Petals

      Китай удушает. Многолюдьем, многоголосьем, навязчивыми попытками матушки свести его с очередной дочкой какой-то там то ли знакомой, то ли деловых партнёров. Девушек целый букет, на любой вкус и возраст, но Цзян Чэну не хочется врать больше необходимого. Он отказывается даже от встреч, и матушка это пока терпит. Пока.       Поэтому, пока это «пока» не закончилось, он спешит сбежать в Корею по якобы рабочим делам (на деле это чистая ложь, которую толком не проверить), усмехается брошенному в спину: «Не смей привозить иностранку!» вместо прощания и забивает каждую секунду свободного времени учёбой и работой. Он изучает язык, пытается проникнуться атмосферой и даже обзаводится любимым атмосферным местечком, куда приходит в минуты редкого отдыха. Ему нравится приглушённая музыка, много света, вкусный чай и десерты, хотя раньше особой страсти к сладкому не питал, нравится слушать разговоры, хотя понимает только отдельные слова, нравится наблюдать за людьми…       А ещё ему нравится, что здесь с ним может встретиться Сюаньюй, и матушка не выест мозг, потому что не узнает. С Сюаньюем он познакомился случайно, года два назад, когда виделся с семьёй Мо по работе — и мальчишка приходится госпоже Мо то ли племянником, то ли ещё кем. Цзян Чэн замечает синяки на тонких руках и ничего не говорит, только делится с ним тюбиком проверенной мази, после чего становится для него если не кумиром, то кем-то близким к этому. Цзян Чэн видит в нём немножечко себя, хотя, конечно, ему самому матушка синяков на видных местах не оставляла. Сюаньюя полгода как сплавили учиться сюда, оставили на попечении то ли родственника, то ли ещё кого, и Цзян Чэн узнаёт об этом случайно.       Сюаньюй выглядит куда как ярче и счастливее тут, и Цзян Чэн едва заметно улыбается, подмечая изменения — как заметные, так и не очень. Сюаньюю не так давно исполнилось шестнадцать, и он называет Цзян Чэна дядюшкой, дразнясь, смеётся на чужое возмущение. Цзян Чэн только качает головой да тянется растрепать волосы этого подросткового недоразумения. Недоразумение уворачивается и цепко хватает ладонь, тыкая в бинт: «Что это?» — и Цзян Чэну больших трудов стоит увести внимание в другую сторону. Сюаньюй делает вид, что не замечает чужих уловок, и радостно трещит обо всём, ладонь, впрочем, из рук не выпуская. Цзян Чэн рассматривает чужой забавный маникюр и тепло — открыто — улыбается.       Цзян Чэн не сразу слышит оклик, понимает, что что-то не так, когда Сюаньюй умолкает. Поворачивается.       Сердце проваливается куда-то в пятки, а от въедливого внимания Сюаньюя не ускользает дрожь чужих пальцев.       Мэн Яо одаривает его светлой улыбкой (Цзян Чэн этого совершенно точно не заслуживает), а Цзян Чэн совсем по-глупому залипает, замирает, медленно, но верно покрываясь стыдливым румянцем. Сюаньюй, кажется, делает для себя какие-то выводы, кивает вежливо Мэн Яо и сбегает степенно удаляется, шепнув напоследок: «Ещё увидимся, гэгэ, прекрати игнорировать мои сообщения». Цзян Чэн растерянно смотрит ему вслед и не решается взгляд перевести на Мэн Яо. Хочется объясниться и, в то же время, нет. Любые объяснения кажутся слабой попыткой оправдать собственную трусость — впрочем, они этим и являются, поэтому Цзян Чэн нервно теребит кончик бинта, отстранённо размышляя о том, что повязку можно будет скоро снять.       Мэн Яо тоже молчит, только садится напротив, а, когда приносят заказ, спрашивает только: «Почему?» И в этом почему слишком много чувств: обида мешается с любопытством, с желанием докопаться до правды, с недоумением, перемежается с не разочарованием, но грустью. Отмалчиваться на такое кажется поступком слишком скотским, но Цзян Чэн не находит в себе слов, которые могли бы действительно объяснить. Рассказать обо всех причинах, не растягиваясь на бесконечное нытьё.       Цзян Чэн с трудом выдавливает скупое: «Извини», — и пытается сбежать. Снова. Однако хватка Мэн Яо не менее крепкая, чем у Сичэня, хоть и достаточно аккуратная — тот умудряется не задеть ни одну из множества скрытых под бинтом ранок. Цзян Чэну от этого прикосновения так хорошо, что аж плохо; он послушно садится обратно, однако больше не может издать ни звука. А Мэн Яо смотрит. Смотрит всё это время таким взглядом, словно препарирует его всего. Смотрит так, словно видит: сквозь бинты, сквозь все укрепления его. Насквозь. Это ощущается одновременно неуютно и правильно. Мэн Яо не отпускает, даже когда приступает к еде, не отпускает и после, когда заканчивает. «Прогуляемся», — не спрашивает, перед фактом ставит и тянет за собой, а Цзян Чэн послушно идёт, будто привязанный (ощущение чужих тёплых пальцев на коже держит крепче любой привязи). Цзян Чэну бы воспользоваться шансом, заговорить, но…       «Лепесток. В чехле, — внезапно говорит Мэн Яо. — Когда Сичэнь рассказал, я и не поверил». Цзян Чэну от его задумчивой улыбки плохо.       Цзян Чэн нехотя руку высвобождает. «Извини. Прости, что зря обнадёжил. Прости, что не нашлось сил сразу отказаться». Ничего из этого, он, конечно же, озвучить не смог.       «Почему?» Почему сбежал? Почему дал надежду? Почему до сих пор её даёшь? Почему хранишь сухие лепестки? Почему носишь с собой везде? Почему, почему, почему. Вот, что звучит в «почему» Мэн Яо.       Просто пожать плечами будет жестоко. Цзян Чэн смотрит в сторону, когда всё-таки отвечает, хоть и одним словом. «Семья». А ещё обязанности, невеста, наследник, страх, привязанность, страх. И страх со страхом, приправленный стружкой из страха. Страшно не осуждение, осуждение привычно, страшно не остаться без дома или без работы, нет. Страшно остаться без их слабого подобия семьи, страшно, что матушка отречётся — и это в нём диктует маленький он, он-ребёнок, с болезненной привязкой к родителям, что никак не разорвётся окончательно, даже после того, как несколько часов ему осколки вынимали из рук и ступней. Привязанность не нить, привязанность явно из материала неубиваемого. Цзян Чэн много умного читал по этому поводу, Цзян Чэн знает, как до́лжно быть и как нет, но этого всегда оказывается слишком мало, чтобы покончить с этим. Бесконечное падение в бездну, утомляющее, пугающее, но привычное, а менять — значит о дно таки удариться. Цзян Чэн не уверен, что не разобьётся и что останки его не сожрут призраки прошлого. Цзян Чэн один не справится, а помощи просить негде. И не приучен. Но всё это говорить не Мэн Яо, не человеку, которого он го́стил так долго, не человеку, в которого он влюблён, а психологу, даже, наверное, психотерапевту желательно. Цзян Чэн эгоистичный, но жертвенный, на алтарь ложится сам, хоть никто не просит жертвовать всей жизнью ради слишком абстрактной цели.       «Уверен?» — Мэн Яо снова за руку берёт и в глаза заглядывает. Цзян Чэн ему почему-то соврать не может и только качает головой.       «Когда-нибудь… возможно». И взгляд отводит. Потому что гадко это — предлагать подобное. Гадко и эгоистично. Однако Мэн Яо кивает серьёзно, принимая к сведению. Повторяет: «Когда-нибудь». Когда-нибудь — это лучше, чем никогда. Цзян Чэн не знает, отчего вдруг Мэн Яо даёт этот шанс незаслуженный, да и сам Мэн Яо вряд ли смог бы это объяснить (он и не смог Сичэню). Цзян Чэн бледно улыбается, а Мэн Яо на прощание просит: «Отвечай хоть иногда». Мэн Яо после себя оставляет только тонкий запах парфюма да (как обнаружилось позже) цветок в волосах. Цзян Чэн бережно его к сердцу прижимает, стараясь не помять белоснежные лепестки.       Цзян Чэн обещает себе попытаться. Разобраться, понять.       Рискнуть?