«Во мне этот огонь повторяется»

Я жажду твоего поцелуя, твоего голоса, твоих волос. Молчаливый и голодный, я брожу по улицам. Хлеб не питает меня, рассвет мешает мне весь день Я ищу жидкую меру твоих шагов. П.Неруда

Им нужно быть осторожными в Королевской гавани, где даже у стен есть глаза и уши. Эймонда не волнует скандал, не тогда, когда под ним распластан Люцерис, теплый и желающий, но он заботится о том, чтобы его не прервали несвоевременно. Воск свечи медленно капает, капли падают на вздымающуюся грудь под ним. Они остывают при соприкосновении с кожей, затвердевая мерцающими белыми пятнами по всей грудине, ребрам и прессу, вплоть до скопления во впадине пупка. Люк вздыхает, когда одна ложится на его сосок, и Эймонд успокаивает его только для того, чтобы еще больше воска капало на нежный бугорок. Это медленная пытка, так отличающаяся от их обычных, неистовых занятий любовью. Эймонд находит извращенное, глубокое удовольствие в том, как Люк беспомощно вздрагивает, руки связаны над головой, не в силах избежать унизительной боли или удовольствия. Дракон не должен гореть. И все же его загорелая кожа краснеет; его тело вздрагивает, когда Эймонд медленно и безжалостно капает слишком много воска в одно и то же место. -Не мучай меня. Разве ты не будешь хав-а! Эймонд ухмыляется, когда мольбы Люка переходят в стон. Его ногти грубо царапают холодный воск на соске Люка, оставляя его сверхчувствительным, сбитым с толку на грани мучительного, затянувшегося удовольствия. -Сегодня я не буду торопиться, мой Свет, - шепчет он, поглаживая влажные от пота волосы Люцериса, - Всю ночь, если захочу. И ты будешь принимать это, капля за каплей, пока свеча не погаснет, и завтра твой позор будет на виду у всех. -Ты бы не стал. Ты бы никогда не позволил им увидеть. Он прав: Эймонд никогда бы никому не позволил увидеть такую ценную, интимную вещь. Он никогда не позволил бы им увидеть шрамы, царапины и синяки, которые он оставляет на коже Люка. У мира есть другие способы узнать, кому принадлежит Люк: это для его глаз и только для него. Это не значит, что он не может играть. Он наклоняет свечу чуть более жестоко, расплавленный воск капает во впадину на горле Люка, где сходятся ключицы, и кожа становится тоньше, мягче, нежнее. Он вознагражден резким вдохом: Люцерис закусывает губу, чтобы не закричать. Это больно, должно быть, и он бессилен сделать больше, чем запрокинуть голову назад. Он берет это, как он берет все, что дает ему Эймонд. Его сдержанность восхитительна; его боль - самый изысканный подарок, который мог пожелать Эймонд. -Я должен быть милосердным, не так ли? позволить тебе получить что-то большее. Что бы ты хотел, чтобы я сделал, Люк? Что еще ты позволишь мне взять? Между ними нет стыда, когда дело доходит до удовольствия. Нет ни одного дюйма тела Люка, которого Эймонд не касался и не владел, ни одной просьбы, которую он не срывал с губ своего племянника. Люк бесстыдный, распутный, слишком любит играть с болью, его тело слишком нуждается в этом. -Твой рот, Эймонд. Твои руки. Все, что ты захочешь. Просто... Эймонд позволяет ему это, его мозолистая рука сжимается вокруг члена Люка, трение немного слишком грубое, и ничего, кроме предчувствия, не ослабляет его хватку. Тело Люка содрогается, его глаза закрываются с довольным стоном. Он не останавливается, когда Эймонд капает остатками воска на его мягкий живот; его стоны беспрепятственно срываются с его губ, заглушаемые только ртом Эймонда. Он дает, когда Эймонд просит: ожоги на его коже, открытый рот, податливое тело, удовольствие, которое неизбежно разливается в пальцах Эймонда. И Эймонд берет - он берет, берет, берет столько, сколько Люк ему позволит.

***

Все смотрят. Эймонд чувствует, как взгляд Верховного Септона пронзает его затылок, и враждебные взгляды, которые Рейна бросает на него краем глаза. Даже те, кто не выражает открытого неодобрения, немногие и далеко друг от друга, смотрят со смесью зависти и любопытства. Сегодня вечером они оба в своем синем, они одни в комнате красного, черного и зеленого. Туника Люка глубокого, насыщенного сапфирового цвета, ее золотой вырез возмутительно опускается вниз, оставляя видимым его горло, вырез слишком низкий, чтобы скрыть метку, оставленную там Эймондом. Эймонд подобрался к нему, как он всегда делает в Королевской гавани, чтобы милые придворные не забыли, кто остановил Танец. Кто положил конец четырем годам застоя и молчания, когда Черные и Зеленые сражались друг с другом, пока Семь Королевств гнили. Кто держит мир: сломанный винтик, из-за которого рухнули столетия правил и традиций. Они представляют собой зрелище, так что пусть мир смотрит, усмехается Эймонд. Пусть мир увидит. Пусть мир бушует, когда движение танцующих пар ставит его и Люка в центр сцены, пусть все они кипят, когда ублюдочный Лорд Дрифтмарка прижимает их вплетенные тела бесстыдно близко и неприлично.

Скандал в Королевстве.