Petals

      С Вэй Усянем он познакомился достаточно… оригинально. По крайней мере, не каждому позволено выбрать себе брата, хоть и, повзрослев, Цзян Чэн осознаёт, насколько эта ситуация была, мягко говоря, странной. Словно игрушку какую. Жуть.       Но тем не менее. Матушка привела его в приют, сказала: «Выбирай себе товарища по играм», — и ушла. И Цзян Чэну, слегка заносчивому, но необщительному ребёнку, в целом непонятен концепт выбора человека. Вэй Усянь был… был. Сейчас, вспоминая, Цзян Чэн понимает, что из всех Вэй Усянь выглядел более неряшливо, улыбался хулиганисто, когда воспитатель не видела, и казался очень громким, хоть и молчал. Цзян Чэн решил долго не осматриваться и подошёл к нему, дёрнул за рукав сияющей белизной рубашечки с отсутствующей пуговкой и спросил: «Пойдёшь со мной?»       Жалел ли он после? Возможно только тогда, когда оказалось, что у Вэй Усяня аллергия на его любимых собачек. Но это был целый человек, с которым, по словам матушки, «можно делать всё». Цзян Чэну с ним хотелось играть и вместе учиться, а когда выяснилось, что тот его старше, он мечтал, что Вэй Усянь будет его защищать. От чего — непонятно, но в фантазиях Цзян Чэна они вечно оказывались в какой-нибудь безвыходной ситуации, в которой на Вэй Усяня можно было положиться. Цзян Чэн — нетактильный, молчащий и вечно хмурый ребёнок — с удовольствием участвовал в каверзах Вэй Усяня, не боялся брать наказание на себя, но если бы у него спросили, почему он так доверился по сути незнакомцу, он бы не смог ответить.       Годами позже, в подростковом возрасте, он натыкается случайно (или не очень) на одну новеллу и понимает, что завязка отношений главных героев очень похожа на его с Усянем. Однако он Вэй Усяня видит братом, а не подчинённым, и, кажется, впервые повышает на матушку голос, когда она называет его всего лишь «неблагодарным мальчишкой», место которому «среди слуг». И пусть потом на спине он спать не может, да и одежду носить некомфортно — но знает, что поступил правильно. Потому что Усянь не какой-то там «слуга, который подчиняться каждому слову должен», а самый близкий человек, ближе, чем сестра. Цзян Чэн не жалеет о своем выборе. Вообще. Ни разу.       Даже когда его чувства трансформируются во что-то… слишком сильное и оттого пугающее. Цзян Чэн впервые думает о том, что неплохо было бы заклеймить Вэй Усяня как свою собственность. Цзян Чэн стремится от Вэй Усяня отстраниться, почти не взаимодействует с ним, но следит. Контролирует. Каждый шаг, каждый незначительный разговор с кем-либо. «Ты становишься похожим на маму, — говорит как-то Яньли и добавляет: — В плохом смысле». (Сказать, что эти слова его разбивают — ничего не сказать.)       Так Цзян Чэн впервые познаёт ревность и влюблённость.       Бороться со своими чувствами больно. Неприятно. Трудно. И, возможно, именно в тот момент его затапливает мерзость к самому себе. Он прячется в ракушке с толстыми стенами и никого не впускает, боится испортить остальных. Вэй Усянь… беспокоится. Пытается вытащить на разговор, но даже взрослый Цзян Чэн упрямый, а Цзян Чэн-подросток — человеческое воплощение упрямства. И со временем… со временем Вэй Усянь привыкает, кажется. Цзян Чэна это иррационально раздражает, но и шага к сближению делать не собирается: боится не сдержаться. Позволить лишнего.       Цзян Чэн подслушивает разговор родителей о помолвке Яньли и какого-то Цзинь Цзысюаня, неслышно усмехается на обеспокоенность матушки его холодностью к девочкам-девушкам и понимает: не сможет. Его жизнь, оказывается, расписана чуть ли не поминутно, и Вэй Усяню в ней место только в качестве безотказного слуги. Цзян Чэн запихивает все чувства подальше и учится усерднее, вникает в дела отца — родители не могут нарадоваться его упорству и жажде знаний.       Цзян Чэн отвлекает внимание родителей на себя. Матушка только поощряет (как умеет — и порой от этих поощрений болят плечи, спина или ноги, в зависимости от того, куда прилетит), выпускает из внимания Вэй Усяня на пару лет — и этого времени достаточно, чтобы тот вырос настолько, чтобы осознавать, что ему необходимо. Цзян Чэн, хоть и выстраивает из себя замороженного принца, все начинания усяневские незаметно поддерживает. А чувства… чувствам в жизни Цзян Чэна не место. Тем более, таким. Гадким.       Цзян Чэн поддерживает приятельские отношения с Вэй Усянем, хоть и хочется большего. Гораздо, гораздо большего. Вэй Усянь больше попыток сблизиться не делает, однако всё равно знакомит брата со своим… парнем. Цзян Чэн пытается презрением перекрыть ужас, острое чувство вины и осколки замотанной в паутину любви. Избранник Вэй Усяня ему не нравится. В первую очередь потому, что у него есть то, чего нет у самого Цзян Чэна: Вэй Усянь. Целиком и полностью, без всяких там условностей. Цзян Чэн выдерживает знакомство, даже не грубит, а после запирается в своей комнате, по-детски прячась под тонким одеялом. Он так хотел… так старался Вэй Усяня не испортить, не повлиять, но… может, всё-таки как-то передаётся? Может, всё же заразно?.. В этот день у него впервые трясутся руки (впоследствии дней без дрожащих рук почти не бывает). В тот день Цзян Чэн вытаскивает полузасохшую краску впервые со школьных времён и окунает пальцы в чёрный. Это оказывается неожиданно красивым и успокаивающим. Цзян Чэн изводит все остатки за один вечер, ляпая краску, куда придётся.       Вэй Усянь выглядит как будто виноватым, хотя единственный, кто тут виноват — он. Цзян Чэн улыбается успокаивающе, пусть и насквозь фальшиво. Вэй Усянь хватает его за кончики пальцев: «Всё хорошо?» Цзян Чэн слегка сжимает чужую ладонь: «Всё хорошо». Молчание становится даже уютным.       Хоть Цзян Чэн и не перестаёт винить себя.       Он находит внезапное успокоение в красках. И рисунках. Абстракциях, без сюжета и мыслей, просто… чтобы отвлечься. Он прячет листы на дне старого рюкзака, чтобы выкинуть их после.       Не успевает. Матушка находит их первой.       Так Цзян Чэн узнаёт, что его вещи, даже убранное на дно шкафов старьё, проверяются постоянно.       И вот так Цзян Чэн понимает, что вокруг раковины стоит ещё за́мок с километровыми стенами выстроить. Чтоб наверняка.       Вау. Цзян Чэн и не думал, что чужое разочарование может болеть настолько сильно. А казалось, что к боли (почти) привык. Ха. Он смотрит на обрывки рисунков, потирает ноющее плечо и тихо радуется тому, что баночки из-под красок пустые. Иначе пришлось бы это оттирать до скончания веков. В этот момент Цзян Чэн понимает как никогда чётко: его не примут. Любое его отличие не примут, не примут то, что выходит за грани заранее прописанного сценария. Вообще. И если отец промолчит, равнодушный, как и всегда, то матушка… Что ж.       Цзян Чэн запрещает себе что-либо чувствовать. Запрещает думать, что плохо, а что хорошо. И учится-работает-учится-работает-учится-работает, лишь бы домой не попадать. Отговаривается загруженностью на учёбе, Вэй Усянь подтверждает, что видит Цзян Чэна вечно в библиотеках. Цзян Чэн учится врать. Учится сдерживаться. Учится не чувствовать боли совсем — душевной и физической, — не обращать внимание на тремор, не замечать слабость. Учится ставить длинные пароли, перестраховываться при регистрации, учится привыкать использовать два телефона, два виртуальных пространства. Учится принимать растущую паранойю как способ выжить. Цзян Чэн отлично учится, только за эти навыки его не похвалят.       Вэй Усянь, кажется, замечает, что что-то не так, но допытаться не может: Цзян Чэн молчит. Молчит так, словно за слова наказание последует. Из него не вытащить ничего, и Вэй Усянь только бессильно пальцы чужие сжимает: «Если нужна помощь, скажи. Я рядом». Цзян Чэн наблюдает в редкие минуты свободных перемен за отношениями Усяня и Ванцзи и не столько ревнует, сколько завидует. Цзян Чэну больше не больно, Цзян Чэну привычно. Цзян Чэн сдаётся и теперь вовремя пригибается на плохое настроение матушки.       Матушка после рисунков, кажется, желает заковать его в цепи, слепить из него собственное подобие, во всём ей послушное. Она отслеживает все разговоры, контакты в сетях — и не знает, что Цзян Чэну обо всём этом известно. Цзян Чэну кажется, что матушкины цепи звенят при каждом его шаге, но цепи эти — призрачные. Никто их не видит.       К окончанию учёбы в университете у него внутри, по ощущениям, ледяная пустошь вместо чувств. Но у него хватает денег на первый взнос, а отец, внезапно расщедрившись, платит оставшуюся сумму. «Недвижимость — это отличный вклад, молодец». Цзян Чэн не надеется на кодовый замок, дополняет его. Дверь в комнату, где он позволяет изредка себе мазню, запирается на замок со сложным паролем, который знает только он.       Вэй Усянь по легенде живёт с ним. По не-легенде — со своим парнем. Цзян Чэн по этому поводу чувствует целое огромное ни-че-го. И старательно поддерживает вид, что всё хорошо. Эта обманка становится такой естественной, что сливается с ним.       Цзян Чэн прячет рисунки, внезапную любовь к свечам и воску в целом. Цзян Чэну кажется, что и себя он запрятал так хорошо, что не знает теперь, кто он.       Вэй Усянь вполне ожидаемо делает предложение Лань Ванцзи. Или Лань Ванцзи — Вэй Усяню. И Вэй Усянь — дурак такой! — зачем-то рассказывает это его родителям. Чтобы оказаться выгнанным с наказом никогда больше к их дому не приближаться. Даже обычно абсолютно равнодушный отец злится. И пред гневом обоих родителей Цзян Чэн ощущает себя маленьким. Маленьким, беспомощным и ребёнком. Внутри льдом обжигает страх, но внешне Цзян Чэн даже не меняется в лице, когда сообщает, что общения с Усянем не прекратит, потому что тот ему брат. Матушкины ногти и кольца оставляют кровоточащие неровные царапины на лице, но Цзян Чэн не чувствует этого. Осознаёт он гораздо позже, когда оказывается на улице, и Усянь громко восклицает при виде залитой кровью щеки (Цзян Чэн понимает, что, кажется, Вэй Усянь действительно не знал об этих особенных отношениях Цзян Чэна с матушкой). «Пойдём ко мне», — Цзян Чэн не спрашивает, ставит перед фактом и вызывает такси. Усянь осторожно пытается кровь рукавом вытереть, но безрезультатно. Цзян Чэн только отмахивается, молчит о ноющей боли в плечах и думает о том, как хорошо, что сестра ничего из этого не видела.       Вэй Усянь у него дома не осматривается, хоть ни разу не был, а Цзян Чэн спокойно достаёт аптечку. Усянь её отбирает и царапины обрабатывает сам, аккуратно и бережно отмывает засохшую кровь, а после порывисто обнимает, крепко к себе прижимая. «Дурак, какой же дурак, почему не промолчал, А-Чэн, какой же ты дурак», — шепчет, а Цзян Чэн гладит его по спине, привычно отмалчиваясь.       «Я тебя выбрал. И я тебя не брошу». Слова, которые он не произнёс. И не произнесёт.       Вэй Усянь с того дня как-то неуловимо меняется. Он всё ещё не пытается приблизиться — знает, что Цзян Чэн это не примет, — но его как будто бы становится больше в жизни Цзян Чэна. Как когда-то. Цзян Чэн с удивлением ловит себя на мысли, что общаться с Усянем больше не больно. Или, по крайней мере, не так сильно. Цзян Чэн принимает неловкие попытки Усяня заботиться, с трудом, но не отталкивает. Ух ты. Это ощущается настолько необычным в хорошем смысле, что у Цзян Чэна слов не хватило бы, если б попросили описать.       Вэй Усяня как-то быстро становится слишком много, и отвыкший от этого Цзян Чэн готов от Усяня шарахаться. Усянь шумный, громкий, Усянь такой родной и чужой одновременно, и Цзян Чэн от этого всего теряется, привычно прячется в раковину. Усянь на вечное молчание не обижается: теперь-то уверен, что Цзян Чэн выберет его. Что бы ни случилось.       Время летит незаметно, и Цзян Чэн использует свадьбу брата как предлог сбежать. Отец неожиданно даёт добро и умудряется как-то отвлечь матушку. Цзян Чэн чувствует слабые искорки благодарности.       После свадьбы время тревожно замедляет свой ход, и Цзян Чэн планирует в ближайшее время снова сбежать. Недовольство матушки растёт и одних разговоров ей недостаточно. Настолько, что в один день она каким-то образом врывается в его квартиру, когда он пытался хоть чуть-чуть отдохнуть от всего. Матушка начинает с привычных разговоров, коршуном облетает кухню, ванную, незапертую комнату, выискивая, за что же зацепиться. Ей не нужен конкретный повод — и Цзян Чэн это знает. Радуется мысленно, что комнату-мастерскую додумался запереть. Просить, да даже требовать открыть — слишком для её гордости, поэтому она внимательнее рассматривает удивительно безликую обстановку квартиры, особенно кухни. Пока что-то не цепляет, выбиваясь из окружения.       «Мне не нравится, что ты продолжаешь общаться с этим безродным выродком», — начинает матушка, подбирается ближе и хватает светло-сиреневую свечу с едва ощутимым ароматом. Свеча летит на пол, и матушка с нескрываемым удовольствием наступает на неё каблуком. Цзян Чэн закрывает глаза. Он молчит. Игнорирует всё её крики, зная, что выбешивает этим сильнее. Зная, что она прекрасно понимает, что он не перестанет. Цзян Чэн устал. Устал настолько, что ему всё равно. Ребёнок в нём остатки любви с трудом пытается сохранить, но это непросто.       Чего Цзян Чэн не ожидает, так это что матушка схватит со стола блюдо, стряхнув фрукты, и ударит. Об него. Он успевает только рефлекторно выставить руку, прикрывая голову. От первого удара на блюде остаётся только длинная трещина. Цзян Чэн не успевает среагировать, застывает напуганным мышонком, а потому пропускает следующий удар, от которого блюдо таки разбивается. Вдребезги. Он закрывает глаза, чересчур медленно опускаясь на корточки. И всё так же закрывает голову, хотя часть осколков явно задели руки. Не соображается. Вообще. В голове пустота абсолютная, и, кажется, матушка толкает его на пол. И он, вроде, падает. Или нет.       Он начисто выпадает из мира, приходит в себя уже один. Из-за незакрытой двери образовывается сквозняк, но сил встать нет. Кое-как принимает сидячее положение, попутно всадив в ладонь несколько осколков, и набирает Усяню, благо, тот в Шанхае, благо, телефон был не так далеко. «Приди… пожалуйста», — голос хрипит, рука дрожит. Смартфон выпадает до того, как он завершает вызов. Кажется, он снова вырубается.       В сознание его приводит резкий запах лекарств, чужие руки, осторожно обнимающие, и тихий шёпот: «…тише, скоро прибудет скорая, всё будет хорошо». Усянь качает его, как ребёнка, и Цзян Чэн с трудом поворачивается, одними губами говорит «спасибо», а после утыкается лицом в плечо.       Чувства наваливаются резко. Лавиной. Напоминают, что живое в нём всё-таки что-то осталось. Он ощущает боль физическую, он ощущает разочарование себя-ребёнка. Не замечает, как футболка Усяня становится мокрой от слёз. Его мир сужается до осознания произошедшего и чужого тихого голоса, убеждающего, что всё будет хорошо. Не сейчас и, быть может, не скоро, но будет.       Вэй Усянь гладит его по голове и гадает, сколько же на самом деле скрывает от него младший брат. Руки Усяня, одежда в крови, но он не рискует двигаться и только продолжает перебирать чужие волосы. Цзян Чэн не всхлипывает, не издаёт вообще никаких звуков.       Молчит, как и всегда.       Только слёзы течь не перестают.