Petals

      Возможно, именно в тот момент что-то в Вэй Усяне ломается. В те доли секунды, когда осознаёт, что он видит перед собой. Когда мечется в мыслях, оставаясь на месте, не зная, что сделать первым: звонить в больницу, искать аптечку или кинуться к брату, скрюченному в позе эмбриона на усыпанном осколками полу. Ему кажется, что время мчится со скоростью света — на деле проходят считанные минуты, когда ему удаётся вызвать врачей и таки привести брата в сознание. Цзян Чэн, кажется, особо не осознаёт происходящего, а Вэй Усянь…       Вэй Усянь держит его в своих руках, пока привычная картина мира разбивается как то стекло: без возможности склеить. Вэй Усянь чувствует себя так, словно снял очки и, оказывается, без них видит даже лучше.       Вэй Усянь не боится крови. Не боялся никогда, да и чего там бояться — но кровоточащие царапины на чужом лице вызывают внутреннюю дрожь. Цзян Чэн отмалчивается, точнее, молчит как и всегда, как и последние несколько лет — а идеальные и нереалистичные представления Вэй Усяня начинают трескаться.       Потому что Вэй Усянь точно знал, что госпожа Юй не любит его. Знал, что не может назвать ни госпожу Юй, ни господина Цзяна родителями — опекуны, не более, и на том спасибо. Это он знал так же, как и то, что для опекунов он больше похож на обузу, не на воспитанника даже. Он знал и давно смирился с тем, что доброго слова от госпожи Юй не дождаться, что господин Цзян смотрит на него с каким-то вечно непонятным выражением, будто само существование Вэй Усяня то ли больно ему делает, то ли о чём-то жалеть заставляет. И всё это Вэй Усянь знал.       Вэй Усянь чувствует себя полнейшим дураком, когда обрабатывает чужие царапины впервые. Вэй Усянь ненавидит быть дураком — но Вэй Усянь он и есть, потому что умудрился, кажется, не заметить чего-то очень, просто безумно важного.       Вэй Усяню с того дня в дом семейства Цзян хода нет — но в его кармане всё ещё лежат ключи и новый пароль кодового замка квартиры наследника Цзян. Его младшего брата, которого он когда-то поклялся не оставлять. Его младшего брата, который криво-косо, как умеет, защищает — даже когда от него этого никто не требует. Вэй Усянь обещает присмотреться, чтобы понять. Понять, как же он не смог увидеть этого раньше. Обещает себе пробить чужую оборону, убедить, что уж ему-то можно доверять, что на него можно положиться.       Вэй Усянь до этого по-детски наивно думал, что Цзян Чэну повезло. Что у того есть мама, папа. Родители. Что уж ему-то достаётся что-то получше, нежели ледяные взгляды да приказы убраться с глаз долой, например, вся любовь.       Вэй Усянь обнимает Цзян Чэна, несмотря на его сопротивление, и думает, что родительская любовь — это может быть больно.       В тот день Вэй Усянь боится, что опоздал, безнадёжно. Потому что Цзян Чэн приходит в сознание далеко не сразу, потому что врачей всё нет и нет, потому что кровь на одежде, на полу, на осколках, ошмётки раздавленного воска везде. Он боится случайно сделать хуже и старается не задевать чужие раны, гладит брата по голове осторожно, совсем как ребёнка, чувствуя, как намокает плечо от слёз. В голове пусто, только бьётся-стучит тревожно мысль: сколько ещё на самом деле скрывает брат.       Потому что в тот день Вэй Усянь окончательно понимает: он не знает, кажется, ни-че-го.       Вэй Усянь оставляет Цзян Чэна под присмотром врачей, волнуясь, но осознавая — он больше помочь не сможет. Специалисты всяко знают лучше, да. На сердце от этого не легче. Вэй Усянь возвращается в не свою квартиру, выкидывает осколки, оттирает пятна крови и гуглит, как убрать воск. Уборка помогает не думать о произошедшем.       Вэй Усянь ощущает себя потерянным: он не знает, что делать дальше. Не знает, как вытянуть на разговор — и нужен ли тот вообще, — как помочь. Сберечь, по возможности (и это он тоже не представляет, как). Задумчиво крутит обручальное кольцо на пальце, размышляя, стоит ли рассказывать Лань Чжаню всё или нет. И знает ли хоть что-то об этом сестра (что-то ему подсказывает, что нет). Только звонок позволяет сбросить мутную пелену тяжёлых мыслей, и он неспешно идёт к двери, гадая, кого могло бы принести. Вариантов не то, чтобы много, но он всё равно удивляется, когда видит Лань Чжаня. Тот встревоженно смотрит на него, тянется к щеке, что-то стирая, хватает за ладони, оттирая пятна крови, о которой Вэй Усянь успел позабыть. «Я в порядке», — улыбается, успев опередить вопрос, и порывисто обнимает мужа. Знакомый запах — запах самого Лань Чжаня — и ощущение его тёплых ладоней на спине слегка отодвигают события этого кошмарного дня, и Вэй Усянь позволяет себе расслабиться. «Вэй Ин…» — начинает было Лань Чжань, но он только качает головой; «Потом», — обещает; «Помоги закончить здесь», — просит. Лань Чжань не задаёт лишних вопросов, и Вэй Усянь его за это любит.       Им хватает меньше десяти минут, чтобы больше ничего не напоминало об инциденте, и всё это время Вэй Усянь молчит. Цзян Чэн, наверное, его возненавидит, но Вэй Усянь утаить произошедшее не сможет. На улице, когда они отходят недалеко от дома, Вэй Усянь замечает автомобиль господина Цзян и сжимает крепче ладонь Лань Чжаня, молясь, чтобы не сорваться. Злость затуманивает сознание настолько, что Лань Чжань (вновь) начинает беспокоиться, приводит в себя объятием и едва ощутимым поцелуем в висок. Вэй Усянь дышит тяжело и благодарит коротким поцелуем, не обращая внимание на явное недовольство прохожих. «Ненавижу», — впервые мелькает в мыслях, и Вэй Усянь осознаёт: ни к госпоже Юй, ни к господину Цзян тёплых чувств не остаётся. Совсем. Абсолютно. Ни на каплю. Пустота.       Будь они в дораме, Вэй Усянь после этого всего мстить бы пошёл, но они не в дораме, поэтому Вэй Усянь идёт домой со своим мужем под руку.       Лань Чжань хмурится. Вэй Усянь рассказывает, естественно, лишь в общих чертах, но этого хватает, чтобы Лань Чжань посуровел — и Вэй Усянь от такого Лань Чжаня, если честно, давно успел отвыкнуть. Вэй Усянь не ждёт ни реакции какой-то конкретной, ни ответа, потому что сам на его месте не знал бы, что тут сказать. Да и он, если быть откровенным, до сих пор не понимает даже, что чувствовать, кроме вмёрзшего шока и какой-то обиды иррациональной. Цзян Чэна хочется и согреть, и огреть чем-нибудь тяжёлым за молчание, превозмогание и недоверие. Вэй Усянь кусает губу, старается избегать мыслей о том, как там брат и насколько всё плохо, как Лань Чжань его обнимает. Прижимает к себе так крепко, что даже все заботы на дальний план отходят. Вэй Усянь находит спокойствие в Лань Чжане — как и всегда, в общем-то. Трётся носом о чужой подбородок в знак благодарности и только тогда замечает слегка покрасневшие кончики ушей. Лань Чжаню либо стыдно, либо смущается — и то, и то кажется чем-то таким необычным, что ему необходимо выпытать, в чём дело. Но вытащить что-то из Лань Чжаня даже после стольких лет вместе остаётся задачкой повышенной сложности. Лань Чжань упорно (упёрто) отнекивается, а после Вэй Усянь забывает — отвлекается на звонок из больницы.       Лань Чжань смотрит напряжённо и на фразу «мне нужно к нему» только кивает согласно, целует в кончик носа. «Иди, — не говорит, — я там лишний». Вэй Усяню не нужны слова, чтобы Лань Чжаня понимать, поэтому он бледно улыбается и, захватив с собой только телефон, мчится. Буквально бежит, мысленно подгоняет водителя, а в больнице на бег не срывается только потому, что нельзя.       Цзян Чэн в сознании. Кажется издалека дремлющим. Бледный, белее бумаги, губы аж фиолетовые — Вэй Усянь на пороге застывает, не понимает, стоит ли заходить вообще. Может, лучше было подождать… и ещё подождать? Не позволяет сомнениям забивать себе голову и, помявшись, всё-таки заходит. Старается шагать как можно тише, но Цзян Чэн всё равно как-то чувствует и открывает глаза. «А-Чэн», — вполголоса зовёт Усянь, опускаясь рядом с койкой прямо на пол. Цзян Чэн хмурится и молчит: то ли отвечать не хочет, то ли сил нет, то ли всё вместе. Вэй Усянь находит его ладонь, крепко сжимает пальцы и старается, чтобы не звучало упрёком «почему ты молчал?» — но всё равно звучит. Цзян Чэн…       Цзян Чэн улыбается. Едва заметно, надтреснуто так и очень устало. Усяню от этой улыбки даже больнее, чем от стекла и крови. «Зачем? Что бы это изменило?» — голос у Цзян Чэна хриплый, и Усянь, спохватившись, подаёт ему воду. Поит, если быть точнее — и Цзян Чэн даже не сопротивляется. «Мы бы… что-нибудь придумали. Сделали. Сбежали, в конце концов», — наконец, отвечает. «Ты хотя бы не был бы один, совсем один», — думает. Произнести мешает ком в горле и знание: не поверит. Цзян Чэн кривится. Усмехается, с какой-то отчаянной злостью, с безнадёгой, с тем пониманием, когда ясно, что об этом размышлял неоднократно, продумывал всевозможные ситуации и выходы, но остался в итоге с полнейшим осознанием собственной беспомощности. «Серьёзно?» Пауза. Усянь кивает. «Мы не в дораме, ну», — Цзян Чэн аж садится, от возмущения, видимо. И глаза закатывает: «Дурак».       Может, и дурак. Усянь аккуратно обнимает его: «Ты тоже. Я волнуюсь, идиот». Ворот пижамы Цзян Чэна достаточно низкий, чтобы заметить уродливые пятна синяков. Думается, сколько их всего. Было и осталось. Есть ли шрамы? Где? Как много? Вэй Усянь ненавидит себя за то, что не знает ответов. Ему хочется обладать суперсилой, чтобы залечить все следы по щелчку пальцев. Вэй Усянь только сейчас осознаёт, что, кажется, лет с двенадцати даже голого торса брата не видел — неужели ещё тогда?.. Бесится. Бесится, потому что иначе слишком больно думать об этом. «Дурак, какой же ты дурак», — шепчет судорожно, сжимает тонкую ткань больничной одежды. Теперь очередь Цзян Чэна успокаивать: гладит по голове едва ощутимо, лохматит растрёпанные волосы, пытается отговориться тем, что всё это «мелочи». Что «неважно». Что «случается». Что «так бывает, Вэй Ин». И интонации такие непривычно мягкие, что Вэй Усяня затапливает нежностью.       Его младший брат такой идиот. Его идиот.       Вэй Усянь с ролью старшего брата провалился. Но он наверстает. (И)справится.