Солдат и Инфанта

Есть разные степени забывчивости. Когда я напивался, то не помнил точно, как я покидал бары или собственный стол: стоя, на четвереньках или по-пластунски. Какими усилиями я достигал собственной постели, при этом ни разу не ошибившись адресом, тоже оставалось для меня непостижимой загадкой. Но зато каждый свой сон, каждый ночной кошмар, каждая бредовая и реальная до ужаса пятиминутка алкогольного забытья мне уже никогда не забыть. После военных воспоминаний, меня грубо вырвали и швырнули в какую-то воющую и беснующуюся тысячей голосов безликую красную толпу, в своём единстве похожую на какого-то огромного и сильного зверюгу с содранной кожей. По воле сна меня столь же неожиданно забросили на какие-то носилки, сплетённые из прутьев и человеческих костей, и куда-то потащили: я бессильно перекатывался с боку на бок, постоянно врезаясь в её грубые высокие борта. Мой паланкин плавно остановился у нижних ступеней огромной каменной пирамиды, словно телега с приговорённым у эшафота виселицы, а откуда-то с недосягаемой вершины на меня смотрела какая-то женщина с безумно горящими глазами. Присматриваться не стоило - женщиной оказалась Диаманда Вирм. Поднимаясь к своей бывшей женщине, подталкиваемый какими-то острыми копьями или саблями, я догадался, что мне следовало бы поскользнуться на скользких и потемневших от крови ступеньках, и выдернуть себя из кошмарного сновидения, но попытка оказалась тщетной - камни храма в этот момент неожиданно растаяли и плотно обхватили мои копыта, не дав мне шанса сорвать ритуал.   Увидев меня, Диаманда одарила меня улыбкой, холоднее льда вечного проклятья, жарко поцеловала в губы и сделала какое-то движение рукой, и когда я поднял глаза, пытаясь сфокусировать зрение на силуэте жрицы, та уже заливисто хохотала, воздев глаза к зеленоватому пульсирующему небу и держа на раскинутых руках два страшных трофея: отсечённую голову Стеллы и моё вырезанное сердце. От поглаживаний жрицы Гидры одежда сползала с меня густыми струями как кленовый сахар под дождём, а на моей коже чёрными опухолями наливались рунические символы. «Нет, только не так. Она не должна умереть вот так. Только не ещё одна загубленная мной женщина». Отрубленная голова Стеллы медленно моргнула, испепеляя мой разум своими рубиновыми глазами, и на её перепачканной кровью голове расцвела кривая ухмылка. Усмешка перешла в смех, а тот - в хохот. Её перья искажались и меняли форму, превращаясь в рты и глаза, которые я уже когда-то видел, и в которых отражались не до конца стёртые события прошлого. Мои руки. Дрожащие, слабые руки, касающиеся чёрной засохшей крови на бледной холодной коже. Запах разложения и больничной палаты, холодная и липкая поверхность успевших засохнуть телесных жидкостей. Спасительное пробуждение пришло вместе с потоком ворвавшегося в мой организм воздуха, едва не разорвавшего мою диафрагму мощным вдохом - я словно вынырнул за спасательным кругом, и сходство с утопающим усилилось обилием пота на моей коже. Несмотря на бредовый кошмар и настойчивые напоминания о вчерашней драке, я проснулся с тёплым чувством чего-то отдалённо похожего на внутреннее удовлетворение. На улице ещё не рассвело, но за бронзовой рамой окна уже любовно ворковали первые птицы. «Это странно. Обычно, я всегда просыпаюсь усталым, разбитым, печальным, раздражённым, обозлившимся или никаким - в лучшем случае. Может быть, это хороший знак? Что я иду на поправку? Нет, глупо даже помышлять о таком. Вся жизнь - это испытания, только в разных формах и сложностях». Потом я ощутил тёплое тело Стеллы рядом с собой, её ровное и спокойное дыхание спящей женщины, спасительную темноту её руки под моим боком. Я положил свою ладонь на её, и далёкое воспоминание из прошлого легло на событие настоящего. Моя красная рука в чёрной беспалой перчатке вцепилось в теплоту автоматного цевья, мимолётная пауза между отдачей и дыханием, чтобы раскачка ствола совпала с силуэтом вражеского солдата. Картина войны в моей голове тускнеет, а образ княгини становится ярче, словно подпитываясь моим нездоровым и помутившимся воображением, фильтруя всё грязное и ненужное. Я ясно вижу, как ровно поднимается её грудная клетка с пышным оперением, как она неосознанно тянется к источнику тепла рядом с собой, как в полумраке комнаты отчётливо выделяется неоднородная белизна её спины и талии. От явления этой смутной красоты в моей голове у меня перехватывает дыхание, а тело покрывается гусиной кожей. Пытаясь выбраться из-под облачных нежных перьев, я невольно заворочался как в беспокойном сне. Кровать насмешливо заскрипела подо мной, недвусмысленно намекая на мои потаённые желания, как особо жестокий медиум. Тихо зарычав от злости к собственной зависимости и беспомощности, я стащил своё измученное тело с кровати на пол, с каким-то ожесточением швырнул в сторону свою скомканную рубашку и опёрся на руки в упоре лёжа - оставалось надеяться, что бес-человечный ежедневный комплекс упражнений всё ещё остаётся действенным средством для временного убежища. Этим утром я удвоил количество - сотня отжиманий на каждой руке поочерёдно, две сотни скручиваний торса, сотня «пистолетов» для каждого из моих копыт. Избитое и пострадавшее тело, и без того измученное отказом от наркотиков, сворачивалось внутрь себя и тряслось от напряжения, но я не останавливался - мне нужно было хотя бы на миг почувствовать, что я могу контролировать хоть что-то, что я хоть как-то могу влиять на хаос, что бушевал в каждом моём вздохе, в каждой мысли, в каждой клетке. Истекая потом и рыча от напряжения, я с методичным упрямством исторгал из себя ядовитый плющ неправильных мыслей и желаний. - Доброе утро, Лурам. Не возражаешь, если составлю тебе компанию по утренней гимнастике? От хондроза не спасает даже моя дворянская кровь. Я повернул голову на голос принцессы и почувствовал, как внутри меня что-то надламывается, как воля, выкованная из усилий и лишений, медленно обращается в прах. Княгиня, которая даже просыпалась и лежала на кровати с грациозной лёгкостью, упёрлась руками в поясницу, приподняла таз над кремово-розовой периной и смотрела на меня из-за своих направленных в потолок ног, не удосужившись даже переменить ночной пеньюар. Кровь ударила мне в голову, в районе грудной клетки и солнечного сплетения закипело что-то горячее и полное жизни. - Не возражаю, леди Стелла. Мы с минуту смотрели друг на друга и фальшиво, натянуто улыбались, поддерживая иллюзию невозмутимости и делая вид, что ничего не происходит. Сейчас в моих глазах Стелла, только что проснувшаяся и очаровательно морщащаяся от последствий вчерашнего боя, была необычайно прекрасной женщиной, лишённой дворянской маски и лежащая передо мной как на ладони, и эта нетипичная открытость делает её только прекраснее. - Всегда так усердно занимаешься? - голос принцессы дрогнул с каким-то смятением. - Почти всегда. Мы попытались продолжить утреннюю зарядку, стараясь сосредоточиться на упражнениях и звуках собственных суставов, но стало только хуже. Когда демонесса, двигаясь всё теми же отточенными, нереальными движениями, сначала покрутила педали невидимого велосипеда, а потом перевернулась на живот и дотронулась кончиками пальцев своих птичьих ног до затылка, её тонкие и твёрдые плечи и ключицы очертились столь явно, словно в один миг стали стальными. Я ещё мог терпеть отсутствие контроля над собственными мыслями, но когда я в третий раз поймал Стеллу на том, как она смотрит на меня, и её лицо под перьями краснеет не только от напряжения, то мне уже стало совсем не по себе. Стелла не пыталась соблазнить меня, но была соблазнительна сама по себе, прямо здесь и сейчас. Кипящая жижа в районе живота поползла ниже и с этим нужно было срочно что-то делать. Не оборачиваясь, я дохромал до ванной комнаты, разделся, решительно шагнул в душевую кабинку, сорвал лейку, едва не вырвав шланг из смесителя, повернул рукоятку до упора в сторону синего цвета, включил воду и безжалостно направил прозрачные потоки ледяной воды в район пожара. Это можно было терпеть. Успокоившись, я зафиксировал лейку душа и мылся до тех пор, пока не почувствовал себя достаточно чистым со всех сторон. Обратив свой взгляд в зеркало, я оценил качество своей побитой физиономии: потрескавшиеся губы поджили и больше не напоминали землю после засухи, синяки сменили свои траурные фиолетовые одеяния на желто-зеленые заплатки, а левый глаз, некогда багрово-синий омут, в котором плескалась ярость, теперь просто посинел, словно отблеск зимнего неба, и робко приоткрылся, словно желая увидеть свет после долгой тьмы. “И это пройдёт, как сказал один мудрый царь.” Бритье обернулось настоящей пыткой: пена вместо мыла, одноразовый отельный станок из синего пластика против привычной полновесной опасной бритвы. Но зато после бритья в зеркале показалось вполне знакомое лицо одного беса, который, как и всегда, нарвался на пачку неприятностей за правильное решение. Вытершись полотенцем и накинув огромный, словно с чужого плеча, темно-синий халат, я услышал стук в дверь.  По привычке потянулся за пояс, потом охлопал лежавшие на сушилке брюки, и ощутил только губительную пустоту. «Идиот. Ты оставил револьвер на постели. Кретин, беспечный кретин». Когда я вернулся в комнату, то увидел, что Стелла приоткрыла только сам край двери, стоит вполоборота, наклонив голову для защиты горла и держа за спиной «двадцать пятый», успокаивающе мерцающий в свете люстры своим хромированным покрытием. - Спасибо, можешь идти, - Стелла вложила монетку в невидимую ладонь за дверями, приняла пару увесистых пакетов с узором и шрифтом каких-то брендов, которые я никогда не носил, но обязательно видел почти на каждом крупном билборде, после чего шикнула на гонца и громко хлопнула дверью, выпроваживая незваного гостя. Поставив пистолет на предохранитель и вернув его обратно на тумбочку, Стелла проверила пакеты магией, потом уже посмотрела их содержимое и вручила один из них мне. - Это от Ларены. Чистая одежда для нас с тобой. Переодевайся, а мне тоже нужен душ. - Весьма любезно с её стороны, - внутри пакета оказались не только вполне прилично выглядящие тёмно-красные и индиговые «транки» со специальным кармашком для моего хвоста, но и две чистые рубашки: простые, белого цвета, с прозрачными пуговицами, без жабо и рюшей. Переодевшись и застёгивая молнию на почищенных брюках, я вновь поймал себя на мысли, что прислушиваюсь к приглушённому звуку льющейся воды. Я вновь и вновь напоминал себе, что мне нужно прекратить, что это глупость, блажь, неразумно, неэтично, аморально да и просто опасно - испытывать какую-то тягу к женщине, которая на пять голов выше тебя самого с любой точки зрения. «Защищай её, поддерживай, вари ей кофе, спи отдельно». Надев всё самое чистое, отглаженное и хрустящее после заводской прачечной поверх своего запятнанного тела, я был готов идти в самое чванное место в Аду в компании самой прекрасной адской дворянки, которая только что покинула ванную комнату с тихим шорохом перьев и лёгкостью молодой девушки. - Лурам, я тоже готова, - простое и элегантное приталенное белое платье с окантовкой розовых тонов подчеркнуло распустившийся бутон нежных грудных перьев княгини Гоэтии, когда Стелла подошла ко мне и поправила воротник моей рубашки. Я смог только кивнуть, не решаясь посмотреть в глаза - чувствовал, что глупо улыбаюсь. Всё же, голову поднять пришлось - и было на что посмотреть. Тонкие плечи заботливо укрыты мягкими рукавами, руки сложены на животе, оберегающие мудрые мысли. Перья на её лице были мокрыми от воды, каждое из них могло рассказать свою историю, сияя неподдельной, глубокой выразительностью, а излучающие тепло и жизнь глаза оставались такими же розовыми, умными и нисколько не потускневшими. Эта Стелла нравилась мне куда больше, чем та дорогая и безжизненная фарфоровая кукла, что блистала на званом ужине среди кровопийц и лизоблюдов. Настоящее лицо живой женщины. Мы со Стеллой уже собирались идти, но перед уходом я принял некоторые меры предосторожности. В зеркале-шкафчике в ванной, помимо одноразовых бритвенных станков и ментоловой пены, я нашёл тонкий белый пластырь. Закрыв дверцу, я уставился на своё отражение, и только сейчас заметил, что зеркало не запотело - Стелла тоже мылась под холодной водой. То ли дело привычки, то ли солидарности, то ли... «Защищай её, поддерживай, вари ей кофе, спи отдельно». Проклиная себя за подобные мысли, я надел кобуру с ножнами, вернулся к принцессе, вырвал несколько волосков из своей шевелюры и приклеил их между дверью номера и дверным косяком. Если кто-то решит нанести нам незваный визит, я об этом узнаю. Раулер-стрит, змеившейся границей между убожеством городских низин и лощеным блеском власти, тянулась от затхлых трущоб к величественному порогу парламента. Там, за его стенами, высились надменные особняки потомственных денежных мешков, вперемешку с дерзкими новостройками выскочек-нуворишей. - Надо позавтракать, - неожиданно сказала Стелла. Женский живот тоже высказал своё согласие по этому поводу. - Пожалуй, да, - я не стал спорить и просто повёл княгиню за собой. - Пойдёмте, леди Стелла, я знаю хорошее и спокойное место. - Раз тихое, то веди. Кафе «Иерусалимский ястреб» ютилось в узком, но безупречно чистом переулке, всего в паре улиц от взметнувшегося ввысь колосса парламента. Двухэтажное, сложенное из песочно-бежевого кирпича, оно манило успокаивающим, приглушённым светом из окон. Здесь не было ни грамма показной роскоши, лишь скромное обаяние уюта, где стены хранили тишину, а воздух был свободен от запаха горелого масла и подозрительной свежести фарша. «Иерусалимский ястреб» принадлежал к тем укромным уголкам, о которых либо не знают вовсе, либо, узнав однажды, остаются верны ему навсегда. Пожилой бес-официант, похожий на старого борова, с толстыми губами и оттопыренными ушами-лопухами, встретил нас со Стеллой у входа и, не обременяя лишними вопросами, проводил к столику в укромном углу зала. Усадив нас, он зажёг зелёную свечу в оплетённой пенькой банке, вручил заламинированные листки меню, исчерченные строчками, напоминающими муравьиные тропы, и склонился в выжидательном поклоне, тихо бормоча себе под нос нечто, отдалённо напоминающее согласие. Банка была густо изукрашена натёками застывшего стеарина от бесчисленных свечей. Застывшие зелёные ручейки, причудливо переплетаясь, напоминали россыпь позеленевших от времени и зависти купюр. - Вот это, это и это, - Стелла постучала чёрным коготком по строчкам меню. - Да-б, я, да-да, да-да, я, - машинально отозвался бес, тихо скрипя карандашом в блокноте, после чего перевёл взгляд на меня. - А вам кого... в смысле, что будете? - Фирменную отбивную, чашку кофе и чистую пепельницу. Сытный завтрак прибыл быстро и с размахом - на широком гравированном подносе, причём каталку привёз сам хозяин заведения. Обильно потеющий чернокожий грешник в белом костюме расхваливал достоинства блюд с гостеприимством оружейного барона, торгующего свежезаваренным кофе и сытными обедами. Мой кофе не был чем-то особенным, а вот отбивная меня приятно удивила. В меру недожаренная, тушёная в пиве, с горкой колечек жареного лука сверху и щедрой порцией отварной картошки сбоку, обильно политой свежей сметаной. Съев кусочек мяса и запив его глотком кофе, я почувствовал, как приятное тепло разливается по телу, и решил зафиксировать это чувство уничтожением всего, что мне принесли. Стелла меня приятно удивила, а потом удивление перешло в тихую радость и любование редким зрелищем. Княгиня заказала много: две фирменные отбивные, фаршированные грибами почки, четыре оливковые брускетты с полосками форели и почти что литровый чайник жасминового чая. Едва ли пища могла бы стать истинной страстью Стеллы, но вот есть досыта и с здоровым аппетитом - вполне. Хотя бы так почувствовать радость жизни и ненадолго полюбить себя и свои желания. - Что? - переспросила Стелла, вытирая соус с краешка клюва и приподнимая брови в вопросе. - Люблю смотреть, как женщина ест. Это странно? Она не стала возражать, не стала смущаться. Просто взяла ещё одну брускетту и, откусив кусочек, закрыла глаза, словно пытаясь удержать и зафиксировать это незнакомое досель ощущение сытости. Отставив в сторону пустую тарелку, я откинулся на спинку кресла, достал из кармана портсигар и закурил. Дым заполнил небольшой уголок, смешиваясь с ароматами завтрака и жасминового чая. Понимающий официант принёс книжечку спичек с копией вывески заведения и пепельницу достаточной глубины, чтобы вместить в себя политический план любой сложности. - Извините, что у нас тут малость не прибрано, - всё тем же мычащим голосом прогудел бес, забирая грязную посуду и сменяя опустевший чайник полным. - Соседи, гады такие, гадят нам на самые головы... - Спасибо за уточнение, - Стелла деликатно сделала вид, что её не покоробило от излишне подробного комментария. - Лурам, а как ты вообще представляешь себе политику? - Как шахматы, наверное, - в облаке дыма могло показаться, что позеленевшие «купюры» из стеарина вдруг ожили и начали драться за право быть ближе к пламени. - Помни, с чего ты начинаешь, просчитывай любые ходы... Бесконечная возня, подкупы, предательства, и в итоге - всё равно сгоришь. - Расхожее суждение, и отчасти верное. Только в нашем случае, огромную роль играет эффект форс-мажорных обстоятельств, необдуманных решений и мелочных прихотей. Большая часть преступлений и заговоров совершались максимально спонтанно. - Игра в шахматы на проезжей части в час-пик и огромный шанс на завершение партии через удар доской об голову соперника? - Красивое сравнение, мне нравится, - Стелла усмехнулась, сделала глоток чая, и жасминовый аромат на мгновение заглушил запах табака. - И что же, по-твоему, сейчас является этим самым часом пик, Лурам? - Когда каждый участник партии уверен, что контролирует ситуацию, а на деле – лишь пешка, возомнившая себя ферзем... и вообще, я бы предпочёл небольшой ликбез по текущей ситуации, леди Стелла. Стелла нахмурилась, словно от боли, и отставила недопитый чай. Княгиня глубоко вздохнула и начала перечислять имена, должности, титулы, события, говорила о политических интригах, финансовых махинациях, личных вендеттах. Рассказывала о тех, кому перешла дорогу лично она, о тех, кто завидовал её положению, о тех, кто мечтал занять её место. Список получился внушительным, и я потерял нить повествования ещё в первую минуту разговора, но кое-что всё же намотал на ус. - Значит так, - я знал, что мои выводы покажутся Стелле попытками забивать гвозди микроскопом, но я должен был удостовериться хотя бы в собственным умственных возможностях и когнитивных функциях. - Действующие кланы Гоэтии, имеющие рычаги давления богачи и оверлорды занимают два лагеря - монархия и парламент, и если монархисты желают откатить Ад к его изначальной концепции, где грешникам воздаётся по их делам, то сторонники второй партии желают оставить текущее положение дел, но разделить сословия на дрожащих тварей и право имеющих, причём устроить делёжку не по праву крови, но по собственным силам. Стелла кивнула, давая понять, что я в целом уловил суть, хоть и упростил её до неприличия. - А твоё личное мнение, Лурам? Я не стал милосердствовать. - Монархисты - сборище ностальгирующих стариков, грезящих о былом величии, и кровожадных волчат, которым хочется сотни крепостных душ и рубить головы грешным холопам за неповиновение. Что же касается парламентариев, то они и того лучше - готовы продать родную мать за лишний процент прибыли... - Ты ужасный циник, Лурам, - моя прямота сумела посмешить княгиню в очередной раз. - А что же вы, леди Стелла? - я выпустил очередное облако дыма, словно пытаясь скрыть за ним собственное замешательство. - Где же ваше место на этой шахматной партии? - Предпочитаю играть по своим правилам и не занимать конкретную лигу, - Стелла одарила меня улыбкой Джоконды, хранящей вечную тайну. - Впрочем, мы отвлеклись, верно? - Верно, - я обновил сигариллу в зубах и кивнул головой официанту, подошедшему с кофейником. - Чего мы можем ждать, что произойдёт, какой изначальный план, и чем конкретно я могу быть полезен? Стелла последовала моему примеру и откинулась на спинку кресла, словно королева, обозревающая свои владения и верного рыцаря. - Если коротко - сохранить статус-кво, не позволить ни одной из сторон одержать верх и регулярно принимать правильные решения на глазах у принцессы Морнингстар, чтобы потом отхватить самый крупный кусок королевских милостей без каких-либо последствий. - Абсолютизм, - я щёлкнул пальцами, выудив подходящие слова откуда-то из обрывочных воспоминаний о школьной скамье. - И феодальная лестница. Вы хотите быть единственным бе-не-фи-ци-а-ром королевской щедрости, чтобы потом распределять блага уже на своё усмотрение, и ни с кем не делиться. Стелла перестала улыбаться и замялась. - Вы сердитесь на меня, леди Стелла? - тихо спросил я, ожидая укора, словно удара стеком по щеке. - А должна? - княгиня ответила вопросом на вопрос, с неожиданной мягкостью. - Я рассуждаю сердцем, а оно, как известно, не самый мудрый советчик. И потому я осуждаю те действия, которые вы, вероятнее всего, собираетесь предпринять. Стелла издала трель печального смеха, но даже в нём я различил улыбку. - Тебе так противны мои действия, что ты даже не удостаиваешь их названием, Лурам? А вдруг, это какое-то недопонимание? - Я не собираюсь называть то, что вы задумали, - я ответил вежливо, но твёрдо. - И я очень этому рада, Лурам, - Стелла вновь улыбнулась, и улыбка вышла столь печальной, столь преисполненной понимания моей боли и груза неправильных решений, что я просто не смог бы рассердиться на эту женщину. - Ты не соглашаешься со всем, что я делаю, говорю и думаю, но ты продолжаешь исполнять свой долг, и исполнять его именно так, как считаешь правильным ты сам. - А если бы я бездумно кивал головой, соглашаясь на любую мерзость? - Честно... я бы тоже была довольной таким исходом, потому что на тебя можно положиться, - признание Стеллы меня не обрадовало, но и не разочаровало. - Но ты принял то решение, какое твоё сердце сочло верным. И ты сказал мне об этом, без утайки и недоговорок, и я очень это ценю. Ты имеешь мужество пользоваться собственным умом... - Это слова Канта, верно? - Его интерпретация. Стелла отпила кофе, глядя на меня поверх чашки, словно оценивая. Я решил вернуться обратно к делу и предложил мысль - я займусь разведкой настроений и грязных секретов среди слуг.   - Кстати, как быть с этим? - я указал на фиолетово-жёлтую “медаль”, застывшую поперёк моего лица. - Едва ли для простого слуги допустим такой бланш, который даже пудрой не закрыть. - Я уже думала об этом, Лурам. Личный бармен вызовет много вопросов у дворян и много недоверия у простых слуг, так что на эти три дня ты будешь служить перьеловом. - Никогда не слышал о такой должности. Что я должен буду делать? - О! - Стелла плотоядно и зловеще засмеялась. - Это одна из самых неблагодарных, бесполезных работ, которые хорошо выполняют мерзавцы, некогда бывшие кем-то неплохими. Что ты должен делать? Ну, подбирать все мои выпавшие перья, вести их учёт, и как бы не было трудно, опасно или даже невозможно и нелогично, ты будешь обязан принести перья мне обратно. В твоём возрасте это вызовет подозрения в желании выслужиться…  Но последние капли благородства ты давно утратил, так что не продавай меня дёшево, Лурам! И продолжай делать то, что у тебя получается лучше всего. - Мешать себя с дерьмом и беспробудно пить? - Оставаться преданным и надёжным спутником... И сейчас я доверяю тебе больше, чем себе самой. - Раз вы доверяете мне своё дело, то я доверяю вам свою жизнь. Только постарайтесь не сбросить её со счетов раньше, чем раскроют все карты - порой, и двойки бьют тузов. Стелла вздохнула. Она всё же беспокоилась за меня - гораздо больше, чем хозяйка беспокоится за слугу, и больше чем следовало, как подруга. - А чего бы ты сам хотел, Лурам? Только не говори, что вот этого всего. - Именно это я и собирался ответить, леди Стелла. - Быть подле меня, рисковать жизнью, слушать моё нытьё... - я сперва решил, что демонесса подтрунивает надо мной или просит комплимента, но потом понял: ей действительно стыдно, и вчерашний разговор за ужином повторяется. - Едва ли я гожусь на роль утешительного приза. - Ваше общество - уже великая награда, леди Стелла. Мне нравится быть рядом с вами, получать шишки от жизни и наших с вами врагов... - Но ты рядом со мной не только поэтому, Лурам. Ответь честно - ты ведь сам чего-то ждёшь от итогов этих выборов? Ты веришь в то, что Чарли с её сомнительным проектом победит, потому что ты веришь в справедливость и милосердие? - Я продвигаю милосердие через мои коктейли, леди Стелла. А справедливость сама приходит по утрам, только её почему-то называют похмельем. – Ты не только ужасный циник, но и ужасно ребячлив, Лурам, ты в курсе? – В курсе, леди Стелла. А в вас ужасно много материнского, так что все ваши выпады, шпильки и колкости я воспринимаю как намеки на то, чтобы я остепенился и позволил себя побаловать вашей заботой. Стелла хотела что-то возразить, но её слова заглушил искренний и громогласный хохот, от которого задрожали столы и стены. Насмеявшись вдоволь, принцесса попросила сигариллу и огонь. - Тебе все же придётся принести Столасу извинения. Боюсь, Лурам, что ты зря меня поддерживаешь. Она затянулась глубоко, до горечи, больше напоминая плачущего после прививки ребёнка, пытающегося заглушить боль от укола и родительского обмана сахарной леденцовой лапкой на палочке. Сигарилла таяла в её пальцах с той же неумолимой скоростью, с какой княжеский самоконтроль обращался в пепел. - Я никогда не питала к нему нежных чувств. Он был лишь ступенькой в дворянское общество, временным пьедесталом. А после… после он увидел во мне последний шанс, якорь спасения. Верный муж. Лицемерная формальность, призванная скрыть зияющую пустоту. - Пустоту в сердце? - Пустоту в сердце. Или, вернее сказать, отсутствия его, - Стелла вздохнула. -  Я не буду утомлять тебя пересказом летописи нашего брака. Он был проклятием для нас обоих. Столас любил меня так, как только мог - неумело, неловко, но пытался. А я… я не любила его совсем. Стелла замерла, словно статуя, но я видел, как каждое слово, словно чёрная рука Столаса, хлещет её по лицу в бессильной обиде. - А что до Блицо… он смог дать Столасу то, чего никогда не смогла бы дать я. Мои крики… они были лишь попыткой защитить репутацию семьи Сидиус от позора связи с простым бесом. А Столас… Столас поступил как глупый, вздорный ребёнок, лишь бы ранить меня в ответ за наш несчастный брак, и чтобы последнее слово было за ним. Выторговать себе право на боль напоследок. Казалось, воспоминания перестали терзать княгиню, и теперь в её голосе сквозила какая-то болезненная отстранённость, будто она описывала не живых созданий с очень неоднозначными характерами, а персонажей какого-то глупого современного мультика, где мотивацию и характер персонажа предпочитают заменять его сексуальными предпочтениями. - Я кричала на него лишь потому, что открытая связь с бесом могла нанести ущерб репутации семьи Сидиус. А он поступил как глупый и вздорный ребёнок, лишь чтобы уязвить меня за несчастливый брак. – У каждого из нас были свои недостатки. Я не могла сдержать ядовитые уколы в адрес Столаса, а он… он не мог сдержать себя… в том, что он делал. Он был и остаётся мальчишкой. Огромным, избалованным дворянским мальчишкой, которого именно я и сделала таким своими страхами, своим непомерным честолюбием. Я сама выковала его таким, и мне ли теперь бросать в него камень? – в её глазах плескалось море боли. Горе накатывало волнами на нас обоих, то отступая, то обрушиваясь с новой силой, и эта буря отражалась в каждом слове, в каждой дрожащей ноте её голоса. И чем больше я слушал, тем больше понимал, что за маской холодной, надменной аристократки скрывалась женщина, сломленная грузом собственных амбиций и страхов, которой уже поздно отступать. Я протянул руку и осторожно коснулся её кисти: хрупкой, но сильной. - Лурам? - Леди Стелла, мы всё ещё друзья. Даже сейчас. Особенно сейчас. Стелла перестала дрожать, словно внезапно обрела опору во мне. Придвинувшись ближе, она смотрела на меня глазами, сияющими влажным, покаянным огнём, а её голос сорвался на хриплый шёпот исповеди. - Лурам, ты натурально сумасшедший бес, чёртов гений, и я готова вновь поспорить на поцелуй, что Скриип поставит тебе точно такой же диагноз, только официально заверенный. Но... я рада, что столько тебе рассказала. Не слишком много информации за один завтрак? - Как-нибудь прожую и даже сумею переварить. А почему ты вообще рассказала мне об этом? - Причин много и причины разнообразны. И потом, у тебя есть одно бесспорное достоинство – ты не Столас. - Это лучший комплимент, который я когда-либо получал от женщины, леди Стелла. Синяк, оставленный Кловером, болезненно заныл, словно у меня только что появилось ещё одно бьющееся сердце. Стелла, будто почувствовав мою боль, произнесла: - Мне ужасно жаль, что тебе так больно, Лурам. - А мне жаль, что тебе так больно, Стелла. Когда я просто назвал Стеллу по имени, без титула меня охватило трепетное, почти мистическое предчувствие: мелко затрепетали кончики пальцев, перехватило дыхание, а утренний пожар за диафрагмой пробился через пепелище. Это то волнение, что заставляет сердце биться чаще, когда чувствуешь, что вот-вот случится что-то важное, что-то неизбежное. Стелла отстранилась, промокнула покрасневшие глаза и натянула на лицо жалкое подобие улыбки. Эта улыбка была искажённой и мучительной, словно слабая попытка скрыть зияющую червоточину за хрупкой кожицей. - Хватит слёз, - промолвила адская инфанта, и голос её звучал более твёрдо, но в нём всё ещё сквозила усталость. - Нам предстоит очень много работы. И вновь я благодарю тебя, Лурам. За твою откровенность, за смелость, за честность... - Это можно подытожить одним словом, Стелла. За нашу с вами дружбу. Сверившись с часами на стене, я заказал ещё кофе для себя и Стеллы, и заодно попросил у официанта телефон  - бес принёс мне трубку с таким видом, будто я попросил какое-то необычайно изысканное блюдо, разве что лишённое крышки и какого-то запаха. Трубка отозвалась треском и шипением, словно я звонил напрямую в недра космоса. Наконец, сквозь помехи пробился знакомый голос - уже не столь застенчивый, не столь пугливый, но всё ещё верящий мне. - Поместье Сидиус вас слушает, у аппарата временно исполняющий обязанности бармена, - Мурев пытался изобразить важность и занятность, но сквозь флёр деловитости пробивалась явная дремота. - Мурев, это я, Лурам. Как дела? Ничего не горит? - я отхлебнул горячий кофе, чуть не подавившись через секунду от неосознанной меткости своего каламбура. Кабинет Бартоломью едва ли успели отремонтировать столь быстро. - Лурам! Простите, я просто немного задремал. Что-то случилось? - в голосе Мурева чувствовалась усталость, но и гордость от того, что он справляется. - Ничего страшного, просто хотел узнать, как в целом дела, как ты сам, - Стелла наблюдала за мной с любопытством, поправляя свои перья на голове. - В полном порядке, не подведу! «Этого-то я и опасаюсь, говоришь совсем как я». - Столас ещё не вернулся домой? - Нет-нет, ещё не вернулся... вот ещё что, Лурам, Октавия собирается на встречу... - бесёнок явно нервничал, и я почувствовал сквозь провода, как его маленькое сердечко забилось чаще. - Ты можешь говорить, или тебя слушают? - Нет-нет, белые вина не трогай, - я попытался выкрутиться, но ложь была слишком очевидной. Уже через секунду Стелла выхватила трубку из моей руки. - Здравствуй, Мурев. Да, это я. О чём секретничаете, уж не об Октавии ли? Ах, не понимаешь о чём я? - принцесса шутила, но со стороны могло показаться, будто кому-то зачитывают смертный приговор. - Когда поймёшь, то передай Октавии и Саргону, чтобы гуляли где-нибудь на видном месте, где бы их точно видели. Их связь станет свежей сплетней уже в ближайшее время, но виконт и княжна гуляющие вместе на публике вызовут куда меньше непристойных и грязных сплетен, чем если они будут скрываться где-нибудь в садах или отелях. Всё понял? Молодец. Стелла положила трубку, сделала глоток кофе и откинулась на спинку кресла, устремив взгляд на свои руки. Казалось, тонкие пальцы напоминали ей о её высоком положении и голубой крови. -  Пойми меня правильно, Лурам, я очень люблю свою дочь и горжусь ею. Я горжусь её красотой и умом, хотя она и немного робка. Я уверена, что со временем она сможет занять моё место, а может, даже превзойти меня. Стать воплощением Смертного Греха или приближенной к королевскому двору - можно счесть выигранной жизнью. -Кто из вас более амбициозная акула политики, Октавия или вы? - Я ради неё, Лурам. Возможно, во мне чрезмерно много цинизма и прагматизма. Но это лишь потому, что я знаю цену этому миру. И я сделаю всё, чтобы Октавия никогда не узнала её так, как знаю я. И я очень надеюсь, что она выйдет замуж, - Стелла выдержала паузу и внимательно посмотрела на меня. - За кого она сама пожелает. - Но в разумных пределах. Беса или грешника вы не одобрите. - Естественно. - Выходит, что Октавия – это ваша инвестиция? В будущее, в стабильность, в продолжение рода, - произнёс я, скорее констатируя факт, чем задавая вопрос. Стелла не вздрогнула, не проявила ни малейшего признака возмущения. Она привыкла к моей прямоте, а может, и сама думала об этом именно так, просто не решалась произнести вслух. - Можно сказать и так, - ответила княгиня, слегка приподняв уголки клюва в едва заметной улыбке. - Но это инвестиция с любовью и надеждой. Я хочу, чтобы у неё было все, чего не было у меня. Чтобы она сама выбирала свою судьбу. Но, конечно, в пределах разумного, - повторила она мою фразу, подчёркивая, что рамки все же существуют. Часы завтрака окончились, на стол вернулся счёт, ко мне - сосредоточенность, а к Стелле - образ дворянки. Пугливая птичка и трусливый бес исчезли, и мы с жаром начали рассуждать насчет потенциальных союзников, подходов к врагам и о том, как можно будет рассорить шаткие союзы неугодных нам дворян. Казалось бы, ничего не изменилось с прошедшего дня и утра, но я нутром чувствовал, что что-то произошло между нами. Княгиня стала другой. Она казалась мне невероятно привлекательной. Что касается моего образа в её глазах – не знаю, не уверен, не хочу и боюсь узнать правду. Стелла приоткрыла мне свои уязвимости, трещины и вмятины в броне сильной женщины, а я – свои слабости. Она позволила мне увидеть ещё толику настоящей Стеллы Сидиус: потрёпанной жизнью, усталой, неотразимой и величественной; та сторона, о которой, скорее всего, она и сама не догадывалась. И она это наверняка понимала. Я поймал её взгляд, в котором не было ни кокетства, ни призыва, а лишь усталость и какая-то тихая, глубокая печаль. Я поднял телефон, машинально набрал знакомый номер и поднёс чёрный рычаг аппарата к ушной раковине. Пусть видит, что даже у непробиваемого беса есть такие же слабости, как и у неё. Гудки тянулись бесконечно, словно испытывая моё терпение. В глазах Стеллы мелькнула искра любопытства. Я знал, что этот звонок – не просто жест, а попытка показать пример и протянуть руку сквозь пропасть одиночества, которая, я чувствовал, разверзлась перед ней. - Да? - обладательница женского голоса по ту сторону телефона не знала номера, но, как и всегда, верно чувствовала сердцем. Ощущалось тепло, пахло домом. - Слушаю вас! У меня предательски дрогнули губы, но я всё же ответил. Впервые за долгое время, я ответил собственным голосом. - Здравствуй, мама. У меня всё хорошо.