Petals

      У него нет никаких ожиданий, поэтому удивление получается вполне естественным. Он с плохо скрытым восхищением оглядывает место проведения церемонии и невольно задаётся вопросом, кто отвечал за дизайн (потому что знает об отсутствии вкуса Усяня). Женихов ещё не видно — он вообще прибыл в числе первых и решил осмотреться, пока остальные готовятся. Цзян Чэн замечает лилии: их резковатый аромат как нельзя лучше подходит Ванцзи. Белые, в кроваво-красных потёках в центре лепестков — они кажутся ему цветочным воплощением этих двоих. С Усянем Цзян Чэн не успел увидеться до свадьбы — приехал слишком поздно, и, кажется, тот вполне закономерно обиделся (однако Цзян Чэн надеется, что сможет выкроить минутку на извинения).       Цзян Чэн заворожено рассматривает украшения, задумавшись настолько, что, не заметив, врезается в кого-то. Кого-то, кто слегка выше его, и при этом не Ванцзи. Цзян Чэн поднимает голову и невольно отшатывается, узнавая.       Возлюбленный, партнёр, спутник Мэн Яо оказывается — вот ирония судьбы, ха-ха три раза! — старшим братом Лань Ванцзи. Лань Сичэнь. Лань Сичэнь, который кажется мягче Ванцзи, на него смотрит только с немым укором. (И Цзян Чэн прекрасно понимает, что заслужил, хоть украдкой и любуется едва заметной тёплой улыбкой, которую Лань Сичэнь дарит всем, кроме него.)       По счастью, Цзян Чэн отвлекается на брата: Вэй Усянь громкоголос даже когда нервничает, и Цзян Чэн, не задумываясь, мчится успокаивать. Вэй Усянь даже не дуется (от нервов, вестимо), а Цзян Чэн впервые, кажется, не скрывает эмоции, позволяет себе и восторг при виде костюма, и несвойственную ему нежность, когда пытается убедить, что Вэй Усянь, как никто другой, заслуживает своего Лань Ванцзи. Цзян Чэн не рискует растрепать волосы, зато обнимает брата и совершенно искренне называет его самым красивым женихом в этой вселенной. Усянь не верит, конечно же, зато отвлекается и нервничает меньше, хотя руки заметно трясутся. Цзян Чэн сжимает его ладони в своих и забалтывает-забалтывает-забалтывает до тех пор, пока не становится нужным выходить. «Я безумно горжусь тобой», — слова, которые Цзян Чэн никогда не сможет сказать, но Вэй Усяню и не надо: он считывает это из жестов, едва заметной улыбки и непривычно-откровенной теплоты во взгляде.       Какой бы сильной ни была неприязнь Цзян Чэна к Лань Ванцзи, смотря на этих двоих вместе, обменивающихся кольцами, он понимает, насколько же идеально они сложились. Как два кусочка замысловатого пазла. Цзян Чэн пытается всё внимание сосредоточить на брате, но нет-нет, да возвращается взглядом к Лань Сичэню, и в какой-то момент оказывается настолько завороженным им, что в себя приходит только от возмущённого усяневского «Ты сдурел, А-Чэн!», который не смог сдержать любопытства и заглянул в свадебный подарок ещё до окончания торжества. Цзян Чэн, так-то, планировал сбежать раньше, чем Вэй Усянь узнает.       Он неловко улыбается и отступает в бесплодной попытке скрыться от праведного возмущения, но оказывается в ловушке: Лань Ванцзи ради такого дела хватает его за плечи, не позволяя и дёрнуться лишний раз. Цзян Чэн беспомощно трепыхается в крепкой хватке, но, увы, Ванцзи неумолим — и его действия награждаются поцелуем в щёку от уже-мужа. Вэй Усянь не кричит, зато шепчет горячечно о том, какой Цзян Чэн дурак и как вообще посмел, но Цзян Чэн упорно молчит. Вэй Усянь бросает неосторожное: «Мы не можем это принять! Я не смогу! Это… слишком много», — и вот на это уже Цзян Чэн не может не реагировать. Он называет Усяня идиотом (на что пальцы Ванцзи буквально впиваются в кожу), безуспешно пытается убедить в искренности, но в итоге переходит к банальному шантажу, грозя разорвать с ним все отношения, если тот не примет. Усянь бурчит что-то наподобие «я ни в жизнь не расплачу́сь», на что Цзян Чэн отвешивает ему слабый подзатыльник. Усянь бормочет сбивчиво благодарности и порывисто обнимает, и даже Лань Ванцзи говорит серьёзное «спасибо». Цзян Чэн только плечами пожимает: он не видит ничего в подарке сверхъестественного, даже если это приличная сумма на будущую жилплощадь или, как минимум, её часть. (И это они ещё не знают, что и остаток он планирует покрыть, когда те определятся с местом жительства, правда, через сестру, чтобы не вызвать очередную волну возмущений.) Цзян Чэн не говорит о том, что Вэй Усянь заслуживает этого, как никто другой — знает, что тот не поверит. Не скажет и о том, что это беспомощная попытка показать свои чувства любовь (такая же, как и врученные Усяню на днях ключи от квартиры как символ допуска в жизнь Цзян Чэна): он хорош только в отталкивании даже близких людей, а никак не наоборот. Надеется только, что Усянь поймёт сам.       Смартфон разрывает от звонков матушки, которые он сознательно игнорирует: та прекрасно знает о свадьбе и звонит явно не для того, чтобы поздравить. Цзян Чэн обменивается улыбками с сестрой — но и только, и спешит сбежать (не очень удачно, потому что его вечно вылавливает Усянь, словно догадавшийся о его плане). Поэтому он забивается в угол потемнее и закрывает глаза, стараясь абстрагироваться от навязчивых мыслей о скором возвращении в Шанхай. Руки прячет в карманах пиджака, чтобы не раздражали дурацкой дрожью, и не думает. Пытается не думать. Но вместо спасительно-привычной пустоты перебирает воспоминания о Мэн Яо. Изначально обречённая влюблённость в недостижимую звезду. Звёзды принадлежат космосу, и космос в этом случае вовсе не он.       Цзян Чэн буквально может физически ощущать, как створки его раковины захлопываются, кажется, окончательно. И в раковине этой он, увы, не жемчужина и даже не перламутр, а всего лишь песчинка, инородный объект, который раздражает. Самого себя в том числе.       Мелькает осознание, что где-то оставил смартфон — и эта приземлённая мысль возвращает в реальность. Телефон он совсем не против потерять: может, так будет проще. Ему, конечно же. Только ему, потому что перебороть свою же трусость не получается. Жалкий.       Он осматривается, хлопает по карманам джинс и пытается не радоваться слишком явно. Впрочем, рано: перед ним каким-то образом оказывается Лань Сичэнь. С треклятым смартфоном. И когда Цзян Чэн тянется его забрать, Сичэнь руку уводит. Играется словно или вызов бросает, однако Цзян Чэн не реагирует должным образом, только плечами пожимает и собирается уходить, отчего у Сичэня на лице читается растерянность. Но Цзян Чэну не до игр, ему бы сбежать-улизнуть скорее.       Убегать трудно, когда хватают за запястье. У Лань Сичэня пальцы ледяные, а ещё сильные до безумия, совсем как у Ванцзи. Цзян Чэн морщится. Смартфон разражается мелодией, от которой Цзян Чэн натурально вздрагивает: звонит отец. Учитывая, что отец сам не звонит никогда, значит, надавила матушка. Значит, всё сильно плохо. Цзян Чэну хочется съёжиться, уменьшиться и спрятаться где-нибудь так, чтобы его не нашёл никто. Ему удаётся вырваться — Лань Сичэнь, видать, от неожиданной реакции на звонок хватку ослабил, — и он таки сбегает. По-глупому, по-детски, по-другому не умея.       Прятаться в гостиничном номере затея поистине дурная, но в панике соображается как-то не очень да и по жизни у него с соображением всё плохо. Страхом накрывает как-то резко и сразу, волной выметая остальные беспокойства. Цзян Чэна родительский гнев сейчас пугает даже сильнее, чем в детстве. Он не знает, что нового хочет сообщить ему матушка. Что-то, что он не слышал сотни, если не тысячи, раз. Он может по памяти воспроизвести все оттенки разочарования в голосе матушки, неуверенной и неестественной строгости отца (его отец, если честно, актёр препаршивейший), он выстраивает в голове одинаковые по своей сути диалоги, потому что каждый раз это одно и то же. Матушка не успокоится на звонках, матушка свяжется через почту, через сестру, найдёт, на кого ещё надавить, чтобы в итоге выпустить весь гнев на него — и Цзян Чэн в этом болезненно-знакомом сценарии чувствует себя совсем ребёнком. Поэтому он надеялся, что сможет отговориться утерянным смартфоном, хоть и веет от этого инфантилизмом тем ещё. Но Цзян Чэн перед гневом матушки всего лишь маленькое бессильное существо, которое и возразить-то не сумеет толком, ибо не услышат. Он от этого сбегать пытался — но правда в том, что всё равно в итоге придётся вернуться в Китай, придётся из раза в раз играть в назубок выученном сценарии и не позволять и частичке себя вылезти наружу. Осторожность граничит с паранойей, и он не уверен, так ли она необоснованна, как он пытается себя убедить. Почему-то именно сейчас, именно сегодня всё кажется настолько бесполезным, что хочется по-детски удалиться отовсюду, заблокировать и игнорировать окружающий мир вплоть до отъезда. Чужое счастье сделало только хуже, будто напоминая, что такого у него-то точно не будет. Будто издеваясь, хотя издёвки в этом не было никакой. Цзян Чэн в бессилии рассматривает уцелевшие рисунки, думая о том, что придётся оставить их тут: он подозревает, что все сумки будут осматриваться под неусыпным контролем матушки.       Цзян Чэн морщится, задевая лист с каплями воска. Рука так и не поднялась сжечь, хоть и стоило бы. Он не может.       От стука в дверь вздрагивает, роняет листы — те причудливым веером ложатся на пол. И не спешит открывать, хотя, быть может, это кто-то из работников. По крайней мере, он на это надеется.       Стук повторяется, и Цзян Чэн идёт открывать. «Стоило притвориться, что тут никого нет», — мелькает трусливое, когда он видит перед собой Лань Сичэня. Впускать не хочется, но и держать на пороге как-то… не очень. Кивком приглашает зайти, попутно включает верхний свет, не задумываясь о том, что как выглядит со стороны весь хаос, им устроенный. Лань Сичэнь осторожно закрывает дверь, разувается и проходит в комнату, осматривается с нескрываемым даже любопытством.       Цзян Чэну говорить не хочется, он лишь смотрит в надежде, что Лань Сичэнь сам скажет, зачем (за чем?) пришёл. Неуютно. Он кутается в плед, предоставленный отелем, и считает на нём квадратики. Лань Сичэнь тоже молчит, только кладёт на прикроватную тумбочку его телефон, а после взгляд падает на разбросанные листы. Сичэнь тут же поднимает их, внимательно разглядывает каждый рисунок и, кажется, на каком-то даже улыбается. Оглаживает нарисованный контур с непонятным Цзян Чэну трепетом и поворачивается к нему. «Можно?» Цзян Чэн только плечами пожимает, выдавливает из себя едва слышное: «Можешь забрать хоть все», — но не ожидает, что Лань Сичэнь на это кивнёт серьёзно и действительно подберёт все, бережно разгладит где-то мятые уголки так, словно они имеют ценность какую.       Смартфон — вот зараза, не разрядился за всё это время — разражается противной мелодией звонка, и Цзян Чэн делает глубокий вдох, будто собираясь с мыслями. Как будто их вообще можно собрать. Дольше игнорировать чревато последствиями, слишком нежелаемыми, поэтому он мысленно взывает к небесам с просьбой помочь и, взяв телефон (руки дрожат так сильно, что это удаётся не с первого раза), уходит на балкон, где уже отвечает. «Да, матушка», — звучит глухо-обречённо. Цзян Чэн закрывает глаза, угукает на все полившиеся упрёки и претензии и совсем не видит в.з.г.л.я.д.а Сичэня, в котором спутанные нити жалости и сочувствия переплетаются с каким-то глубинным пониманием. Сичэнь, правда, старается не подслушивать, но голос в трубке слишком громкий (в отличия от голоса Цзян Чэна), а тот, видимо, в какой-то момент устав, ставит на громкую связь, предусмотрительно звук убавив почти вполовину. Цзян Чэн практически не отвечает, но, кажется, этого от него и не требуется. Борется с желанием сбросить вот-прямо-сейчас, однако на это нет даже крохи храбрости, вся закончилась, когда он отправился на свадьбу наперекор всем запретам. Бормочет усталое «да, конечно, как скажешь» совсем невпопад, но это не понимает ни он, ни матушка. Цзян Чэн кожей чувствует чужой взгляд, чужую жалость и морщится: этого-то позора ему как раз и не хватало для того, чтоб окончательно закопать остатки самооценки. Отвратительно.       Он кое-как отговаривается делами, обещает (?), что скоро приедет, и с облегчением откидывает телефон в сторону. Надо будет почистить. Перестраховка? Ни капли: как бы ему ни хотелось надеяться, что с возрастом станет лучше, что удавка постоянного контроля слегка ослабнет, увы.       И свидетелем всего этого стал Лань Сичэнь. Гадость. Какая же это гадость.       Лань Сичэнь молчит какое-то время. Продолжительное время. А после, едва ощутимо притрагиваясь к запястью, всё же спрашивает: «Помощь нужна?»       Помощь? Цзян Чэн только и может, что рассмеяться. Помощь… помощью не обойтись, а кто решит взвалить на себя такую обузу? То-то же. Цзян Чэн качает головой и совсем не вежливо Лань Сичэня из номера прогоняет. Всё, хватит. Достаточно на сегодня позора, серьёзно. Лань Сичэнь уносит с собой листы и, оказывается, часть фотографий тоже захватывает. Забавно.       Впрочем, оно же и к лучшему: Цзян Чэн всё равно собирался от всего избавиться.       Нежно-малиновый лепесток орхидеи из прозрачного чехла для телефона прячется теперь за стикером на ноутбуке, едва заметный.