Вкус твоей крови

      «Мне снился до дрожи пугающий сон, но в то же время, по неизвестной мне причине, проснувшись я испытала чувство некого горького разочарования и тоски, что я, разумеется, отнесла к первым признакам ухудшения моего психического состояния. Мне снился мужчина, настолько красивый, насколько только можно представить в самых смелых фантазиях. И дело было не только в его стати, волевом подбородке, сильных руках и остальных характеристиках, на которые столь легко можно было пасть, но и в этом гипнотизирующем взгляде, что заставлял дрожать и повиноваться, в бархатистом голосе, который хотелось слушать бесконечно и идти за ним хоть на край света, и в той страсти, с которой он обнял меня, словно я была самым ценным бриллиантом в его жизни. У героя моих грез были слегка волнистые волосы, едва достающие до плеч, мягкие губы, изгибающиеся в легкой ухмылке и пронзительные глаза, цвета грозового неба, в обрамлении густых иссиня-черных ресниц. Дымка нежнейшего восторга и страсти начала таять тогда, когда он потащил меня в место, что фантазия моего воспаленного сознания нарисовала как склеп, и там стоял тошнотворный запах разложения, крови и смерти. Я пыталась вырваться, но безуспешно. Острые ногти вцепились в кожу рук, как щипцы, и мы все дальше уходили от сумрачного света в непроглядную тьму, откуда для меня не было выхода. Смрад усилился, как и хватка на моей руке, а потом я закричала. Кажется, я каким-то образом забилась в угол, поскальзываясь на отчего-то мокрых каменных плитах, стараясь отползти подальше от того, кто, — а в том я была уверена, — желал моей смерти. — Теперь я знаю, что ты здесь. И я найду тебя… скоро… Тогда я очнулась, но на смену кошмара во сне пришел кошмар наяву. Я все еще сопротивлялась той информации, что получила от матери и Валериуса, считая все это неким издевательским представлением, однако чем дольше я находилась в этом месте, тем больше я сомневалась в своей правоте. На дворе стояла снова ночь, а значит все семейство должно было быть внизу. Я более чем не горела желанием встречаться с кем-то из мужчин особняка, с Валериусом в частности, особенно после того случая с волками, но пробирающий тело странный озноб, вскоре взял свое, и я решила добраться до бани и там как следует согреться, подозревая, что умудрилась простудиться, пока отсиживалась в лесу с волками. Миновать оживленно готовящееся к, видимо, пирушке общество можно было через второй этаж, спустившись вниз по дальней лестнице в сад и завернув в боковую пристройку, что я и собиралась сделать. Едва притронувшись к той еде, что мне оставили в комнате, я чувствовала жуткую слабость и меня тошнило. Снизу доносились уже знакомые мне голоса и зарождающиеся признаки безудержного веселья. Я слышала тосты от Валериуса, поздравлявшего мою мать с долгожданным обретением дочери, еще чьи-то долгие речи на одном из диалектов немецкого, который при всем желании я не разобрала бы да и не горела желанием, а потому никем не замеченная проскользнула в западное крыло дома, лестница в котором привела меня вниз, на веранду и внутренний дворик. Румыния всегда ассоциировалась у меня с горными кручами и лесными массивами, но там же я узрела невероятную красоту архитектуры и скульптуры. Мраморные статуи, подобно застывшим фигурам живых людей, были увиты вьюнком, что так удачно прикрывал интимные места, при этом не скрывая всего изваяния и позволяя насладиться безупречной работой неизвестного мне мастера. Там же был маленький фонтан, уложенные мозаикой тропинки, небольшие скамеечки из красного дерева и, самое главное достояние сада, увитая плющом небольшая беседка, вокруг которой был разбит прекрасный розарий. Я услышала чьи-то сдавленные стоны, доносящиеся оттуда, и, то ли из любопытства, то ли повинуясь какому-то внутреннему порыву, я подошла ближе и увидела то, что после преследовало меня во сне и наяву еще очень долгое время. На холодных гранитных плитах стояла на четвереньках совсем еще юная молодая девушка. У нее было почти серое, совершенно не здоровое по цвету лицо, на котором ярко выделялись накрашенные алой помадой пухлые губы. Она словно пребывала в состоянии эйфории, улыбаясь безумно довольной, пьяной улыбкой, которая совершенно не сочеталась с тем, насколько паршиво она выглядела. Из-за дурного освещения считай что всего двух фонарей, я не сразу поняла, кем был тот, что находился сзади нее, спрятав лицо в изгибе ее шеи, но потом девушка слегка задрала голову выше и я увидела кроваво-красные глаза на абсолютно нечеловеческом зверином лице. Это существо яростно сминало грудь девушки, царапая ее когтями, но та будто и не чувствовала боли, хотя даже в полумраке было видно, что лиф ее платья весь в крови. Я должна была убежать, должна была скрыться, но я так и стояла там, пригвожденная к месту этим чудовищным взором и той картиной, что разворачивалась передо мной. Это создание, которое было кем угодно, но не человеком, вгрызалось в шею несчастной, ненасытно утоляя чудовищную жажду, двигаясь теперь в ней словно нарочито медленно, упиваясь процессом и моей реакцией. Я увидела, как с ее шеи стекает кровь, ровно за мгновение до того, как чудовище вонзило клыки еще глубже и резко рвануло в сторону, вырвав целый кусок плоти. Наверное, я закричала, уже точно не могу вспомнить, ибо следующее, что всплывает в моей памяти это лестница, по которой я мчусь наверх и то, как на меня сверху наваливается чье-то тело, прижимая всем весом к старому пыльному ковру. Я чувствую запах шерсти, мерзкое зловоние из клыкастого рта, и прикосновение острых когтей к моему телу. Они скользят вдоль спины, то выше, то ниже, а удушающий смрад опаляет мне щеки и шею… Кажется, я тогда закричала, да так сильно, что звенело в собственных ушах, но на существо это должного эффекта не произвело. По моей шее успел пройтись мокрый широкий язык, оставив грязные кровавые полосы на коже, и кто знает, что еще оно сделало, если бы не пронзительный визг, точно ультразвук, спугнувший проклятую тварь. Кому принадлежал этот визг я так и не поняла, но стоило существу скрыться во внутреннем дворе, как я тотчас оказалась в объятиях матери, загородившей меня собой ото всех, даже Валериуса. — Что случилось? — Недовольно пробасил он, зверино оскалившись и принюхиваясь, подобно псу, взявшему след на охоте. — Я же просила тебя сегодня не выходить из комнаты… — Мама еще что-то шептала мне на ухо, сбивчиво и на странной смеси русского с немецким, крепко сжимая в объятиях, в которых я вмиг почувствовала себя спокойнее и будто бы в безопасности. — Почему ты не слушаешься меня? — Надо вернуться в зал. — Валериус протягивает моей матери руку, но та ее грубо отвергает, что-то резко шепнув ему прямо в лицо, отчего тот сразу багровеет, но все же уходит один. Мы остаемся одни и тогда я позволяю себе наконец дать волю слезам, чувствуя себя впервые за долгое время защищенной в стальных и таких холодных объятиях моей матери».       — Я всегда была с тобой. Я никогда тебя не бросала. Помнишь, мой малыш, как-то в детстве ты провалилась в прорубь и никого рядом не оказалось, кто мог бы спасти тебя? Это была я, кто вытащил тебя из воды. Почти захлебнувшуюся, оледеневшую от морозной воды. Потом у тебя была температура, помнишь? Это была я, кто тогда лежал рядом с тобой зимней ночью, принимая всю болезнь в себя. Я всегда находилась с тобой незримо, следила за тобой, моя кроха, оберегала от этих грубых мальчишек, которые дразнили тебя в детстве и обижали. Я каждого из них обидела по-своему, хотя их кровь была такая же гадкая, как и они сами. Марианна лежала рядом с дочерью на широком ложе, прижимая своего ребенка к груди так крепко, как давно мечтала. Она уже не скрывала своего истинного облика, своих острых клыков и нетопыриных черт лица, еще не до конца трансформировавшись в ту пугающую сущность, что заставляла кровь холодеть в жилах, но и не являясь более той запуганной женщиной, которая некогда жила в деревне и работала не покладая рук, дабы помочь семье встать на ноги. — Я стала той, кто может управлять ветрами и дикими зверями. Теперь я могу бежать в ночной тьме, наравне с волками, будучи хозяйкой леса и его частью. Но даже эта сила не дает мне возможности по-настоящему защитить тебя, жизнь моя, поэтому я со временем перестала навещать тебя, решив, что не зная правды, ты будешь в большей безопасности, нежели со мной, обреченная на такой же вечный голод и неутолимую жажду, которая порой настигает каждого из нас, даже тех, у кого выдержка сильнее моей собственной. — Защитить от чего, мама? Марианна сильнее прижала к себе дочь, слыша, как вдалеке послышался одинокий волчий вой и чей-то пронзительный, полный ужаса крик. — От всего этого. От жизни в тени, от проклятья, что наложило на тебя рождение в Кровавую Луну. Тебе нужно знать, тогда ты поймешь, но для этого выслушай меня до конца. Когда-то давно было предсказано, что эра вампиров подойдет к концу и самый сильный из них падет, сраженный, но не поверженный, и тогда явится носитель чистой крови. Тот, кто будет рожден в Кровавую Луну и будет благословлен ее силой и светом, а его кровь сможет пробудить Великого от вечного сна. — Значит моя кровь нужна вампирам? — Да. Мы чувствуем кровь подобно собаке, что взяла след на охоте, и уже давно по всему миру кланы ищут того, кто несет в себе это благословение Луны. Ты многого не знаешь, мой малыш, многого не видишь. Жизнь ослепляет своими красками и в эти дни мало кто уже поверит, что найденная в переулке мертвая проститутка — жертва вампира, ведь люди стали менее суеверны даже в деревнях и селах. Яна приподнялась на локте, уже без страха глядя в нечеловеческое лицо своей матери. — Но почему меня до сих пор никто не поймал? Марианна улыбнулась, пугающей звериной улыбкой, обнажив острые ряды зубов и обескровленные десна. Она давно не пила крови, давно не охотилась, но даже бурлящая в венах ее дочери молодая кровь не могла заставить ее поддаться инстинкту и вновь начать убивать. Яна аккуратно коснулась кончиками пальцев серой кожи лица ее матери, вновь ощутив как холодна ее плоть, и как этот холод буквально проползает в ее собственное существо, пробирая до костей. — Одним удалось выследить. Давно, по человеческим меркам. Но я избавилась от них, хотя и не без следа. — Тебя наказали? — Валериус занимает высокое положение в иерархии клана, солнышко. Поэтому, пока ты здесь, в нашем особняке, ты в безопасности. Яна села на кровати, подогнув ноги под себя, и ее взгляд устремился в открытое окно, через которое в комнату проникал яркий и такой чистый лунный свет. — Но ведь они узнают, что я здесь. — Да. И тогда мы дадим им бой. Я не позволю им даже коснуться тебя, обещаю тебе. — Марианна положила холодную руку на колено дочери и крепко ее сжала. — Поэтому я рада, что ты приехала сюда, моя малышка. Я сумею тебя защитить, чтобы там не думал Валериус. А пока, — она встала с кровати и направилась к окну, захлопнув его резко и с силой, а после зашторила тяжелыми портьерами, — напиши письмо бабушке и деду. Они волнуются, я знаю. Только не говори ничего про меня… — Почему? — Ты знаешь ответ. Когда придет время, я сама к ним приду. Поверь, скоро мы будем все вместе, навеки, и я клянусь в том силой своей любви к тебе. А теперь пиши. Бумага и ручка в столе. И, я прошу тебя, никому не открывай. В особенности Вуку. Я не доверяю ему, и ты не верь. Марианна ушла, захлопнув за собой дверь. Она осторожно надкусила свое запястье и черной густой кровью начертила на дубовой поверхности знак. Она защитит свою семью, даже если от этого будет зависеть ее жизнь.

***

      Яна вышла из комнаты уже под утро, поскольку ее мать так и не явилась к ней за письмом, а в животе все явственнее урчало от голода. Она вложила в письмо всю свою любовь и силу, на которую была способна, весьма правдоподобно убеждая родных, что все хорошо и ей ничего не угрожает. Однако уверенность в последнем таяла с каждым новым откровением со стороны живущих в доме и с каждой секундой, проведенной в этой таинственной и пугающей стране. Она боялась спуститься, боялась идти туда, где не горели канделябры, хотя те мало могли заставить страхи исчезнуть, особенно после того, какое чудовище ей довелось повстречать накануне. Она все же заставила себя пойти в библиотеку, надеясь там встретить кого-нибудь и отдать ему письмо, но нутром чувствовала, что за ней кто-то наблюдает. Но то был не знакомый из детства ласкающий взор, а злой и алчущий, неотрывно наблюдающий за каждым ее шагом. — Кто здесь? Девушка не рассчитывала на ответ, но когда буквально из ниоткуда в дверном проеме выросла фигура Вука, ее сердце пропустило удар, а ноги словно стали ватными и приросли к полу. — Признаться, я удивлен твоей смелости. Выйти из покоев, столь любезно охраняемых твоей матушкой сюда, где каждый может насладиться твоим телом и кровью… Яна стояла, широко разинув рот и не спуская взора с лица Вука. Перед ней стоял мужчина средних лет, молодой и такой жгуче красивый, один только взгляд которого мог заставить исполнить любое его желание. У него была темная аккуратная щетина и густые волосы, стриженные коротко на современный манер, и Яна невольно залюбовалась на это гипнотизирующее ее существо, в котором чувствовалась стать, уверенность и невероятная сила. — Ты так вкусно пахнешь. — Вук приблизился к девушке, уже более не таясь под маской отстраненности и высокомерия. — К моему прискорбию, я более не смею оказаться рядом с тобой так близко, как я желаю, если, конечно, ты сама не жаждешь того же, от чего сгораю я. Яна почувствовала, как холодные когтистые руки сомкнулись у нее на талии, а губ почти коснулись чужие, мертвецки-холодные и неестественно красные. — Пошли со мной. Твоя кровь придаст мне сил, — вампир провел по ее нижней губе языком и аккуратно вобрал ее в рот, почти царапая острыми клыками, — я смогу тебя защитить. Внутри словно все переворачивалось от противоречивых чувств. Загипнотизированная часть разума так и стремилась оказаться во власти этих сильных рук и красивых глаз, но здравый смысл подсказывал, что продолжение общения приведет если не к могиле, то к состоянию, возврата из которого уже не будет. И тогда Яна нащупывает в кармане джинс маленькую турбо зажигалку. Яркое пламя, вспыхнувшее у глаз мужчины, на мгновение ослепило его и заставило отпрянуть, чем и воспользовалась Яна. Ноги сами понесли ее по направлению к спальне и она буквально ввалилась в нее, громко захлопнув на собой дверь. Она не знала, по какой причине Вук не последовал за ней, отказавшись от преследования, но теперь девушка знала, что только в своей уютной темнице она находится действительно в безопасности.

***

      «Было страшно. Смертельно страшно. Уже тогда, еще до раскрытия планов тех, кто жаждал возродить древнего вампира при помощи моей крови, я поняла, что моя жизнь под угрозой и отнюдь не из-за чьего-то желания испить крови. В замке мне некому было довериться, каждый замышлял что-то дурное, и лишь моя мать являлась последним оплотом надежды на спасение, таявшего с каждой секундой. Но я не могла полностью положиться на ее силу и не желала, чтобы она пострадала. Обострившиеся приступы и странные сны мучили меня с каждым днем все больше и больше, а та клетка, в которую я столь по-идиотски угодила, давила на нервы и загоняла в угол. Я ждала, пока мама принесет мне еду, также ходила под ее присмотром в баню, и хотя никто на меня более не нападал, а, если откровенно, просто игнорировал; я боялась сильнее обычного, особенно, когда увидела кровавые знаки не только на двери в комнату из коридора, но и на ведущей на балкон. Мама сказала, что у нее есть план, как вывезти меня из замка в небольшое поместье в Карпатах, где меня не смогут отыскать, но для его осуществления ей придется подкупить некоторых цыган, преданно служащих не только их с Валериусом дому, но и всему клану. Валериусу я не доверяла, но остальных вампиров боялась еще больше, а потому выбора не имела и потому была вынуждена просто довериться родительнице, хотя ее план казался мне опасным и абсурдным. Более того, она сама могла пострадать, пострадать по моей вине, а этого допустить я не могла. Слушая ее рассказы про стригоев и древних бессмертных, которые намеревались принести меня в жертву некогда великому, но павшему воеводе, я раз за разом все больше убеждалась в неправоте Андрея, некогда столь категорично отзывавшегося о моем решении ехать в Румынию искать мать. Они нашли бы меня рано или поздно, и тогда все члены моей семьи оказались бы в опасности. Кроме того, неизвестно, как пострадала бы моя мать за отказ меня выдать. Я видела боль в ее глазах, любовь и бешеную, звериную готовность защитить меня от всех опасностей, а то, как на ней сказались эти несколько дней, проведенных в приведении плана по моему спасению в действие, не могло не заставить меня попытаться предпринять что-то самой. Слуги из числа цыган работали усердно, а при свете дня я могла попытаться пробраться во внутренний двор, где содержались большие контейнеры с землей. Отчего бы не попытаться нам затаиться в этих длинных, похожих на гробы ящиках, и не покинуть эту страну вместе с тем грузом, что возился по всей Европе другим вампирам? Сбежать по пути и самим достигнуть России… С учетом силы моей матери, то было бы легко и просто. Но все оказалось сложнее, чем я думала, и в тот день, когда я как раз собиралась сообщить маме о своем плане, произошло то, чего я так боялась и что никак не могла предотворатить».       Яна читала одну из книг, что принесла ей мать, дабы девушка могла хотя бы как-то скрасить досуг. Там говорилось не только о стригоях и всякого рода вампирах тамошних мест, но и таинственной нежити, некогда бывшей своего рода элитой; они таились в пещере, куда не ступал ни один смертный, возлегали под соляными сталактитами, своего рода мумифицированные на неопределенный срок, и то были самые древние из вампиров, ожидающие своего часа для воскрешения. Книга, разумеется, преподносила все это как предрассудки людей и глупые легенды, но Яна знала, насколько правдивы эти предания, а потому пыталась найти способ, как избавиться от тех, кто вскоре должен был прийти по ее душу. Смеркалось, холодный ветер проникал в комнату через щели в окнах. Девушка поначалу не обращает внимания на странные звуки со стороны балкона, полагая, что то лишь ее расшатавшееся воображение, однако когда раздается отчетливый стук в дверь, то почти подпрыгивает на месте, с трудом сдержав рвущийся наружу вскрик. Понимая, что только одна Марианна могла спокойно войти без приглашения, и лишь ее не сдерживали знаки, начертанные ее же кровью, Яна тотчас хватается за свой ножик, готовая в любой момент пустить его в ход. — Открывай, красавица. Надо поговорить. Голос Алексея. Такой довольный и такой ласкающий. Яна помнила завет матери не смотреть вампирам в глаза, дабы не попасть под их удивительный и ничем не объяснимый гипноз, но голосу сопротивляться не было сил. Почти. — Пошел к черту отсюда! — Кричит девушка, судорожно сжимая ножик в руке. — Убирайся! — Как ты осмелела. — Ироничным тоном подмечает Алексей. — Думаешь та глупость, которой занимается твоя мать, сможет спасти тебя от древних? Кстати, не желаешь ли ты присоединиться к Марианне за ужином? Она уже давно сидит внизу и ждет тебя. — Врешь. — Едва ли. Насколько я знаю, вы успели наладить контакт. Так неужели тебе совсем не жалко бедную мамочку, которая столь отчаянно пытается спасти свою идиотку-дочурку? Ты ведь знаешь, что вампирам также бывает больно? Очень больно. Яна резко открывает дверь и почти сразу же сталкивается взглядом с Алексеем. Самодовольный, уверенный, властный. Но было что-то еще за этой маской ощущения собственного господства, и девушка решает проверить, делая шаг назад, будто бы давая незванному гостю пройти, а сама при этом держит нож наготове, почти замахнувшись. — Ну, что же ты? Заходи. Алексей улыбается резкой, злобной улыбкой, а его глаза постепенно наливаются черным, как сама кровь, текущая в его венах. — Играться вздумала? Что же, я тебе это припомню. Убери нож, сучка, и выходи. Пока я еще предлагаю по-хорошему. И пока твоя мать все еще жива. Все манеры и благородство Алексея, которое он столь щедро демонстрировал при первой встрече, таяли на глазах, как и его человеческая маска, за которой таился ужасный, кровожадный зверь. Он ждет из последних сил, теряя терпение, но девушка не двигается с места, не веря словам вампира, пока не слышит снизу дикий, полный отчаяния крик. — Яна, не слушай его! Она не слышит звон пощечины, раздавшейся после этих слов, не понимает голосов, доносящихся будто через толщу воды. Девушка чувствует, как приступ вновь накатывает на нее, и нож уже скользит в потных ладонях, но что-то словно придает ей сил, не позволяет вновь забиться в угол и поддаться панике, и она резко срывается с места, издав странный, похожий на рычание звук, сбивая Алексея с ног и вонзая ему в глаз единственное оружие, которое у нее было. Она бьет его раз за разом, пока он не отталкивает ее со всей мощью ему присущей, отбросив к стене, а сам корчится от боли, прижимая ладони к изуродованному лицу, из глубоких ран на которых сочилась почти черная, холодная кровь. — Сука! Яна поднимается на ноги и бежит вниз, почти столкнувшись нос к носу с теми двумя прихвостнями Алексея, что провожали ее тогда вместе с Вуком в поместье Валериуса, но против них уже не может выступить ни секунды. Схватив ее за волосы и со всей дури отвесив оплеуху, один из них перекидывает девушку через плечо и несет в зал для гостей. Настало время свершиться предначертанному.