Petals

      Осень в очередном европейском городке встречает его уже привычной прохладой и солнцем. На небе — ни облачка, синева затягивает своей глубиной, и Цзян Чэн, помимо альбома и карандашей, закидывает в рюкзак ещё и краски. Номер отеля, где он оставляет вещи, даже не рассматривает: за время со своего побега путешествия он видел их слишком много, чтобы было, чем удивить.       Он неспешно прогуливается по улочкам, наслаждается тишиной, царящей красотой и неторопливостью встречающихся ему на пути людей. У него нет точного маршрута, он идёт куда ноги поведут и на дорогу не смотрит. Умиротворение городка передаётся и ему, гасит бушевавший до этого шторм, и он дышит полной грудью, кажется, впервые с поспешного отъезда из Китая. Этот момент хочется запечатлеть, и он достаёт альбом.       Цзян Чэн, конечно же, не считает себя художником. Художник — это не про него. Художник — это про профессионализм, про вдохновение, про вовлечённость, про горящую искру внутри (у Цзян Чэна же внутри вечная мерзлота). Цзян Чэну просто нравится пытаться переносить то, что он видит и чувствует, на лист бумаги. Он не учится ничему специально, пользуется самыми дешёвыми материалами, хотя мог бы позволить, и находит в этом занятии что-то медитативное. Ему нравится рисовать пальцами, чувствовать текстуру бумаги, нравится растушевывать штриховку, пачкая всё вокруг, нравятся получающаяся неаккуратность мазков. Рисование для него — это успокоение. То, что он не мог позволить себе там, где якобы дом. Он намечает нарочито небрежными штрихами то, что видит перед собой, и достаёт краски. Звуки стихают окончательно.       Заканчивает в сумерках и слегка прижимает листы, чтобы не разлетелись от поднявшегося ветерка, а сам медленно собирает остальное. Ладони, лицо, кажется, даже одежда — всё в пятнах краски, но он чувствует себя удовлетворённым. Как же хорошо.       Включает телефон, уже зная, что там увидит: пропущенные звонки, множество оповещений. Убрав и проверив, не забыл ли что, тихим шагом направляется в сторону отеля, по пути отвечая только на рабочие письма. Назойливые уведомления мессенджера вызывают только приглушённое раздражение, и он, не задумываясь, на время отправляет Вэй Усяня в чёрный список.       В Шанхае раннее утро, и он отписывается стандартным «я в порядке, как вы?» сообщением для родителей, сестре присылает пару фотографий и замирает, глядя на контакт Вэй Усяня, но, после бесконечных минут сомнений, откладывает телефон. Вэй Усяня и без того слишком много, хотя тот должен был потонуть в предсвадебных хлопотах. Нет, не сейчас. Не сегодня. Желательно, вообще не в ближайший месяц, вот прям до свадьбы.       Из-за дурацких мыслей чувство внутреннего покоя, столь с трудом обретённое, отступает. Цзян Чэну хочется застонать от досады, но он привычно гасит эмоции, внешне оставаясь совершенно невозмутимым — навык, отточенный годами, не пропьёшь, хоть он в своё время и пробовал. Он прислушивается к собственным ощущениям, пытаясь в этой мешанине разобраться. Настойчивость Вэй Усяня раздражает — но и только. Холодность и показное равнодушие матери уже не задевает. За те пару недель, что он путешествует, чувства успели притупиться, как и обида. Он знал, что брак Усяня с Ванцзи она не примет, и на то, что когда-нибудь предположительно сможет принять его, не надеется. Скажет, скорее, что это Усянь его заразил — тот почему-то всегда становится источником всех проблем в глазах госпожи Юй. Хотя, если быть откровенным, это кто кого ещё заразил. Смешно даже. Цзян Чэн только головой качает: свою самую первую влюблённость — запретную влюблённость — в сводного брата он похоронил в себе давным-давно. Эта тайна соседствует с могилой, где лежит искренность — вместо земли на неё насыпал искусно-искусственное равнодушие. Внутри него, на самом деле, маленькое кладбище: надежд, чувств и тайн.       Цзян Чэн это кладбище рисует. А после лист сжигает — чтобы о нём не узнал никто. Цзян Чэну порой кажется, что от него самого ничего не остаётся, только пустота да могилы без надгробий, а сам он оболочка, маска с посмертным гримом.       Поэтому Цзян Чэн убегает, благо, работать вполне можно и удалённо. Свадьба Вэй Усяня и Лань Ванцзи в Дании — всего лишь удачный предлог. И если отец в путешествие отпускает спокойно, то матушка, кажется, о чём-то догадывается. Но в Цзян Чэне тайн столько, что он даже гадать не берётся, что матушка могла разглядеть. Именно поэтому он исчезает с радаров знакомых, именно поэтому игнорирует почти всё, что не касается работы, именно поэтому не задерживается в каждом городе больше, чем на пару дней — ему постоянно кажется, что кто-то за ним в итоге придёт. И именно поэтому и только поэтому так за всё время и не рискует. Он из больших городов кочует в крохотные, оставляет на память только изрисованные листы да несколько фотоснимков.       Цзян Чэн о парнях запретил себе думать ещё тогда, в горькой юности, когда так по-глупому влюбился в Усяня; он прекрасно знает, что по возвращению в Шанхай его будет ждать вереница свиданий вслепую с правильными, нужными людьми. С девушками. И, в отличие от других гомосексуалов, у него даже нет возможности попытаться в фиктивный брак с такой же гомосексуальной девушкой, потому что девушек подбирает госпожа Юй. Цзян Чэн думает о том, что его брак будет точно по принуждению, не по договорённости, ибо даже место для обеда с какой-нибудь будущей невестой он вряд ли выбрать сможет. Цзян Чэн бежит, бежит от этой удушающей безысходности, но Европа приносит только крупицу облегчения. Дышать здесь чуточку свободнее, но это всё — только бессмысленная попытка надышаться перед смертью.       Чёрная краска, ультрамарин и белила заканчиваются раньше всех.       Цзян Чэн снова почти не спит. За пару часов полудрёмы сообщений от Усяня (с аккаунта Ванцзи) становится больше сотни, и Цзян Чэн сознательно оставляет телефон в номере, когда собирается проветриться.       На улицах пустынно, что совсем неудивительно. Город в предрассветных сумерках кажется особенно волшебным, и Цзян Чэн отпускает себя, крутится на месте, разглядывая каждую привлекшую внимание мелочь. Он гуляет вдоль набережной, где его и застигает рассвет.       От окружающей красоты в груди чувствуется томление. Словно предвкушение чего-то хорошего. Чего-то, чего с ним не случается по определению. Но это ощущение заставляет его задуматься о том, что в этом городке стоит задержаться подольше.       В номер отеля он возвращается к полудню, но только за тем, чтобы захватить ещё альбом — в предыдущем закончились листы — и планшет, потому что без подложки рисовать не слишком удобно. О телефоне он и не вспоминает.       На набережной людей не то чтобы сильно больше, чем было утром, но Цзян Чэн всё равно ищет местечко поукромнее не потому, что стесняется, а чтобы не помешать случайно. И всё-таки кое-что меняется.       Потому что Цзян Чэн замечает его. Невысокого изящного юношу, который, судя по всему, кого-то ждёт. Цзян Чэн не знает, чем именно тот привлекает его внимание, быть может, своей красотой (и, хоть юноша и стоит далековато, Цзян Чэн уверен, что тот красив), а, быть может, некоторой непосредственностью: тот пританцовывает под мелодию уличного музыканта, крутится на месте, высматривая кого-то, и несколько нервно перевешивает сумку с плеча на плечо. Цзян Чэн невольно тоже начинает всматриваться в редких прохожих, но ни один из них к юноше не приближается.       Цзян Чэн осторожно подбирается ближе и замирает, осознавая, что юноша азиат. И это как будто бы ещё один плюс к невероятной привлекательности, который становится больше, когда юноша отвечает на звонок. Китаец. Его путунхуа звучит несколько странновато — возможно, для него это непривычный или неродной язык, но всё равно почему-то от этого щемит на сердце. На душе становится как-то тоскливо, хотя по Китаю он совсем не скучает.       Встретить китайца в крохотном и не очень популярном среди туристов городке, да ещё и такого… Цзян Чэн горько смеётся над извращённым садизмом судьбы.       Когда Цзян Чэн уходит, юноша всё ещё стоит там.       Цзян Чэн — идиот. Дурак, который ничему не учится. Глупый, наивный, верящий ещё во что-то, хотя все надежды были уже не единожды перетоптаны и вырваны с корнем, но те хуже сорняков: прорастают из раза в раз. Потому что на следующий день Цзян Чэн возвращается на то место, пытаясь заглушить разгорающееся внутри предвкушение.       Которое вспыхивает ярким пламенем, когда тот юноша действительно приходит. У Цзян Чэна к тому моменту уже сделано несколько набросков, но к краскам он так и не подступается. Юноша сегодня кажется даже более красивым, нежели вчера. Сегодня он расстилает плед на скамье, куда присаживается, а рядом кладёт букет белых цветов (Цзян Чэн решает обязательно потом поискать их название).       Цзян Чэн окунает пальцы в краску, когда чувствует на себе взгляд. Не повернуться удаётся с большим трудом, и он излишне сосредоточенно распределяет цвет широкими мазками. То, что на листе, совсем не похоже на то, что он видит — и Цзян Чэн чувствует от этого себя чрезвычайно довольным.       Но и сегодня юноша не дожидается. Цзян Чэн исподтишка наблюдает за ним: тот отвечает на сообщение, едва заметно нахмурившись, грустно улыбается, когда поднимается со скамьи, но после качает головой, будто стряхивая с себя грусть, и раздаёт цветы из букета прохожим. У незнакомца от улыбки проявляются ямочки, и в этот момент Цзян Чэн пропадает окончательно.       Цзян Чэн теперь не отвечает ни на что, кроме рабочих писем, и позволяет себе забыть, что где-то там, далеко, есть семья. Временно. Это решение ослабляет невидимую удавку на шее, и Цзян Чэн дышит чуть свободнее.       Следующим утром, когда вновь собирает рюкзак, он зачем-то добавляет полароидный фотоаппарат, как будто собирается снимать. Пф, вот ещё.       Хотя кому он врёт: Цзян Чэн делает кадр за кадром, стараясь поймать в него юношу, который в этот раз пришёл с букетом нежно-малиновых цветов (орхидей, Цзян Чэн не забыл). Юноша фотографирует цветы, делает селфи и вновь ждёт. Цзян Чэну как-то грустно и обидно за него, а ещё он злится на того, кто вновь не появляется. Цветы снова раздаются прохожим, и уже в номере Цзян Чэн с удивлением обнаруживает в рюкзаке несколько лепестков, которые зачем-то кладёт между книжных страниц вместо того, чтобы выкинуть.       Новый день, новый букет орхидей — на этот раз персикового цвета — и старая ситуация. Цзян Чэн на этот раз, разнообразия ради, использует только карандаши. Результат ему не нравится, но, возможно, ещё и потому, что мелкая морось успевает испортить лист. Он сминает рисунок и натягивает капюшон пониже, украдкой посматривая на юношу: тот раскрывает большой прозрачный зонт, но с места не уходит. Цзян Чэн, почему-то, тоже.       Морось к ночи превращается в полноценный дождь, но Цзян Чэн упорно стоит под деревом, несмотря на то, что юноша (вот будет забавно, если тот старше него на самом деле) уже ушёл. Цзян Чэн скидывает капюшон, задирая голову, и закрывает глаза, позволяя каплям стекать по щекам. И уходит только с первым отблеском молнии, промокший до нитки, но почему-то этим вполне удовлетворённый.       Испорченный альбом он выкидывает без сожалений.       Гроза уснуть не позволяет, поэтому Цзян Чэн пытается рисовать по памяти. Всё та же набережная и одинокая фигурка с букетом. Фигурка не на первом плане даже, обозначена небрежными мазками, и Цзян Чэн прикрывает глаза, вспоминая. Представлять юношу почему-то особенно приятно. Может, потому что его гармоничная красота никого не оставит равнодушным, а, может, потому что тот выглядит каким-то по-особенному тёплым. В его улыбке, когда тот говорил по телефону, то и дело проскальзывала нежность — та, которую дарят только тем самым людям. Цзян Чэн ни за что бы такую нарисовать не смог — ни на себе, ни на листе.       Ему интересно, увидит ли он юношу на этот раз.       Вчерашний дождь не проходит бесследно — щёки пятнает болезненный румянец, однако Цзян Чэн не обращает на это внимание, собирая ставшим привычный набор. Цзян Чэну хочется снова изобразить ночное, поэтому он располагается ближе. Спустя несколько простеньких набросков в парке появляется и юноша.       Юноша сегодня особенно чудесен: он сегодня во всём белом, и букет сине-фиолетовых орхидей выделяется ярким цветастым пятном. Цзян Чэн любуется им, его коротким хвостиком и несомненно счастливой улыбкой. Конечно, таким он его не изобразит, но старается уловить и передать хотя бы крохи его красоты.       Фигурка в белом на фоне желтеющих листьев отдаёт атмосферой сегодняшней встречи, и Цзян Чэн, закончив, едва заметно улыбается. Он убирает краски и альбом, оставляя только рисунок, пытается оттереть краску с пальцев влажными салфетками, когда краем глаза замечает изменения в привычной ситуации. В сторону юноши направляется высокий молодой человек, отчего юноша буквально расцветает на глазах. Делает несколько торопливых шагов навстречу и крепко того молодого человека обнимает. Цзян Чэн наблюдает за чужими объятиями с не присущим ему смущением, словно увидел что-то слишком интимное, для чужих взглядов не предназначенное. Юноша объятия размыкает будто нехотя, а после трогательно встаёт на цыпочки, чтобы поцеловать в щёку.       В груди что-то ноет, но не очень сильно: Цзян Чэн убеждает себя, что это примерно и представлял, правда, почему-то не думал, что спутником юноши может оказаться мужчина. Юноша вручает букет, а молодой человек осторожно один цветок отрывает, чтобы в волосы юноши вставить, и аккуратно закрепляет его своей заколкой. Они о чём-то тихо разговаривают, и Цзян Чэн понимает, что значит родственные души. Эти двое обмениваются только им понятными жестами-знаками, взглядами дополняют диалог и словно находятся в своём мире, превращая весь остальной мир и прохожих в воздух, и Цзян Чэн с щемящей грустью осознаёт, что, кажется, немного завидует.       Он бережно сворачивает лист в трубочку, прячет его в тубус и смотрит на эту пару в последний раз, чётко понимая: завтра он их тут уже не увидит.       Невидимая петля привычно сжимается вокруг шеи.       Завтра его ждёт дорога до Брюсселя в Амстердам, оттуда куда-нибудь ещё, и ещё, и ещё. Десятки изрисованных листов. Фотографии.       И возможность наблюдать за недоступным счастьем.       Чувства, что пытаются восстать из могил, он упрямо засыпает насквозь фальшивым равнодушием.