Вампиры южного округа

«Dieser weinrote Farbton scheint die ganze Zeit in der Nähe zu sein. Aus welchen Gedanken hat er sich entschieden, dass die Treuen mich so genau verfolgen?» — города социалистического государства постепенно вытесняли пустоту из кабинета. Послышался шелест бумажек, треск пластиковой папки об стол, когда одну из них швиряют Твангсте. «Unverschämt! In welchem verzweifelten Zustand ich auch sein mag, Menschen verursachen durch ihre Einstellung nur gegenseitige Abneigung. Und sie erzählen mir von Menschlichkeit…» — Вильгельм с безразличным видом принял документы, мысленно приготавливаясь к тому, что с первых же страниц русская кириллица будет кричать на него всеми нотами возмущения и приговором из рода: расстрелять, уничтожить, испепелить… «Rücksichtslose Gedanken Gefühle sind irreführend» — успокоивает себя немец, открывая документ и скользя мутным взглядом по русским словам, где-то минуту. — О, нет, Волжский, ваш отчёт на сегодняшнем собрании нужно будет читать вслух. Это будет воспитательной лекцией для наших гостей. — доносится голос столицы. Видимо до этого он обсуждал с кем-то определенные формальности, но теперь вдруг резко изменил условия проведения собрания от традиционного характера к исключительному. «Воспитательной лекцией для наших гостей.» — вот, что противно резануло слух так, это даже не сама фраза сколько явное недоброжелательное отношение в ней. Твангсте один из тех городов, что приходился гостем на этом собрании, остальные… Остальных он не знал и не мог разобрать. Перед глазами в тексте — буквы бегали черным хороводом под русский народный мотив, хотя Вильгельму постепенно начинало казаться, что звучит там совсем не он, а «Танго Смерти» Вивальди, и что фигуры букв ближе напоминали силуэты людей НКВД. Перед глазами в жизни — всё те же буквы, но теперь они совсем определяются и строят из себя настоящих людей, живых, но все равно, словно нарисованных, пляшущих в этом алом пламени преисподнего знамени, от которого некуда деться, и рады ему, мельтешат из стороны в сторону в его огне, а языки его их не задевают, зато Твангсте бросает в жар, и вспоминаются дни осады. «Теперь ты больше похож на загнанную жертву…» — словно сквозь дым доносится эхо чужих мыслей, или это шёпот? или это они так громко обсуждают дело Твангсте: — Сладкая кровь, моя кровь, сладка…- — Нет моя! выпью всю до капли вытягивая из него предсмертный стон. Выпью до последней капли…- — Он не вампир значит — можно съесть — Можно! можно! прекрасно! прекра…- — А пил сколько сам? Сколько? Сколько? Сам… А выпил сколько… — …ВСЕЙ РУССКОЙ КРОВИ, А?! — женские, мужские голоса сплетались в один хохочущий, плачущий, жалеющий, ненавидящий, общий гул, поднимаясь, подавляя и давя своим невидимым весом, и проникая когтями под кожу, царапая, кусая, протыкая, спуская кровь, доводя шум до кульминации, варьируя звук между народным радостным кличем и криком на взрыд. Показались тени других городов с раскрытой пастью с клыками. Они смотрят и кажется даже их взгляд пламенеет адскими красками. Тело крутит непонятной фантомной болью, пронизывает ледяными лезвиями и иглами. Голова кружится так, что начинает тошнить, а шею, словно стянули верёвкой, на конце которой тяжелейший камень, лишают кислорода, тянут вниз. Руки Твангсте мелко поддрагивают. Воздуха нет. Воздуха нет. Все в дыму. Перед глазами темнеет. словно опять горит и жгет ровно также все тело изнутри. — Вам плохо слышать ущерб нанесенный Нацистской Германией советскому городу Сталинград, Вильгельм Твангсте? Чтож, не обращайте внимания на нациста Волжский, продолжайте. Судорожный вдох. Твангсте резко вскрикивает от пронизывающего жара под ребрами, подбирающегося к сердцу. И резко тихо становится. Совсем перед глазами плывет изображение: Душный кабинет мая. Ни одного открытого окна. Деревянные жёлтые шкафы у стен с красными и черными папками. Рыжие стены кремля, увешанные алым знаменем. Толпы черных и коричневых силуэтов бегают, мельтешат, вскрикивают и ругаются. Медленно город приводят в порядок, снялось навождение. Но глаза у всё той же трети городов присутствующих так и горят языками костра, и ими они, словно видят всю немецкую поднаготную, каждую мысль и чувство, мелкое движение и желание. «Wo bin… ich hingekommen…?»