Petals

      Цзян Чэн будто бы специально тянет время, собираясь медленно-медленно. Он зачем-то вытаскивает рисунок, разворачивает, осторожно разглаживая, и задумчиво смотрит. В номере есть спички, а не так давно он купил свечу — и ему почему-то хочется сначала «залить» (точнее, закапать) воском, а после попытаться поджечь. Ему кажется, что должно получиться красиво. Или не очень. Вновь сворачивает. Достаёт зачем-то краски и листы снова.       Украдкой смотрит в сторону пары и окунает пальцы в краску. На белизне нового листа мазками намечает силуэты обоих. Светлый, солнечный юноша с тёмными пятнами орхидей и мужчина в цвет этих пятен. Окружение рисуется остановившемся в этом моменте — и Цзян Чэн почему-то думает, что он один из немногих наблюдателей, что может прорваться сквозь застывший желатин их особенного, своего мира.       Он настолько увлекается этой особенностью, что перестаёт подсматривать за чужим счастьем. Осторожно дует на краску, в надежде, что это поможет высохнуть побыстрее, и поднимает голову, с недовольством замечая скопление туч. Морось не заставляет себя ждать, и невысохшая краска растекается по листу уродливыми пятнами. Цзян Чэн досадливо размазывает её, добавляя больше грязи и превращая в смесь самых отвратительных цветов. На эмоциях сминает лист и кидает на лавочку, собираясь выкинуть позже.       За всем этим он не замечает чужих взглядов. Не замечает, как теперь не он, а за ним наблюдают. Он настолько погружается в собственное мутное отчаяние, что в целом не обращает внимания на весь этот дурацкий дрянной мир, который словно издевается над каждым его действием. Капли стекают по лицу, он отфыркивается, тут же разражается сухим болезненным кашлем — кажется, завтрак у него будет состоять сплошь из таблеток. Он с трудом берёт себя в руки, не позволяет большего: закручивает баночки с краской (и дождём) предельно осторожно, убирает всё в рюкзак и неслышно стонет. Горько от сложившейся ситуации.       Скомканный лист отправляется в ближайшую мусорку.       Прикрывает глаза и поднимает голову, подставляя лицо мерзкой мороси. Чёлка противно липнет, дождь бьёт по коже, но он не двигается с места. Словно наказывает себя за что-то. Точно знает, что огонёк свечи сегодня сожрёт не только бумагу, но и обожжёт кожу. Он как наяву видит, как будет подносить пальцы слишком близко, как будет держать, не отнимая. Он не идиот, ожогов не оставит на видных местах.       Нехотя поднимается — насквозь промокшая рубашка липнет к коже. Мёрзло. Мерзко. Он сдерживает порыв посмотреть в сторону парочки — наверняка те давно ушли. Мотает головой, разбрызгивая капли с волос, будто промокшая псина.       Он никуда не торопится: впереди долгая ночь, утро. Поезда.       Настолько уходит в себя, что не видит окружающий мир. Тот закрывает тёмная дымка сознания, и поэтому он вздрагивает, когда кто-то дотрагивается до его плеча со спины, а по голове перестаёт стучать дождь. Смотрит вверх — его накрывает прозрачный зонт. Оборачивается (сердце отчего-то замирает, не тревожно, а сладко).       Его мечта каким-то немыслимым образом оказывается рядом, укрывает от дождя и рассматривает его будто как с жадностью (чего совершенно точно не может быть).       У его мечты отблеск сияющих звёзд в тёплых карих глазах, подведённых подводкой в цвет, у его мечты в мочках сверкают капельки серёжек, у его мечты волосы чуть вьются от влажности. Его мечта робко протягивает цветок орхидеи (который вблизи напоминает частичку космоса) и, когда он так и не решается взять, осторожно, но твёрдо, вкладывает в ладонь. Ладонь, которая кажется слишком большой и несуразной по сравнению с изящной кистью его мечты.       На губах его мечты расцветает скромная улыбка и проявляются очаровательные ямочки, когда спрашивает (его французский звучит по-особому волшебно): «Может, сходим на свидание?»       И внезапно Динан, крохотный городок провинции Намюр, становится самым чудесным городом как минимум на этом континенте.