Вкус твоей крови

      «Моя жизнь вряд ли могла вдохновить кого бы то ни было, даже создателей тошнотно-приторных сериалов, которые крутили по ящику, поскольку там обычно главная героиня по итогу оказывалась в объятиях богатого обожателя и наступал счастливый финал, а в моем случае все могло закончиться летальным исходом. Я буквально кожей чувствовала переживания матери, но о чем с ней говорить, если не учитывать расспросы о ее исчезновении, я не знала. Да и с чего начать? Рассказывать ли про то, как мне с трудом удалось избавиться от плохой компании, которая почти посадила меня на самую дешевую столичную дурь, или же начать с не самых удачных отношений, которые были важны лишь для меня, но не для того человека, которому я доверилась и которого, как мне казалось, полюбила? Благодаря деду и его сильной воле, я сумела закончить вуз, заинтересовалась книгами, нашла работу, но меня словно преследовал некий злой рок, и ничто, начатое мной, никогда не доходило до совершенства, как бы сильно я не старалась. На тот момент я и не думала, что рождение под какой-то там Луной могло поставить крест на моей жизни, однако сейчас была более чем уверена — не все, что происходит с нами и вокруг нас, может поддаваться исключительно логическому объяснению. В ту ночь я не сомкнула глаз. Мне чудилось и виделось, будто какое-то существо с кроваво-красными глазами наблюдает за мной через створку окна, а потом и вовсе слуховые галлюцинации взяли контроль над моим разумом и я услышала резкие хлопки могучих крыльев и чей-то далекий пронзительный крик. Я не выдержала. В особняке была библиотека и я решила, что лучше проведу бессонную ночь за книгой, чем сойду с ума от выдуманных страхов. Там я повстречала Валериуса, чье присутствие навевало могильный ужас, а взгляд из-под бровей буквально пригвоздил меня к полу. Рядом с ним в кресле сидела мама и ее вид просто не смог не тронуть мое сердце. Я боролась с желанием подойти и заключить ее в объятия, простить все и не спрашивать ни о чем, и со жгучим желанием развернуться и уйти, а вероятнее и вовсе бежать куда глаза глядят, через этот мрачный черный лес, что ограждал эту хмурую резиденцию, похожую на некую цитадель из готического романа. У мамы было неестественно отекшее и посеревшее лицо. Тонкие ноздри теперь трепетали от едва сдерживаемых слез, которые (готова клясться, что то была кровь!) все же лились из ее воспаленных глаз, которые были не менее красные, чем у Валериуса. Ее губы тряслись, а тело содрогалось в беззвучном плаче, но что страннее всего — ее очертания стали едва ли человеческими. Она походила на кровососущую летучую мышь, особенно своими губами, что потеряли прежнюю пухлость и теперь оголяли верхний ряд острых зубов. Я стояла как вкопанная, не сводя с нее глаз, но потом — импульс в моей голове, похожий на ультразвук, — и я прикрыла глаза, сжимая виски руками. Когда же я снова взглянула на мать, то предо мной опять сидела обычная женщина, правда все такая же отекшая от слез, с припухшими глазами. Она сказала что-то Валериусу и тот вышел, одарив меня напоследок уничтожающим взглядом». — Садись, милая, прошу, посиди со мной, хотя бы минутку… Яна неуверенно опустилась на соседнее кресло, что стояло совсем рядом с креслом Марианны, и тотчас на ее руку опустилась чужая — такая нечеловеческая и такая тяжелая. — Я так много хочу тебе рассказать… Но ты мне толком не поведала ни о чем из своей жизни! Значит, вы с бабушкой и дедушкой живете в нашем доме? — Да. В деревне. — И как они? — Голос Марианны перешел почти на шепот и она стыдливо отвела глаза, столкнувшись с прямым взглядом дочери. — Хорошо. Спасибо, что спросила. — Милая, я… — Не надо, мам. Не надо. Я много лет репетировала нашу встречу, представляя, как выручу тебя из какой-нибудь беды, как тебе все расскажу, как мы домой вместе поедем, а ты тут наслаждаешься жизнью с каким-то белобрысым типом, кинув свою семью! Не подумай, что я не рада твоему счастью, это не так, но… Мне было одиннадцать, мам! А ты знаешь, как тяжело пережила это бабушка? И ни разу за все время ты не появилась, а мне так была нужна твоя помощь, твой совет! — Яна, перестань… не надо так, прошу, я не заслужила… — Хотя тебя, наверное, стоит понять. Зачем тебе нищета и домик в деревне, когда у тебя есть роскошный замок и куча дорогих цацок в придачу! Марианна взвизгнула. То был звук, подобный тому, что издает летучая мышь — звук, проникающий в самый мозг и гулко отдающий эхом, отталкиваясь от стенок черепа. Из красивых глаз вновь потекли слезы — крупные красные градины, падающие в лиф платья, а лицо медленно, но верно стало деформироваться. Яна вскочила с кресла и буквально вжалась в один из стеллажей с книгами, судорожно сжимая и разжимая кулаки. На ее глазах происходило нечто невероятное, что никак не могло уложиться в голове. Красивые черты чужого лица стали искажаться, становясь все менее похожими на человеческие, а зубы стали еще острее, теперь частоколом выступив из-за красных губ. Яна так и стояла у стеллажа, окаменев от испуга, в то время как существо, что только что буквально вылезло из-под кожи ее матери, подобно куколке из кокона, стало приближаться к девушке, распахнув объятия. — Я не бросала тебя. Клянусь… — Та, которую еще пару мгновений назад можно было назвать Марианной, медленно подошла к дочери, протягивая ей свою перепончатую руку, с серой, сморщенной кожей. — Прошу тебя, не бойся… Но Яна уже не слушала. Она медленно осела на пол, свалив за собой несколько томов книг, и впервые в жизни потеряла сознание.

***

— Она моя дочь! — От нее будут только неприятности, пускай она едет домой, пока о ее присутствии здесь никто не знает! — Но кто нас выдаст? Вук? — Цыгане, например. Не все из них служат нам по доброй воле. А Кровавая Луна не за горами, скоро все бескуды пробудятся ото сна, а с ними и алкающие крови. Это тебе не пятерка каких-то стригоев, против древнего племени ты бессильна. — Но я должна ей открыться! Я не могу жить, зная, что она меня ненавидит! — Ты вообще не должна была с ней встречаться. Так было бы лучше для всех и для нее самой! Яне казалось, что слышит этот разговор во сне. Она видела сквозь пелену бессознания очертания матери и светлую макушку Валериуса, а также ощущала холодное прикосновение тяжелой руки к своим щекам, лбу, плечам… — Она очнулась. Недовольный голос Валериуса практически утонул в причитаниях его жены, что осыпала дочь ласковыми прозвищами из ее детства и покрывала лицо быстрыми поцелуями с привкусом слез, что снова текли из воспаленных глаз. — Прости, что-то я зачастила плакать. — Особенно, с тех пор, как дочурка нанесла визит. — Злобно бросил Валериус, окинув Яну недовольным взглядом. — На что имела права. — Яна поднимается на пуховых подушках, в которых можно было утонуть, погрузившись в сладостную негу, и неясным взором смотрит на мать. — Ты… На лице Марианны мелькает испуг, но она быстро совладевает с собой и одаряет дочь нежной улыбкой. — Ты упала в обморок в библиотеке. У тебя был бред. — Это я помню. Но твое лицо… — Твои фантазии. — Валериус никуда не уходит, более того, пользуясь положением, хозяйничает в вещах столь нежеланной ему гостьи, перебирая открытый чемодан. — Типичный набор человека современной цивилизации: средство управления разумом, которое здесь благо что бесполезно, отрава для здоровья, которой ты протушила всю комнату и… холодное оружие? И против кого же ты хотела его использовать? Яна смеряет Валериуса полным неприязни взглядом, но тут в комнату входит Вук и все внимание девушки переключается на него. Он выглядит еще моложе прежнего, теперь едва ли даже отдаленно напоминая того старого мужчину, что повстречался волею Рока Яне на пустыре. Его лицо словно натянутый барабан, почти с легким румянцем на бледной коже и теперь фактически лишенное морщин. Волосы лишаются своей седины, все больше отливая кофейным, так же как и мелкая щетина, правда не слишком аккуратная и частая. Но все в нем, от блеска глаз и бодрости тела, говорит об одном — он помолодел. — Я вижу, наша впечатлительная барышня оклемалась. Немудрено терять сознание, здесь нужен свежий воздух! За окном все еще темно, а из-за густой кроны высоких сосен ночь чудится еще мрачнее, но Яне кажется, что лучше оказаться там, в незнакомом ей лесу, где волки в унисон тоскливо завыли на белеющий высоко над деревьями полумесяц, чем оставаться в доме, где каждый хранит некую зловещую тайну, и где для девушки точно уготовлена некая роль, о которой ей еще предстоит узнать. Ветер начинает крепчать, усиливая свои порывы, и почти врывается внутрь комнаты, занося с собой обеспокоенное карканье кружащих над особняком ворон. — Дети ночи, — Вук блаженно прикрывает глаза, вновь являя обзору нечеловечески острые зубы, — ты только послушай, какую музыку они играют! Яна боится, но боится не зверей, точнее явно не тех, кто находится снаружи. Она медленно обводит взглядом собравшихся, переводя взгляд от хищного оскала Вука к кроваво-красным глазам родной матери, и чувствует, что ее рациональный разум, привыкший отметать любую возможность существования сверхъестественного, начинает давать слабину, подводя в самый неподходящий момент. Она не может объяснить, почему у Марианны слезы цвета свежей крови, почему старик молодеет день ото дня, а Валериус постукивает по поверхности телефона в нетерпении или неком возбуждении чрезмерно острыми ногтями, которых не бывает у нормальных людей. — О чем задумалась? — Ласково промурлыкивает Марианна, глядя на дочь с искренней любовью и сердечным томлением, желая обнять и приласкать, но в тоже время боясь сделать неверное движение, которое могло бы отпугнуть ту, что лежала на мягкой перине с нескрываемым ужасом на лице. — Доченька, ты можешь все мне… — Мне… мне нужен свежий воздух. Я пойду прогуляюсь в саду. Хорошо? Яна споро выбирается из кровати, чувствуя, как страх придает ей сил. Она выхватывает из рук Валериуса телефон и стремглав несется к выходу, спотыкаясь о собственные ноги. Ночь гостеприимно встречает ее своими холодными объятиями, посылая сотни мурашек по всему телу и вселяя надежду, что сумеет укрыть от посторонних глаз. Но это только с виду. Ведь Яна не знает, что даже под сенью деревьев, в нескольких десятках метров от особняка, за ней неотрывно наблюдает несколько пар горящих волчьих глаз…

***

      Она бежит. Бежит со всех ног, находясь в состоянии неконтролируемой паники. За ней следуют волки. Протяжный вой оглушает, заставляет сердце стучать с ненормальным ритмом, а кровь в венах леденеть от ужаса, но в тоже время это придает сил, чтобы мчаться наперегонки с крепчающим ветром, что нарастал с каждой секундой, так и норовя сбить с ног, и что гонял по небу черные грозовые тучи, готовые разразиться холодным, продирающим до костей дождем. Деревья гнутся под мощным шквалом, скрипят, припадая к земле, а некоторые, самые старые, не выдержав, ломаются, точно тонкая щепка, под громовые раскаты падая на уже пожелтевшие, но не скинувшие листву, кусты. В массе своей здесь растут сосны, лишь изредка уступая место для лиственных деревьев, но великаны тоже не в силах устоять перед разбушевавшейся стихией и они качают своими буйными кронами, осыпая беглянку дождем из острых вечнозеленых иголок. Влажная земля скользит под ногами, а в округе так темно, что хоть глаз коли, но девушка все равно бежит, хотя и знает, что бесполезно. Волки уже давно могли бы ее догнать, но они даже близко не подходят, лишь кружат стаей из трех, то и дело преграждая дорогу, словно упрашивая вернуться в замок. Лес не редеет в какую сторону не беги, а молнии разят точно в цель, попадая по деревьям, что падают поперек столь немногих тропинок, по которым можно было вернуться в человеческое поселение подальше от проклятого особняка. Яна почти падает как раз перед одним из таких деревьев, споткнувшись о ветку, но удерживает равновесие и бежит дальше. Однако недолго ей удалось удалиться, ведь путь ей преграждает еще одна упавшая сосна, отчего девушка вскрикивает, инстинктивно прикрыв голову руками. Ноги подкашиваются, как надломленные, когда на дерево вскакивает большой черный волк, с кроваво красной пастью. В быстром свете молнии мелькают острые зубы, что опасно клацают почти над головой, а острые когти рвут мокрую древесину на щепки, осыпая ими лежащую на земле девушку. Она тянется за ножом, но не находит его ни в одном из карманов, поэтому кидает в зверя первое попавшееся под руку, что оказывается телефоном. Единственный коммуникатор, который еще как-то мог пригодиться, летит мимо пригнувшегося волка и утопает где-то в грязи меж кустов. За ним следует и пачка сигарет, мокрым кулем ударившаяся о дерево. — Чего вам надо от меня?! Оставьте меня в покое! Голос срывается в истошном крике, а потом и вовсе пропадает, когда последние признаки истерии медленно сходят на нет. Она так и сидит на коленях в окружении волков, пока дождь не прекращается к рассвету. Тогда она медленно встает и обреченно идет следом за стаей, что ведет ее туда, куда сама недавно пришла по доброй воле…

***

      «Я знаю, что в ту ночь поступила опрометчиво, хотя вряд ли добилась бы большего результата, если бы разыгрывала комедию из серии «я не знаю, что здесь происходит». Когда я под конвоем вернулась в особняк, меня у дверей встретила мама. Я испытывала лишь страх из-за осознания того факта, что в очередной раз угодила в ситуацию, которая вышла из-под моего контроля, потому что принимаю решения совершенно не разумом. А стоило бы. Как же прав был Андрей и какой дурой оказалась я! Рядом с мамой стоял Валериус и на его лице играла странная улыбка, смысла которой я не разгадала. В ней была и горечь, и некоторое разочарование, и наверное немного ехидства. — Предназначение, дитя. От него не сбежать. Я не поняла тогда его слов, только удивилась, отчего мама, ощерившись как волчица, вдруг налетела на него со свирепой яростью, выкрикивая какие-то проклятья, весьма труднопереводимые, поскольку хотя коммуницировали они с Валериусом на весьма понятном мне немецком, в ушах пульсировало так, что половины я не разобрала. Утром ни один луч солнца не проникал в дом. Окна были наглухо зашторены, а ставни закрыты. Я потеряла телефон, сама, по собственной дурости, швырнув его в волка. Когда я пошла его искать, то не нашла ничего, хотя он должен был лежать в кустах. Волкам мобильный явно был ни к чему, значит его забрал кто-то другой. Но кто, кроме зверей, видел меня там? Или же то были не звери? Тогда я еще не знала ответов на свои вопросы, испытывая лишь жуткий страх, и люто сердилась на себя за этот поступок, ибо дома меня ждали родные, которые не получали от меня весточки уже сутки. Мне сказали, что я могу написать им письмо позже, которое доставят почтой цыгане. Отчего цыгане так рьяно служили этому дому мне открылось лишь позже. Как и остальная правда об обитателях данного места, как и о моей собственной матери…»       — Если поначалу мне показалось, что ты не обладаешь ни острым умом, ни проницательностью, хотя и щепетильно вглядывалась в убранство моего дома, то теперь я понимаю, насколько я скор в суждениях. Валериус сидел во главе широкого стола, по праву хозяина дома, постукивая по привычке ногтями по деревянной поверхности. Его взгляд был устремлен в никуда, лишь изредка он поднимал глаза, чтобы увидеть лицо собеседницы и жену, что стояла за стулом дочери, сомкнув руки на ее плечах. Последняя была недвижима, рассеяна и напугана, хотя сложно сказать, что именно преобладало в ней. Кроме супружеской четы и русской гостьи в зале также находились оба загадочных брюнета, что заняли свои места по обе стороны от Валериуса, и Вук. Его коротко стриженные волосы были уложены в аккуратную прическу, под стать образу истинного джентльмена, коим он, разумеется, являлся. Он смотрел на Яну без жалости, со злорадством, словно он по личным причинам был счастлив, что девушке не удалось бежать. — Ты проявила все качества, присущие человеку незрелому, а оттого импульсивному, однако мало мне довелось на своем веку даже мудрейших, что при встрече с неизведанным и потусторонним вели бы себя достойнее напуганной дворняги. Ты, безусловно уже догадалась, что тебя окружает не совсем традиционное общество и отнюдь не по меркам ценностей. Здесь, — Валериус сделал широкий жест, обводя рукой собравшихся, — сидят перед тобой представители древнейшей расы, потомки великих завоевателей. Дети ночи, способные управлять ветрами и вьюгами, дикими зверями и домашним скотом. Мы, как вы зовете нас по своей неисчерпаемой с течением времени ограниченной твердолобости, носферату и мы открываем тебе свой секрет, как дочери моей возлюбленной и как той, чья кровь была благословлена Кровавой Луной, что озарила час твоего рождения. Яна устало уронила лицо в ладони, усиленно мотая головой из стороны в сторону, все еще отчасти отрицая все сказанное Валериусом, хотя иного объяснения происходящим вещам она не находила. — Это же все полный бред… Я сплю, просто сплю, это ночной кошмар… — Твоя жизнь, столь драматичная, как тебе кажется по своей эгоистичности, изменилась не по твоему же желанию и уже ничего нельзя повернуть вспять. — Валериус, декларировавший все вышесказанное с присущим ему апломбом, резко оборвал свою речь, почувствовав недовольство любимой жены. Она смотрела на него прямо и неожиданно зло, словно винила его в том, чему ранее была рада, и это заставило мужчину, возможно впервые в жизни, потупить взор. — Но для начала, я полагаю, тебе было бы интересно услышать объяснения от своей матери. Яна почувствовала, как сжались на ее плечах руки Марианны, став словно холоднее обычного. Женщина села рядом с дочерью, ободряюще улыбнувшись, и начала свой рассказ.

***

      — Мы познакомились случайно, в одну из тех поездок, что я совершала из-за закупки товара. То была любовь практически с первого взгляда, что я всегда считала глупостью и наивностью. — Марианна на мгновение замолчала, обратив взор полный преданности и любви на супруга. — После развода, ты знаешь, я была одна. Работа, дом, хозяйство… Я тогда и забыла, какого это, когда тебя любят, когда за тобой ухаживают… Валериус с самого начала казался мне не таким, как все. Ясное дело, подумала про себя Яна, у мужика когти, как у дикой кошки. Но вслух ничего не сказала. Белоснежные ладони матери лежали на ее коленях и девушка была готова клясться, что от них исходил воистину могильный холод. — Все произошло случайно, во время страсти. Я знаю, он не хотел этого, но так вышло. — Яна бросила на мужа матери полный неприкрытой ненависти взгляд, который ей тут же охотно вернули. — При потере крови мой организм отреагировал дурно, потому Валериусу пришлось меня обратить. — Обратить? Ушам не верю. Черт возьми, у тебя была обычная анемия, просто потеря большого количества крови, которая не грозила летальным исходом, а он тебя одурачил! — Яна, не говори того, в чем не уверена! Валериус… — Он тебя оставить решил себе, вот и наплел чуши! Да ты посмотри на его лицо — он уже готов меня в клочья разорвать, потому что я попала в точку! — Какая прозорливость. — Вук, все это время тщательно наблюдавший за реакцией девушки, издал короткий смешок, но его комментария никто не услышал. По крайней мере мать и дочь. Они ожесточенно спорили — одна защищала честь мужа, другая его хулила, но как бы не горел желанием заткнуть рот девчонке Валериус, он не сказал ни слова и даже не сменил позы. Лишь один только взгляд мужчины красноречивее всего говорил о том, что он испытывал в данный момент. — Ты сейчас серьезно? Вампиры? — Яна уже не могла просто сидеть на стуле и, вскочив, ходила взад-назад, точно загнанный зверь. — Мам, не смеши! — Неужели ты до сих пор не веришь? — Марианна устало уронила руки вдоль тела, не в силах более усмирять буйный нрав дочери. — Неужели ты еще сомневаешься? Очередной прилив, с трудом прежде поддающийся даже медикаментозному лечению, сейчас давил на виски и заставлял тело дрожать, как от холода. Яна почти остервенело вцепилась в собственные волосы, готовая подобно волкам дико завыть от безысходности и сотрясающих ее разум эмоций. Она ходила кругами у камина, стиснув зубы до предела, дабы не выпустить рвущуюся наружу истерию, пока наконец прилив не отпустил ее и она не осела на стул, почти теряя сознание. Ее руки дрожали как у больного Паркинсона, а глаза суетливо бегали от одного лица к другому, словно выискивая зацепки, которые могли бы убедить ее в чем-то, но, так и не найдя никакого подтверждения или же опровержения, она вдруг глубоко вдохнула, сделавшись до странности безразличной и аппатичной. — Рожденная в Кровавую Луну. — Тихо бормочет Валериус. — Одна такая резала себе вены, а потом просто повесилась, потому что ей не так подшили платье. Марианна зыркает на супруга, призывая того к молчанию, и медленно подошла к дочери. — Почему ты ни разу хотя бы не навестила меня? — Наконец сказала девушка, все еще обессиленная и вялая. — Почему просто бросила? — Я не бросала тебя! — Марианна тяжело осела на колени, на какой-то момент вдруг показавшись необычайно старой и уставшей, словно на нее свалились разом все трудности и душевные тяготы, которые она несла долгие годы внутри себя. — Никогда не бросала. Первое время я не могла себя контролировать и поняла, что мне… мне нельзя видеть свою семью до тех пор, пока я не научусь собой управлять. Это страшно, родная, это самое страшное, что я испытывала в жизни. — Твоя мать, — вновь подал голос Валериус, — защищала тебя сначала от себя, а потом от других. Ты не знаешь, что она переживала все эти годы, пока находилась вдали от тебя, а я, как твой непримиримый враг, что, как ты считаешь, лишил тебя счастливого детства, был рядом с ней в каждую минуту горести, в то время как ты наслаждалась заоблачными юношескими радостями! — Хватит. — Вук резко поднялся на ноги, с силой ударив ладонью по столу. — С нее достаточно на сегодня. Вечером она узнает остальное, а пока девчонке надо отдохнуть, пока она не потеряла сознание, а заодно и остатки разума. Яна сидела абсолютно отрешенная и, казалось, воистину была готова снова потерять сознание. Ее мысли хаотично блуждали, а голова шла кругом, и она даже не почувствовала, как ее подхватили сильные руки и унесли в спальню. Погрузившись в неспокойный сон, она видела старый склеп, ощущала на себе прикосновение острых ногтей, царапающих кожу, и могильное зловоение, с четкой примесью смрада от разлагающегося тела…