Petals

      Волшебство, кажется, заканчивается следующим днём, когда будильник звучит по-особому мерзко, а головная боль кажется из тех, что не заглушить обезболивающими. Осознание обрушивается цунами: кто, когда и с кем. Он уверен, что это всего лишь один из множества похожих сказочных снов-видений, которым в реальности не бывать никогда. Он уверен, но всё равно вытягивает руку перед собой в попытке рассмотреть цифры на тенаре ладони.       Он сваливается с кровати, когда осознаёт, что они есть. Смазанные, где-то подстёршиеся, потерявшие свою яркость — но есть. Зажимает рот рукой, боясь издать лишний звук, будто от этого цифры куда-нибудь исчезнут.       Смартфон мигает оповещением, и в этот раз Цзян Чэн не смахивает их все в робкой надежде увидеть что-нибудь от… него. От живого воплощения мечты. От человека, который собой затмевает звёзды. От больше не-безымянного юноши. От Мэн Яо. И видит. Он робко стучится заявкой в друзья и сопроводительным сообщением, где уточняет, что не шутил и его предложение всё ещё в силе.       Цзян Чэну даже жаль уезжать, но, хоть его никто и не ждёт, от намеченного маршрута отступать больше не намерен. Он объясняется на ломаном французском, тут же рассыпаясь в извинениях, и не ждёт ответа (ложь: ждёт).       Всё оставшееся до отъезда время он вновь посвящает рисованию: пытается вытянуть из головы воспоминания об орхидеях в разводах космоса, о нежной улыбке и о подсмотренном кусочке чужой любви. Стоит ли упоминать, что это у него не получается.       Белизна расцветает пятнами орхидей в окружении звёзд.       И только в поезде, когда уложил все вещи на полку, когда включил любимый плейлист, когда даже пальцы начали зудеть от любопытства — только тогда он вновь открывает мессенджер. Где, помимо сообщений от Усяня, в закреплённом чате мелькает счётчик сообщений от него. Мэн Яо, вроде, вполне искренне расстраивается, но выражает надежду хотя бы на такое, онлайн-общение. В следующем интересуется, какие языки знает, видимо, заметив его трудности с французским, и перечисляет те, что знает сам. К удивлению Цзян Чэна, путунхуа стоит только на третьем месте: перед ним идёт немецкий и итальянский. Теоретически, они могли бы общаться и на немецком, о чём Цзян Чэн упоминает, но всё же выбирает путунхуа — общаться им письменно, до встречи наверняка ещё далеко, если она вообще когда-нибудь состоится.       Их диалог из осторожно-робкого, когда боишься невольно спросить не о том, к прибытию в столицу Нидерландов становится куда как более раскрепощённым, и, выстраивая маршрут до отеля, Цзян Чэн всё-таки не сдерживает любопытства, спрашивая про молодого человека Мэн Яо. То, что у Мэн Яо есть возлюбленный, тот и не скрывает, но Цзян Чэну кажется необходимым выяснить все тонкости их отношений, чтобы случайно не влезть не туда.       Ответ приходит много позже, когда Цзян Чэн успевает уже устроиться в номере и задумчиво рассматривает достопримечательности, которые рекомендуется посетить в первую очередь. Исторический аспект его не интересует так же, как и не интересовал до этого, но вот совет «потеряться в Йордане» он берёт на заметку. Первым сообщением высвечивается «Это несколько непросто объяснить», а после приходит несколько голосовых, которые Цзян Чэн воспроизводит с опаской. Но Мэн Яо, будто предвидя это, объясняется на немецком, разъясняет терминологию — за что Цзян Чэн ему искренне благодарен, потому что о полиамории до этого он знал примерно ничего. Он не замечает, как пытается примерить подобные отношения на себя, гасит внутри оживший интерес, напоминая: до окончания свободы остаётся не так много времени, рассчитывать не на что.       Орхидея, расправившая лепестки в изящной вазочке, в этот момент кажется ему символом собственного одиночества.       Однако никакие возгласы разума не останавливают его от общения с Мэн Яо. Цзян Чэн, никогда ранее не замечавший в себе любви к перепискам, смартфон в последнее время из рук выпускает только во время рисования. Йордан захватывает настолько, что он действительно теряется на несколько дней — после извиняясь перед Мэн Яо огромным количеством фото рисунков. Пальцы не отмываются от краски, даже защитное стекло на смартфоне слегка окрашивается: после полушутливого выговора Мэн Яо он из переписки не выпадает. Усянь, чтоб ему в Диюй провалиться, засыпает однообразными сообщениями на тему практически постоянного нахождения «онлайн». Цзян Чэн, как и всегда, игнорирует.       Память смартфона заполняется фотографиями: Цзян Чэн делится красотой с Мэн Яо, каждый раз покрываясь пятнами румянца от чужого восхищения. Мэн Яо словно видит в нём что-то, что не замечал никто другой. Или Цзян Чэну просто кажется.       Проходит не так много времени, но Цзян Чэн вляпывается по уши. Его чувства кажутся совершенно не нужными, он не только молчит о них — пытается их заглушить, задушить, пока поздно не стало слишком. Но…       День свадьбы брата становится всё ближе. Свободы, увы, остаются одни крохи.       Цзян Чэн делает то, что умеет лучше всего: сбегает. От себя, от чужих слов, от общения, от чувств — он бежит из города в город, теряется в рисунках и въевшейся в кожу краске, отписывается стандартно семье и Мэн Яо. И запрещает — запрещает! — себе даже задумываться о чужих чувствах, своих-то слишком много. Где-то на подкорке бьётся осуждение, зудит, что он поступает совершенно по-мудацки с не-своей звездой, но разумные мысли забиваются страхом. Он не сможет. Не сможет. Не…       Он не даёт себе даже выдохнуть, бессмысленно перебирается из города в город, не помнит ни единого — его память снова становится пустой, будто отформатировал кто. В нём ни впечатлений, ни чувств, даже рисунков не осталось; он позволяет страху спеленать себя. Страх изредка выплёскивается на листы, и чёрной краски он теперь берёт сразу несколько баночек. Увядшая орхидея прячется где-то между листами забытой в сумке книги. Цзян Чэн не рискует ни оставить её где-то, ни избавиться.       Руки теперь снова привычно дрожат, совсем как в Китае, и рисовать не очень-то сподручно. Впрочем, какая разница, когда всё, что он может — это кляксы.       Цзян Чэну от самого себя привычно-противно.       Те дни кажутся собственной выдумкой, и о реальности свидетельствует только вечно обновляющийся чат с (наверняка) обеспокоенными сообщениями Мэн Яо, которые Цзян Чэн не читает.       Цзян Чэн считает дни до отбытия, когда можно будет вновь трусливо спрятаться в панцирь, натягивая маску равнодушия, столь плотную, что ни одной эмоции не пробиться. Он не знает, сколько так ещё протянет, возможно, всю жизнь, а, может, не вытянет и год. Балансирует на грани, когда стоит покачнуться — и про́пасть.       Цзян Чэн завидует брату чёрной завистью. Завидует его храбрости, завидует его счастью. Завидует — и потому отчаянно не хочет чужое счастье видеть. Он боится, что зависть поглотит настолько, что не найдётся хороших слов. Он хочет радоваться, хочет, где-то в глубине души, где остались ещё какие-то надежды на что-то, однако даже выбор дополнительного сувенира-подарка будит необоснованную злость, замешенную на ярости. Цзян Чэн искренне надеется, что сможет свадьбу хотя бы не испортить.       Отчаяние утягивает на самое дно.       Дней почти не остаётся.       Петля на шее стягивается слишком ощутимо.