещё хуже…