Я не буду с тобой спать

Чернота внутри Билли не была сплошной – она отливала зеленым. Но не тем радостно-зеленым, свеже-зеленым, бодро-зеленым, какими бывают первая весенняя листва или калифорнийские морские волны. А гнилостно-зеленым, болезненно-зеленым. Это была чернота с нотками распада и разложения. Чернота, над которой роились мухи. Чернота, которая засасывала тебя в свой омут так медленно и неумолимо, что, когда ты понимал, что тонешь и начинал кричать, она маслянисто и горько заливалась тебе в глотку, заглушая мольбы о спасении. В этой черноте водилось разное. Она мелкими жучками скользила под кожей, она грязью забивалась в уши и пылью запорашивала глаза. Она хватала за ноги, оставляя на них резаные раны, она хлестала по лицу, выкручивала суставы и ломала кости. Она кричала и шептала, вопила и умалчивала на разные лады: «Билли, Билли, Билли…». – Билли! Она была тошнотворно-липкой. Она заливалась в легкие вместо воздуха. Она оглушала, словно ты враз оказывался под ее толщей, и режущий бритвой миг, в который ты осознавал, что не сможешь выплыть, в этой черноте длился вечность. Чернота была болью. Она была обидными звонкими пощечинами от отца и подбитым в драке глазом. Она была прижженной сигаретой кожей и обваренными в кипятке руками. Она была сломанными ребрами и пробитыми легкими. Она бурлила кровью во рту, мешая дышать. – Билли, дыши. Она цепко хватала за глотку, заставляя хрипеть. Глаза слезились, мозгу не хватало кислорода, пульс занимался как бешеный, но ты не мог даже подумать о том, чтобы пошевелиться и сбросить ее удушающие пальцы. Чернота была страхом. Животным ужасом. Липким потом. Холодом внизу живота. Помутневшим сознанием. Остановившимся сердцем. – Билли, слушай мой голос. Вдох. Она была стаей голодных собак в темном переулке. Она была направленным на тебя дулом пистолета. Она была кровью, растекающейся под ногами. Она была взглядом отца. Каждый раз – она была его взглядом. – Повторяй за мной. Выдох. И снова… Чернота была беспомощностью, была обреченностью, была одиночеством. Она была безысходностью, была тем местом, откуда не выбраться. Она напоминала о том, насколько ты жалок, мал и слаб. О том, что ты не способен защититься, убежать, дать отпор. – Слышишь меня? Ты в безопасности. Давай же, смотри на меня. Ты дома. У себя в комнате. Смотри. Ты узнаешь меня? Узнаешь вещи вокруг? Билли! Она была слезами обиды и криком злости. Она была сорванным голосом и опухшими веками. Она была отчаянным вопросом: «Ну что я тебе такого сделал?!». Она была равнодушным молчанием в ответ на этот вопрос. Чернота не была словом. Она не была звуком. Она была тишиной. – Ты меня слышишь? Не задерживай дыхание. Ты можешь дышать. Все в порядке. Все под контролем. Чернота была одиночеством. Она была осознанием того, что никто не придет на помощь. Никто не спасет. Она была кристально ясной уверенностью в том, что ты с ней один на один. – Билли, я с тобой. Смотри на меня. Дыши со мной. Вот так. Глубоко. Молодец. Чернота не была ненавистью – ненависть жгла огнем. Чернота не была злобой – злоба щипала кислотой. Чернота не была презрением – презрение гадко липло как жидкая грязь. Чернота была разочарованием. А разочарование было ледяным. – Ох, я очень рискую, конечно. Но можно я возьму тебя за руку? Вот так, не бойся. Да ты весь ледяной! Чувствуешь – моя ладонь горячая. Ты чувствуешь это? Чернота была... Уже не такой черной. – Ты у себя дома. В своей комнате. На своей кровати. Посмотри, вокруг тебя твои вещи. Это все – реальное, это все – настоящее. Чернота становилась серой. Чернота становилась теплой. – Ты больше не там, Билли. Ты здесь. Здесь и сейчас ты в безопасности. Здесь и сейчас ты можешь дышать. Здесь и сейчас ты жив. Черными были волосы, спадающие Харрингтону на лоб. Черными от расширившихся зрачков были его испуганные глаза. Черным был его школьный блейзер. Стив был здесь. И Билли был здесь. Чернота отступила. Стив сидел перед ним на полу между его разведенных коленей. И это не могло не быть поводом для фразочки из разряда: «Детка, мне нравится эта поза». Билли очень хотел сказать нечто подобное, но закашлялся, подавившись вздохом. Видимо, взгляд Харгроува стал более осмысленным, потому что Стив облегченно выдохнул: – Блять, Билли. Ты до усрачки меня напугал. И опять вместо шутки только хриплый вдох. Это начинало раздражать. Как и то, что Харрингтон все еще держал его за руки. Пришлось собрать последние силы, чтобы скинуть ладони парня со своих – не стоило вообще касаться его первым. Но, ладно, это помогло, так что на сей раз Билли простит Стиву такую дерзость. – Тебе получше? Господи, скажи, что тебе лучше? Ему было очень хреново. Но не настолько, чтобы не прохрипеть: – Иди нахуй с заботой своей. В этот раз Билли закашлялся после того, как сказал желаемое. Харрингтон хмыкнул ничуть не обиженно: – Н-да, тебе определенно лучше, – а после встал, явно намереваясь куда-то пойти. – Только попробуй дать по съебам, – пригрозил ему Билли. Не то чтобы он сейчас действительно мог что-то сделать, оскорбившись, но он уж точно мог запомнить и сделать что-нибудь после. – Не собираюсь я уходить, – успокоил его Стив. – Окно приоткрыть хотел. Ты не против? Против открытого окна Билли ничего не имел. Снаружи потянуло холодом и запахом табака, и Харгроув вдруг четко осознал, чего ему все это время не хватало в жизни. – Есть курить? – Есть, но… – Стив упер руки в бока. И этот жест ненавидели, наверное, буквально все, кто был с ним знаком. – Тебе нельзя. – Ты что же, мать его, врач? – Тебе и так плохо, Билли. Какие сигареты? – Твои, – пояснил Харгроув для особо одаренных. – Хоть я и ненавижу этот сраный Pall Mall. – Может, тогда… – принялся было Харрингтон вновь за свое, но Билли оборвал его резким: – Просто дай мне чертову сигарету! – Ладно, хер с тобой, – Стив похлопал себя по карманам и кинул на колени Билли пачку и зажигалку. – Справишься? – Не сомневайся, – процедил Харгроув, зажимая между губами долгожданную сигарету и щелкая зажигалкой. Руки тряслись безбожно, но он надеялся, что Стиву этого не было видно. Харрингтон забрал свою пачку обратно прямо с его колен. Надо же, даже не вздрогнул при этом. Выбил сигарету и себе, щелкнул своей пижонской Zippo, однако голубой огонек тут же потух. – Кажется, бензин кончился, – Стив прокрутил колечко еще несколько раз, но искры не было. – Вовремя, – он раздраженно вынул сигарету изо рта и беспомощно огляделся. – У тебя же тоже должна быть. – Да, но понятия не имею где, – Билли затянулся, закашлялся, но все равно упрямо втянул в легкие сигаретный дым. Жить сразу стало легче. – Прикури от моей. «Что ж, принцесса, для этого тебе придется наклониться прямо к моему лицу», – не без ехидства подумал Харгроув, видя как Стив мнется и обдумывает это предложение. А еще через одну затяжку Харрингтон уже нагнулся к нему, касаясь его сигареты кончиком своей и без всякого стеснения глядя прямо в глаза. Да, такой Стив Билли очень нравился. – Ты дрожишь, – Харрингтон испортил прекрасное мгновение этим замечанием. Как назло, после сказанного Билли и сам заметил, что ему холодно. – Ну и похуй. – Закрыть окно? – с какой-то стати Стив решил, что теперь может когда ему вздумается лапать Билли, и коснулся его плеча. – Руки убрал, – рыкнул Харгроув отчетливо. Ему гораздо больше нравилось, когда Стив стоял перед ним на коленях, чем когда заботливо смотрел сверху вниз. Еще затяжка. Нет, Билли действительно здорово трясло. С сигаретным дымом, выдыхаемым из легких, кажется, его покидал и весь адреналин, оставляя после себя лишь слабость. Ему определенно нужно было лечь. Затушив сигарету о заботливо (опять эта забота!) подставленную Стивом пепельницу, Билли потребовал: – Отвернись. – Я мог бы помочь тебе, если хочешь. – Я хочу, чтобы ты отвернулся! Харрингтон послушно встал к кровати спиной. Да, все же задница у него была зачетная. Это Билли не преминул бы отметить, даже находясь на смертном одре. Впрочем, по ощущениям он был где-то к нему очень близок. Стараясь дышать ровно, чтобы Стив не понял, как ему тяжело, Билли повернулся – всего-то и надо было, что добраться до своей половины кровати. Маршрут длиной едва больше метра сейчас казался практически непреодолимым. – Эм, слушай. Я хотел бы извиниться, – пробормотал вдруг Харрингтон сбивчиво. Нет, ну нашел же время! Билли не удостоил его ответом. Нужно было просто перенести вес тела, перекатиться на живот, а потом на бок. Просто наскрести в себе последние силы, а потом лечь и не двигаться хоть до самого второго пришествия. – Я не думал, что так получится, если я тебя разбужу. Я не со зла, правда. – Угу, – это вырвалось с глубоким вздохом, что заставила Стива занервничать: – Как ты? Тебе точно не нужна помощь? – Отъебись, – Билли надеялся, что его тон отобьет у Харрингтона всяческую охоту предлагать ему помощь и впредь. Еще немного. Все тело было мокрым, словно он пробежал марафон, и таким же усталым. Наконец, голова коснулась приятной прохлады подушки. На то, чтобы отдышаться, у него ушло не меньше минуты. – Я могу поворачиваться? Харрингтон выждал две, прежде чем задать вопрос. – Можешь даже раздеться. Ради стриптиза от Стива он даже голову приподнял, но, увы, тот был не слишком хорош в этом искусстве. Наспех скинул блейзер, футболку. Помявшись, все же соизволил стянуть с себя штаны. – Почему ты все время в майке? Ладно, сил больше не было. Дай бог, это был его не последний стриптиз. – Потому что холодно. – Харрингтон говорил тоном, каким объясняют очевидные вещи. – Если я замерзну, будут видны соски, а мне это не нравится. Он еще немного помялся прежде чем, наконец, соизволил опуститься на свою половину кровати на таком целомудренном расстоянии, что даже монашки подняли бы его на смех. – Боишься, что на твои соски девки бросаться будут? – При чем тут это? – Стив повел плечом. – Не всем же просто круглый год с голым торсом ходить. О, да это был неприкрытый флирт! – Признай, тебе это нравится, – Билли посмеивался, произнося это. Жаль, перед тем как лечь, Стив выключил свет, а то бы он очень хотел увидеть сейчас выражение его лица. – Что нравится? – Мой голый торс. – Ну уж нет! – Харрингтон совсем неправдоподобно фыркнул. – С чего бы? – Да-а-а-а, детка, – Харгроув протянул это медленно, почти чувствуя, как Стив от этого тона вздрогнул. – Запал на мои соски, значит? – Не беси меня, Харгроув, – это прозвучало смущенно. – А иначе что? Стив так и не ответил. Билли думал, что расположись он по горизонтали, как тут же уснет, но не тут-то было. Он даже закрыть глаза заставить себя не мог. Он не хотел возвращения черноты, не хотел повторения кошмара, но знал, что долго не продержится. Нет, дважды за одну ночь он этого просто не вынесет. – Спишь? – поинтересовался Харрингтон шепотом спустя еще пару минут. Хотелось ответить что-нибудь колкое, но усталость давала о себе знать неповоротливым языком и мыслями, и хватило только на: – Нет. Он знал, что Стив скажет следующим. – Я могу как-то помочь? Нет, он точно когда-нибудь вновь схлопочет по хорошенькой мордашке за этот вопрос. – Обними меня. Желание было спонтанным. К счастью, Билли привык моментально себе потакать. – Что? – Что слышал. Он не был уверен, что Харрингтон выполнит эту просьбу – может, это было слишком даже для его безудержного желания помогать, но в следующий миг рука Стива, к которому Билли лежал спиной, оказалась на его бедре. Еще через пару мгновений Стив даже соизволил придвинуться поближе. – Так пойдет? Так было идеально.