Прожектор

      Шум приезжающих электричек и гудок парового свистка ознаменовали конец рабочего дня в обычное время. Вытирая щеки от копоти угольных печей, рабочие гасили свет и оставляли станки. Все спешат поскорее снять фартук и обменяться взаимными аплодисментами. «Очередной рабочий день завершен успешно, товарищи!» — раздаётся в громкоговорителе бодрый женский голос, булькающий временами из-за искажения рупора. Люди бодро вторят ему и пожимают друг другу руки. Павловский выползает из-под станка и вдохновлëнно улыбается, протирая лицо мозолистой ладонью. Душу охватывает прилив необычно горячего и гордого чувства, поддерживаемого коллективными поздравлениями. Михаил с жаром пожимает случайному рабочему руку. Тот улыбается и по-товарищески хлопает Павловского по плечу, будто они давние знакомые. Но, кажется, тот даже не из их цеха, и выглядит так серьёзно, будто все его обязанности не заканчиваются ведением приблизительного подсчета гаек на станке.       Миша расправляет плечи. Был он высоким и худым, сильным и тонким на вид, розовощеким и бледным, гладковыбритым и растрëпанным. Ему было всего тридцать четыре года, но мимические морщины под его глазами медленно расползались на щеки, углубляясь и западая грязью. Носил он одну шинель на всю жизнь. Еще отцовская — та, что грела в давнем детстве, — сейчас сидит на плечах, как влитая. Пусть даже если она давно прохудилась от носки, повидала пули мировой войны, она все так же греет по пути домой со смены. Мужчина ловко захлопывает крышку печи, сбивает в ней давление и направляется следом за толпой работяг, к выходу. После двенадцатичасовой смены у литейной печи хотелось одного — выйти из жара, распахнуть рубаху и с жадностью вдохнуть ледяного январского воздуха. На самом деле, уже неделю мороз стоял страшный: в воздухе повис тяжелый ледяной туман, оседающий влагой на шарфе и вороте ватника. И вот такой порыв мог привести только к нежелательному воспалению легких.       На перроне толпятся. Мало кто болтает — редкий человек хочет морозить губы пустой болтовнёй. Все, как воробьи, нахохлились и прыгают, дабы удержать и без того тощее количество тепла под шкуркой. Женщины курили у столба, поджимая ноги одну за другую, мужчины поглядывали на часы и тихо бурчали в вороты своих фуфаек. Нужная электричка лениво подползает к своей остановке, приветливо освещая синевато-зелёную площадь перрона. Люди толпятся на входе, пихают проездные билеты контролеру за шиворот и усаживаются на промёрзлых лавках битком.       Михаил присел, найдя себе место в самом конце, и стащил с седеющей головы не греющую кепку со странными ушами. Его тут же прижимает, усевшаяся рядом не худая женщина, ничуть не отличающаяся от многих столичных… Всё это могло бы раздражать. Но что запах дешевых сигарет от всех подряд, что легкий бубнёж мужиков за спиной, что надоедливая женщина сбоку, решившая завести разговор с какой-то подругой, — всё это не казалось Павловскому раздражающим. Кажется, эти звуки постоянной муравьиной мельтешащей жизни заставляли его ощущать состояние полного покоя и некой постоянной сонливости.       Металлург прислоняется виском к холодной раме окна и прикрывает глаза. Работа сегодня удалась на славу. Как, впрочем, и всегда. Не было ни единого дня, когда он сам работал хуже, чем в предыдущий день. Никто не захотел бы быть осмеянным на доске тунеядцев. Совсем скоро они перевыполнят план за год, получат хорошую премию. Возможно, товарищ начальник пришлет благодарственную телеграмму из столицы. Её поставят на полочку, и весь следующий год будут гордиться. Эта мысль заставляет Павловского улыбнуться — гордость греется где-то в сердце.       Их металлургический завод стоит посреди крошечного городишки и по праву является его шумным вечно бьющимся сердцем и прокуренными лёгкими. На нём производят оружие и некие детали машиностроения для завода из соседнего города. Тот в свою очередь присылает бумагу и строительные материалы из дерева. Эта сделка длилась уже больше десяти лет и, кажется, обе стороны оставались довольны по сей день. Завод — важный орган организма города. Без его живого и постоянного биения весь город встанет, замрут люди, замрут те малые деньги, которые имеют хоть какой-то оборот. Город умрёт.       Кажется, Миша задремал, ведь разбудил его всеобщий гул. На улице чуть дальше вокзала уже зажгли прожектора. Они, как зоркие солнца в тысячу люмьен бродили по улицам, то ли освещая, то ли воровато подыскивая нарушителей вечернего порядка. Но до комендантского часа еще два часа, поэтому идти домой можно спокойно, обходя знакомым маршрутом узкие улочки, в которых зачастую пахло сыростью и бурым мхом. Жил Михаил Павловский в райончике для трудящихся завода, чей микроклимат состоял из узкого дворика, трех, стоящих вплотную, пятиэтажек, столовой на углу и одного ларька с сигаретами. Посреди двора, как пика радиосвязи, возвышался прожектор, вращающийся по кругу и освещающий райончик всполохами рыжеватого света. Этот прожектор проникал всюду. Даже через самые плотные шторы он пробивался, врываясь в крохотные тесные комнатки, не оставляя даже толики последнего ощущения уединённости. Но люди привыкли. Люди в принципе являются существами, которые если не адаптируются, то терпят то, что, как сказали «нужно».       Рабочий скрипит деревянными дверьми на входе и поднимается по крошащимся ступенькам на третий этаж. Родная квартирка встречает тишиной. Лишь соседи топали где-то снизу, перетаскивая что-то из угла в угол. С потолка свисает одинокая лампочка без плафона. Но сейчас совершенно нет смысла разглядывать немногочисленные предметы узенькой прихожей.       Миша скидывает шинель, снимает ботинки и шагает в ванную. Ледяная вода ободряет, мыло смывает с огрубевших щек с двухдневной щетиной грязь и гарь. Мужчина поднимает голову, украдкой глянув в зеркало, потирает руки полотенцем и снова выходит в коридор. Голод — важное чувство после работы. Это значит, что ты действительно трудился и можешь позволить себе отдохнуть за ужином.       Надев тапки, Павловский спускается в общую столовую. Здесь всегда пахло половыми тряпками и сладким компотом, разлитым в процессе готовки. Однако, меню здесь отменное. Сегодня как раз Михаил с удовольствием уплетал то, что здесь называли ужином: желейное, наверняка картофельное пюре с абсолютно мягкой, похожей на аптечную вату, рыбой. Запивая это всё водой с изюмом, металлург с одухотворенным от утоленного голода лицом, выдохнул. За соседними столами много народа: работяги зачастую возвращаются со смен в одно время, создавая толкучку в очереди. Потом садятся за узкие столики, похожие на школьные железные парты, и со смехом, хвастовством и болтовнёй уплетают ужин.       Однако, у Павловского втянуться в обсуждение производства утюгов из алюминия, а не из чугуна не выходит. Голова свешивается с подпирающей её руки в резком порыве заснуть. Мужчина спешно прощается с товарищами и, зевая, отправляется домой. Шаркая тапками по половицам, металлург зевает снова и тянется к выключателю. Укладывая голову на подушку, Миша буквально на секунду задумался о своем единственном выходном. Каким он будет? Женщины из отдела бумажек и общественной суеты звали его на танцы в Дом Культуры. Стушеваться и смутиться было не в характере Михаила. Так что за размышлениями о том, где в его квартирке запрятались танцевальные туфли, металлург провалился в негу спокойного сна.