Вкус твоей крови

      «Ощущение, словно меня загнали в ловушку с целью мне неведомой, не покидало меня ни на секунду. Тогда я предположила, что эти люди торгуют людьми, и меня собираются оценивать с точки зрения пригодности товара, но я всегда умела критически смотреть на себя со стороны и понимала, что не так уж я и хороша, чтобы меня выманивали аж из другой страны, дабы притащить в заведение, вызывающее очень стойкое ощущения родства с борделем. Я была более чем уверена, что здесь точно чем-то подпольно торгуют, возможно наркотиками, что, впрочем, оказалось правдой, которую не слишком тщательно от меня и скрывали, но какую роль я играла для этих мужчин и какую ценность для них представляла понятия не имела. Я очень скурпулезно рассматривала комнату, пользуясь тем, что серб и поляк вели меж собой какую-то безумно увлекающую их дискуссию. На тот момент мне не показалось ничего слишком странным или необычным, но сейчас, перебирая в голове минувшие события, я понимаю, что в комнате не было зеркал. Совсем ни одного, хотя Алексей явно не походил на того мужчину, которому было плевать на собственную внешность. Тот же Вук одевался более чем изысканно, не отвергая в своем почтенном возрасте ношения дорогих перстней и золотых запонок, а обстановка комнаты имела тенденцию к вопиюще непозволительной роскоши, что в совокупности дало мне право полагать, что хотя бы одно зеркало, но должно было там стоять. Вук то и дело поправлял свои седые волосы, приглаживая их пятерней с ужасными когтистыми пальцами, и я чувствовала на себе его постоянный взгляд, что внушало спасения. Про себя я уже назвала его старым извращенцем, но если его я не боялась, по своей глупости, из-за почтенного возраста, то Алексей внушал реальные опасения. Молодой, крепко сложенный и высокий — от такого еще надо суметь убежать, что, разумеется, не представлялось мне возможным, особенно, когда в комнату вошли еще двое и уселись как раз по обеим сторонам от меня».       Алексей не снимал кожаные перчатки, хотя в помещении было более чем жарко. Он постукивал пальцами по подлокотникам кресла, напоминавшего скорее царский трон, нежели привычное взгляду такого офисного работника как Яна рабочее сидение, и что-то очень долго и очень кропотливо силился объяснить вошедшим юнцам. Они все говорили на неизвестном девушке языке, но она понимала, что речь идет о ее персоне, ибо все взгляды и жесты были направлены в ее сторону. Но Яна предусмотрительно молчала. Возможно, все дело было в пристальном взгляде Вука, что прожигал в ней дыру, а возможно девушка просто понимала, что ничто сказанное ею на ситуацию никак не повлияет. Поэтому она наблюдала. Оба брюнета, что сидели рядом с ней, имели острые ногти и пронзительные холодные глаза. В них нельзя было просто смотреть и ничего не чувствовать. Парализующий страх сменился неким гипнотическим ощущением полной покорности чужой воле, поэтому Яна предпочитала не смотреть в лица слишком долго. Они были одеты с лоском, но каждый в своем стиле. Один из них носил белую рубашку в неком подобии викторианского стиля, с кружевными манжетами и жабо, а другой скорее напоминал Яне индейца своими длинными распущенными волосами и кожаной курткой с бахромой. Понимание, что она оказалась в более чем дерьмовой ситуации, и все из-за глупой надежды да собственной хотелки, заставляло девушку злиться на себя еще сильнее, чем на других, но из мрачных мыслей ее быстро вывел чужой приятный голос с нотками насмешки в нем. — Но мы совсем забыли о манерах. — Алексей улыбнулся, на этот раз открыто и широко, отчего Яне слегка подурнело: у мужчины, теперь она была в том уверена, были острые зубы как у волка, особенно клыки и те, что следовали за ними. — Наша дорогая гостья, вероятно, считает нас невеждами и просто дикарями. — Скорее, я считаю себя конченной идиоткой. Я так понимаю, вы говорили обо мне, так что я имею право знать, что же вы решили на мой счет. — Ровным счетом ничего, моя милая. Лишь то, что в следующий пункт вашего назначения вы отправитесь с небольшой компанией. Яна стрельнула глазами в Вука, этого мерзкого старика с сальным взглядом, окрысившись от злости. — Надо думать, о моей встрече с матерью уже речи не идет? Можно узнать, зачем вы сюда меня заманили? Какой во мне для вас прок? Стараясь держать голос ровным, дабы не сорваться в истерику, медленно подкатывающую к горлу, Яна все же должна была выпустить пар. С самого детства она была не слишком стабильна психически, что с годами только усугубилось, а потому в данный момент ее тело трясло от внутреннего напряжения, которое не поддавалось контролю, а голова разрывалась от сотни мыслей, явно не позитивного толка. Вспотевшие ладони с трудом удерживали так и норовящий выскользнуть из кармана перочинный нож, который являлся единственной надеждой, пускай и слабой, на спасение собственной жизни. — Успокойся, моя красавица, и отбрось дурные мысли прочь. Позволю себе заметить, что еще есть дорога назад. Ты можешь отказаться от идеи отыскать свою матушку и благополучно вернуться в Россию. Никто против вашей воли держать тебя здесь не станет. При этих словах Алексея, длинноволосый парень, сидящий рядом с Яной, не сдержал ухмылки и даже фыркнул, всем своим видом демонстрируя, какая же это большая ложь. — Я приехала сюда не для того, чтобы поворачивать назад. И раз уж я слепо доверилась незнакомцу один раз, то отчего бы не совершить эту ошибку повторно? — Разве я обманул тебя, дитя, хотя бы раз? — Вук демонстративно отвернулся к стене, делая вид, будто его несказанно интересует картина Ренуара, повешенная над маленьким комодом. — Или ты думаешь, что сейчас мы вели беседу, тщательно обдумывая план, как продать тебя албанцам за хорошую цену? Поверь, там худосочные дикарки не в почете, да и похитить тебя можно было бы уже в подворотне, без каких-либо церемоний. Яна молчала. Перед глазами мелькали лица родных, которых она может больше не увидеть, далекий образ матери, с ее нежными поцелуями и теплыми объятиями, а также обрывки странных снов, посещавших девушку с самого рождения. Она должна рискнуть, тем более, первый шаг, и, судя по всему, для нее роковой, уже сделан. — И куда же нам предстоит ехать?

***

      «Я оставила все свои вещи в доме у Михало, так что кроме пачки сигарет, ножа, телефона да небольшой суммы денег у меня с собой ничего не было. Мы выехали на машине — дорогой иномарке насыщенного сливового цвета — и двинулись из города в некое поселение под названием Валурени. Это небольшой населенный пункт сельского типа, окруженный лесами с двух сторон. Один из них, Фаца-Кокошилор, был обширнее и гуще своего соседа, густым зеленым массивом возвышаясь над постройками, весьма напоминающими наши российские избы в далеких деревнях. Машина остановилась недалеко от окраины, и дальше, как я полагала, пришлось бы идти пешком. Я ничего не имела против пеших прогулок, всегда предпочитая их транспорту, однако у моих спутников оказались иные планы на этот счет». — Мы ждем еще сопровождающих? Яне никто не ответил. С ней были оба парня из бара, чьих имен она до сих пор не знала, а также Вук, чьему обществу она была уже более чем не рада, однако всю дорогу любые попытки начать разговор были пресечены хмурыми взглядами и откровенным игнорированием, будто девушки и вовсе не существовало. Холод пробирал до костей, пробираясь под полы куртки, а дикий ветер свободно гулял по открытой местности, поднимая с еще зеленых простор первый снег, уже толстым слоем укрывшим землю. Когда сопровождающие ее парни стали в открытую пялиться и обсуждать девушку между собой на своем языке, она неосознанно двинулась ближе к старому провожатому, который, вероятно, чувствуя чужой страх, соизволил оказать все-таки девушке знак внимания и в дружеском жесте положил руку, больше напоминающую когтистую лапу, ей на плечо. От этого прикосновения у девушки пробежал холодок по коже, а тело словно окаменело, как если бы ей сверху закинули мешок камней. Когда из леса выехала крытая повозка, следуя по единственной широкой тропке, ведущей в густой мрак, Яна от удивления широко распахнула глаза, изумленно уставившись на Вука. — Экипаж для леди. — Старик слегка улыбнулся, при этом переместил руку с плеча на спину девушки, легонько подталкивая ее к транспорту. Яне пришлось заходить первой и она не смогла сдержать возмущенного возгласа, когда Вук, как будто случайно провел ладонью по ягодице девушки, при этом издав короткий смешок. Мужчины сели следом и кони двинулись обратно в лес, абсолютно никем не понукаемые, лишь краткими указаниями возницы, больше напоминающими собачий лай. Яна, утомленная дорогой, чувствовала усталость, но спать явно не входила в ее планы, однако не смогла противиться необычайно сильной дреме, что напала на нее, стоило экипажу проделать всего лишь несколько метров вглубь леса. Так, под шум колес и гипнотизирующий взгляд Вука, девушка погрузилась в глубокий сон.

***

      «Я проснулась от прикосновения чьей-то холодной руки, поглаживающей мою щеку с воистину любовным трепетом, что резко контрастировал с жутким могильным ощущением, пробирающимся через кожу в телу, вгрызаясь в кости и само сердце. Я резко распахнула глаза и наткнулась на взгляд холодных глаз Вука, рассматривающего меня с таким пугающим волнением, что от испуга я онемела и буквально вжалась в сидение экипажа. — Пора выходить, моя милая. Те два брюнета, что ехали с нами, уже вышли и о чем-то оживленно говорили снаружи, и я поспешила присоединиться к ним, теперь еще больше находя общество старика до смерти некомфортным. Вокруг суетились мужчины разных возрастов, как позже выяснилось, в массе своей молдоване и цыгане. Они были молчаливы и словно сильно напуганы, но самое удивительное было наличие у каждого из них украшения, подозрительно напоминающего ошейник, что снова натолкнуло меня на мысль о торговле людьми и рабстве. Они грузили контейнеры в другой экипаж, запряженный еще четверкой вороных коней такой красы, которую я не встречала ни на одном ипподроме в своей стране. Сильные животные нетерпеливо били копытом и трясли своими густыми гривами, украшенными маленькими бубенцами, и я невольно залюбовалась на их гордую стать, однако поклажа меня интересовала куда больше. Мне не дали времени рассмотреть все в деталях, но, проходя мимо мужчин, они уставились на меня так, будто у меня на лбу красовались рога как у оленя. Легкое смятение и раздражение уже давно сменились обыкновенным животным страхом, который сейчас заставлял сердце совершать кульбиты. Мне было жутко, я не знала к чему иду, причем по собственной воле. Меня так и тянуло внутрь этого большого поместья, словно кто-то звал меня к себе и, повинуясь внутреннему чутью, я зашагала смелее, никем не принуждаемая, вслед за Вуком». — Я должен тебя предупредить. Валериус не говорит на твоем языке, как и почти всякий, живущий в этом поместье. С ним можешь общаться на немецком, но предупреждаю сразу — он редко бывает вежлив в беседе. — Вук, медленно и грациозно, подобно дикой кошке, легкой неслышной поступью шагал впереди Яны, приосанившись и расправив широкие плечи. — Твою матушку еще не оповестили о твоем прибытии, хотя сдается мне, она скоро сама почувствует твое присутствие. Они вышли в широкий, освещенный лишь канделябрами зал, чем-то напоминающий дворцы королей Франции своим сходством в пышности декора и роскошности мебелирования, где место даже нашлось для статуй и лепнины на стенах. В статуях Яна понимала мало, в лепнине тоже, зато вновь обратила внимание на отсутствие зеркал, даже совсем маленьких. Она не сразу заметила стоящего у большого камина мужчину, в светлых волосах которого играли отблески жаркого пламени. Он даже не обернулся, когда Вук к нему обратился и заговорил только спустя какое-то время, словно пересиливал свое нежелание иметь хоть какое-то дело с нежеланной гостьей. — Я знал, что рано или поздно ты придешь. Марианна всегда грезила вашей встречей, но в последние годы стала совсем неконтролируемой. Что ж, сие я понять могу, ведь в ней так силен материнский инстинкт, но уж совсем не ожидал я, что взрослая дочь сама решится на ее поиски, доверившись незнакомцу, который подкараулит ее на пустыре в одной из деревушек России. Валериус, наконец, обернулся. Его глаза, и то была отнюдь не игра освещения, показались Яне кроваво-красными, как у крысы-альбиноса, и полыхающими таким яростным пламенем, что девушке стоило больших трудов, дабы не сделать шаг назад или не схватиться за нож. — Столько лет прошло, да видят Древние, я думал, все позади. Но рожденная в ночь Кровавой Луны все же решила потревожить наш покой, а значит так тому и быть. Я не властен над судьбой. — Какая еще ночь Кровавой Луны? — Воззрилась Яна на мужчину, как на безумного. — И какой покой я тревожила, если, как вы сами выразились, меня караулили на пустыре? Становилось еще страшнее, чем прежде. Старец, которому доверилась Яна, сыграл на ее чувствах, но так ли он альтруистичен, как показалось девушке еще в России? Впрочем, иллюзии на его счет таяли на глазах уже здесь, в Румынии, однако смысла горевать о собственной глупости смысла не было — она уже поступила, как полная дура. — Скоро ты сама все узнаешь. Но не пожалеешь ли ты, если узнаешь всю правду? И что ты скажешь матери, что в отчаянии билась все эти годы, не имея возможности прижать тебя к сердцу? Не зная истины, обвинишь ее во всех своих бедах, а потом уедешь, довольная результатом? Оставишь ее, вновь опустошенную, на моих руках, дабы я вновь утешил ее в горести и указал ей путь к радости? Яна сжала кулаки так сильно, что побелели костяшки. Ее глаза теперь полыхали не меньше, чем у Валериуса, и она, абсолютно не владея собой в моменты ярости, двинулась на мужчину, благо что никто не захотел ее останавливать. — Да как смеешь ты читать мне нотации? Какое тебе дело до того, что я скажу своей матери? Кто ты такой, что считаешь… — Яна! Девушка встала как вкопанная, не в силах обернуться. От Валериуса ее отделяло несколько шагов, а от той, что стояла в дверях, ведущих в зал, с десяток метров. Окаменевшее тело не хотело слушаться, а дрожь в коленях, казалось, вот-вот повалит с ног. Но Яна все же оборачивается, прикусив нижнюю губу почти до крови и тотчас попадает в удушающие объятия женщины, которую раньше звала своей матерью.

***

***       «Сказать, что встреча прошла неудачно, значит ничего не сказать. Я не в силах даже описать, какое торнадо разрывало меня изнутри, когда узнала, что моя мать не была в этом поместье пленницей, а Валериуса называла не иначе как «сердце мое», что повлияло на меня более чем негативно. Я с трудом сдержалась, чтобы не оттолкнуть ту, которую так любила, ради которой проехала сотни километров, но хуже всего, наверное, что она сама это почувствовала. Получилось, как и спрогнозировал Валериус — я приехала, чтобы сделать матери больно. Она хлопотала вокруг меня весь вечер, суетилась, все время пыталась взять за руки или поцеловать, но я не ответила ни на одну ласку должным образом, отвечая почти невпопад или коротко кивая. Я чувствовала на себе испепеляющий взгляд венгра и испытывающий Вука, словно старик ждал, что я сейчас взорвусь и выплесну все, что копила долгие годы, но я упорно молчала, лишь изредка отвечая на вопросы матери. Потом мне выделили личные апартаменты, такие же роскошные, как и все в этом, считай что аристократическом, поместье. Я свалила свою угрюмость на усталость, но по глазам мамы поняла, что она знает правду. Я видела как блестят слезы в ее глазах, но даже перед сном не обняла ее и не сказала ни слова. Я чувствовала ее взгляд мне в спину, и шла намеренно ровно, даже не обернувшись, когда услышала всхлип. Почувствовав себя жуткой гадиной, я быстро закрыла за собой двери комнаты, постаралась позвонить домой, но связь не словила, что делало ситуацию еще более мрачной. Удобства в поместье были на высоте, о чем, наверное, стоит написать отдельно. Водопровода в особняке не было, электричества тоже. Был красивый розарий, несколько фонтанов меж дивных аллей в саду, обширная библиотека и, собственно, баня. Я слышала лай собак и ржание лошадей, но снаружи, ибо внутри, кроме летучих мышей и ворон, меня не встретило ни одно живое создание. Все обитатели так и сидели в зале, когда позже я решила выйти хотя бы балкон, дабы покурить, и слышала их голоса из открытого окна этажом ниже. Я думала о домашних и о том, как они будут волноваться, если я не выйду на связь в ближайшие дни, ведь хотя я и соврала о цели поездки, замаскировав поиски матери сказочным отпуском в Будапеште, бабушка и дед уже не в том возрасте, чтобы можно было легко играть на их нервах. А кроме них у меня никого нет. Было необходимо вытрясти из матери все, что гложило меня долгие годы, когда выпадет момент остаться наедине; размышляя над этим, я полностью ушла в свои мысли, а потому не услышала, как ко мне подкрался Вук». — Стоит закрывать дверь на засов, моя дорогая, если не хочешь заиметь ночных визитеров. — Заставать меня врасплох становится дурной привычкой. — Яна отошла от старика на несколько шагов в сторону, стараясь держать расстояние никак не меньше вытянутой руки. — И каких же визитеров мне тут ждать? — Самых разных. Здесь можно произойти всякое, а людей очень легко застать врасплох, особенно, когда они увлечены чем-то разъедающим душу. Тогда они жалеют себя и в этой жалости становятся совершенно слепы. Приправленная смертоносным акцентом речь мужчины вызвала у Яны неприятные чувства, а его предупреждения так вообще вселяли в душу еще большие опасения, чем прежде. Хотя, разве могло стать еще хуже, чем сейчас? Ментол приятно пожигал горло, а сам табак внушал ощущение умиротворения, но Вук резко скривился, когда колечки дыма дошли до него, что вызвало у Яны непроизвольный смешок. — В вашем «Убежище» половина клиентов под кайфом сидели, а вы нос воротите от сигарет. — Негативные привычки клиентов бара совершенно не обязательно отзеркаливают мои собственные. — Значит, я права. У вас там наркота в свободном доступе. — А какое это имеет отношение к тебе и твоей благой миссии, из-за которой Марианна сейчас напоминает скорее зареванного кракодила, нежели первую красавицу Валурени? Яна смолчала, вновь уперев взгляд в темные верхушки деревьев. Морозный ветер неприятно обжигал кожу, но отчего-то девушка продолжала упрямо стоять на балконе, вцепившись руками в перила. — Вам не понять и не вам меня судить. — Конечно, не мне. Тем не менее, ты сама скора на суждения, готовая вынести вердикт до того, как выслушаешь чужие доводы. — Я еще не вынесла никаких вердиктов. Я даже не знаю, что домашним сказать. — Так и скажешь, что цель найдена, а при условии, если в ходе вашего грядущего разговора по душам, ты умудришься облегчить душу и заговорить раньше, чем твоя мать снизойдет до объяснений, то тогда еще и отомстишь за все свои сердечные раны и детские обиды. Яна недовольно скривила губы, скрестив руки на груди, и отвернулась от старика. — У меня нет душевных ран! — Разумеется нет. — Вук придвинулся к девушке ближе, почти касаясь ее затылка холодными губами. — Просто ты так и источаешь ту манящую боль, которую хочется испить до дна. Предел терпения был достигнут и Яна резко крутанулась на каблуках, готовая разразиться гневной тирадой о непотребном поведении старого распутника, но, к ее большому удивлению, его уже и след простыл. Она стояла одна на этом балконе, съедаемая неведомыми страхами и сомнениями, под нарастающий аккомпанемент тоскливого воя волков в округе.