Прожектор

Этой ночью Михаил не сомкнул глаз. Тревога постоянных размышлений снова схватила за шею, сковала грудь и ноги, зажала в кулаках пальцы. Мужчина вертелся с бока на бок, комкал одеяло, трепал подушку и слишком часто смотрел краем глаза в окно, на угол дома, ожидая, когда жёлтый прожектор вновь пройдётся по окнам. Он мало о чём думал, всё время отвлекаясь лишь на чувство собственного страха. Сложно судить его за это. Обычно, стоит только понять, что ты боишься самой неизвестности, как страх притупляется, уходит куда-то сам по себе. Кажется, что после этого освобождения совершать задуманное намного легче, но сегодня всё необычно выстраивалось наоборот: едва металлург возвращается к мысли о том, что сбежать из страны вполне реально, что это их выход, как сразу тело начинает бить нервная дрожь, собираясь каплями холодного пота между лопаток. Поворот на другой бок не помогает. Павловский уже начал мечтать о своеобразном ручном переключателе где-то на виске, чтобы как в лампочке подавать и перекрывать поток электричества. Щёлк — и поток мысли моментально прекращается, позволяя отдыхать по ночам.       Несмотря на назойливость, размышления всё же помогали. Да, пусть Павловский признал, что их случай ужасен и требует немедленных мер, но бросить всё совершенно нелегко. Особенно, если «всё» буквально настолько, что ты взаправду теряешь что имеешь и вынуждено забываешь всех, кто жал тебе руку каждый день. Не каждый десятый отважится на «бросить всё», тем более скромный металлург, у которого жизнь-конвейер — слишком затянувшаяся фраза «это на первое время». Ночные размышления это и есть уговоры самого себя на титаническое усилие. Мужчина считает, придумывает, оценивает то, насколько готов он собственноручно сломать и построить свою жизнь заново.       Неизменным пунктом являлось отношение к Тане. Всё, что касалось её в голове Павловского было определено лучшим разрядом. Мужчина испытывал ноющую и острую потребность увезти, защитить, заботиться о ней, лишь бы той не пришлось снова терпеть ранее пережитое. Павловский окончательно смёл из головы идею о поиске её родителей. На этот призрачный шанс у них уходило слишком много драгоценного времени. Павловский чувствовал, что уставал жить, скрывая Таню. Таня чувствовала, что ей тяжело жить в четырёх стенах и шкафу каждые полтора часа. Девочка однажды даже заплакала, стоя, опустив голову перед металлургом. Она тихо и жалобно лепетала губами о том, как ей бы хотелось выйти на улицу, а не сидеть под холодным окном. Плакала о том, что боится прожить в своём шкафу вечность. И все эти тихие искренние слёзы на плече металлурга заставляли его сердце сжиматься и скукоживаться от тоски. Таня и только Таня — главный стимул бежать. К призрачной надежде на счастье и спокойную жизнь. Павловский был дураком, если бы считал, что где-то, где их нет сейчас жизнь лучше. На деле, он знал, что побег — и есть одна большая проблема, после которой не кончится череда проблем поменьше. Но их жизнь сейчас ведёт в тупик, а времени всё меньше, терпение кончается и угасает совсем, превращая металлурга в параноика. Сегодняшний день — отправная точка к их новому будущему. Павловский почти убедил себя в том, что он готов.       «Работать в субботу придумали тунеядцы», — решил Павловский, вытряхивая уголь с подстилки уже третий раз за день. Работа в пятницу ощущалась тяжелее обычного, а мысли о рабочей субботе удивительно сильно портили настроение. Тело тоже реагировало на, казалось бы, рутинный труд ярче: тянуло руки и спину, от жара кружилась голова, из-за копоти приходилось давиться кашлем, поднимать голову вверх и стягивать с губ грязную повязку. Вроде бы ничего и не изменилось в привычном распорядке дня, но Миша с удивлением обнаружил, что даже родной молот ослабел в руках и вовсе свалился на пол.       Он сел, вытер лоб, отдышался, поднял голову и осмотрелся. Павловский шире обычного раскрыл глаза, будто впервые видит окружение. Люди носятся из стороны в сторону, с жаром движутся за станками, покрикивают соседям, звенят инструментами, но при этом все, казалось бы, живые люди вокруг терпят то же самое, что и он, только с меньшим вниманием. Один обжёг предплечье, другой оторвался от печи с шумным от жара дыханием, третий стирает со лба пятый пот. Металлург даже заметил молодого Лёшку. Тот, стоя и улыбаясь, тут же сгибался пополам от кашля, а потом выравнивался, будто ничего и не произошло, и продолжал работу. Неужели, и Миша так оглушительно сотрясает лёгкими на пол цеха? Мужчина, не сводя глаз с парнишки в комбинезоне, высунул пачку сигарет из кармана и неглядя бросил её в ближайшую печь.       Сложно было принять и то, что вся его работа по итогам наблюдений выходила в замкнутый круг: печь-станок-печь-молоток-печь. К этому Павловский пришёл, проведя недолгий осознанный подсчёт последних действий. Сидя всё так же в уголке, мужчина уткнулся в собственные руки, пересчитывая всё заново, почти на пальцах. Однако, пугал его вовсе не этот круг, а время. Изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год, каждую неделю и час — он делает одно и то же. А внимание на этот адский круг он обратил только сейчас. Почему не раньше? А потому что всё более чем устраивало неприхотливого до жизни мужчину. Он искренне любил своё дело и ценил возможность, которая привела его сюда. Раньше не было повода поднимать голову, осматриваться, наблюдать и считать. Принятая, как должное, работа была единственной занятостью и приятным из пропаганды обязательством. Сейчас появилось исключительное — Таня — те самые новые обстоятельства, показавшие, что в жизни есть что-то важнее навязанной тяжелейшей работы.       Миша ощутил вокруг неприятную липкую грязь, запах пота, звон в ушах из-за постоянного шума. Плечи нервно передёрнуло. Металлург ощутил медленный прилив тошноты в горле несмотря на то, что с утра не держал во рту ни крошки. Прижав руку к губам, он поспешил выйти из цеха в ближайшую дверь, наверняка привлекая излишним шумом внимание коллег.       В переходах было прохладно: под потолком открыто окно.Павловский, ворвавшийся в спасительную прохладу, шумно втянул носом воздух, прокашлялся и прислонился разгорячённой спиной к холодной стене, наплевав на адекватную мысль о здоровье.             Тошнота отпустила, тремор нет. Впервые Павловский ощутил сильнейшее отвращение к работе, на которой провёл почти десяток лет. Казалось бы, бывший стахановец, пример для подражания, прилежный работяга сейчас стоит у стены, прячась от обязанностей, нарушая график и сдерживая желание уйти прямо сейчас. Мужчина прикрыл глаза, вздохнул поглубже и обнял свои плечи.       — Михаил Александрович! — Из той же двери спешно вышел Алексей. Он выглядел взволнованно без своей фирменной улыбки в тридцать два. — С вами всё хорошо? Вы убежали…       — Нормально, Лёш, нормально, — хрипло ответил металлург, излишне хмуро глянув на коллегу. Стоило крепче держать себя в руках.       — Да? — Парнишка растерялся. — Просто все заметили. Начальник даже глянул. С вами точно всё хорошо? — Парнишка прислонился к стене плечом рядом со старшим товарищем, складывая руки на груди. Такая обеспокоенность неприметным на первый взгляд сотрудником была личным отношением Лёши. Тот считал Михаила примером, кумиром и, сейчас имел редкую возможность заметить за своим учителем странное нетипичное поведение. Однако, Павловскому сейчас было вовсе не до разговоров о личном. Он держался, чтобы не быть до конца подозрительным.       — Начальство? Ух ёлки. — Миша нервным движением потёр своё лицо. — я, это… покурить вышел. Не в цехе же. — Он отстранился от стены, немного отвернулся и похлопал себя по карманам.       — Простите, но я сам видел, как вы пачку в огонь бросили, — тихо признался парнишка, слегка отведя взгляд. — Вам нехорошо?       — Лёш, ну чего ты пристал? — Павловский стал неожиданно резок. — Вышел я воздухом подышать, ничего такого ну!..       — Извините, товарищ Павловский. — Парнишка почувствовал себя виноватым, слегка сжав и подняв плечи. Он подумал, что чем-то задел наставника, а потому мечтал ретироваться.       — Устал я, вот что. — вздыхает старший металлург, проговаривая почти шёпотом. Его всё не отпускало скопившееся головокружение.       — Устали? — Алексей взглянул на Мишу так, если бы ребёнку в лоб сказали, что Деда Мороза не существует. Он потускнел в лице.       — Да, устал. Приятное осознание спустя чёртову кучу лет. — Старший задумчиво смотрел в одну точку, куда-то мимо товарища. Однако, последний резко изменился вы лице, встав напротив Михаила. По лицу парнишки пробежало волнение и напряжение.       — Никогда от вас такого не слышал. Вы же это так, дразнитесь, да, Михаил Александрович? — спросил он как бы с надеждой на то, что товарищ Павловский просто притворяется, для мотивации остальных трудящихся.       — Дурак ты, Лёшка. Дразниться правдой может только враг народа, а я тебе русским языком признался. — Мужчина наконец отнял взгляд от пола и ухмыльнулся уголком губ, собирая в складке морщины.       — А как же «Выполнить и перевыполнить»? И это ваше: «Запомни, Лёша, трудись и скоро за одним верстаком увидимся»? Это вы всё не всерьёз? — Младший сделал пару шагов назад от товарища, нервно и жалостно изгибая брови. От былого звонкого жизнерадостного тона ничего не осталось.       — Всерьёз. Но, помнится, миссия твоя в том, чтобы быть лучше? Вот, пожалуйста. Прекрасная возможность. Я устал, ты полон сил, дерзай. — Миша выпрямился и глянул на мальчишку так, если бы тот в действительности три минуты назад уличил его во лжи. Парнишка молчал, слегка отвернувшись. — Ничего, Лёш, скоро всё хорошо будет и с тобой, и без меня. — Он побоялся проболтаться и обидеть коллегу ещё больше. Парнишку похлопали по плечу, но тот махнул плечом, хмуро глянув на бывший объект подражания.       — Дурак вы, Михаил Александрович, и со мной, и без меня. — Руки крепче сомкнулись на груди, парнишка развернулся на каблуках и вернулся в цех. Кажется, юношеское обожание неожиданно сильно покачнулось. А вот Павловский окончательно понял, что теперь на работе его точно мало что держит.       Остаток дня был нервным. Павловский всё глядел и глядел на часы. Он закончил раньше, чем следовало, решив, что работа того не стоит. Мужчина просто делал вид, что занят чем-то мелким и кропотливым, а на деле лишь ждал свистка окончания рабочего дня.       Домой тянуло как обычно слишком сильно. Уже сидя в электричке и кутая замёрзший нос в ворот шинели, Миша решил позвать сегодня Машу. Им было что обсудить. А также металлург был уверен, что стоит поговорить с Таней. Он чувствовал, что предаст её, если не скажет о том, что предложенное Машей решение совсем скоро осуществится. И, конечно, металлург надеялся на то, что Таня не побоится идти с ним. Добравшись до дома, сразу после привычных тёплых объятий, Павловский набрал выученный номер. Мария никогда не была занята, если звонил Миша. Он бы посчитал это странным, если бы журналистка не успокоила его рассказом о том, как успевает всё до позднего вечера. И сейчас стоило ожидать её как обычно: после последнего вечернего прожектора.       Михаил отложил телефон и осторожно взял на руки улыбнувшуюся Таню. Он знал, что разговор этот обязателен, но совершенно не мог его начать так, чтобы тактично рассказать о том, что у него на уме. Он со скромной улыбкой разглядывал невинное детское личико, лепетавшее что-то о прошедшем дне. Девочка с растрёпанными светлыми волосами перебирала пальцами в воздухе, то и дело хлопая глазками и осматривая лицо Михаила. Тот всё молчал, скромно, но счастливо улыбался и просто наблюдал, как девочка с интересом болтает, изредка показывая руками. Тут Таня остановилась и, склонив голову вбок, задумчиво посмотрела на мужчину.       — Дядя Миша? Вы какой-то грустный.       — Грустный? — не понял вошедший в реальность Павловский. — Я не грустный, Тань, я задумчивый.       — А почему ты задумчивый? Разве что-нибудь нужно задумывать?       — Да, есть кое-что. — Мужчина вздохнул. Девочка посмотрела на того серьёзнее. — Тань, мне нужно признаться тебе кое в чём… Я не нашёл твою маму. Малышка смотрела на металлурга внимательно, задумчиво, потеряв улыбку. Она медленно слезла на пол, немного отходя от своего спасителя. Детские губы сжились, но она не плакала, нет. Павловский тихо выдохнул и присел на том же месте, где стоял. — Прости меня. Твоя мама далеко. Я искал, но, если бы продолжил, нас с тобой нашли бы. Понимаешь?       — Я ведь нужна тебе да? — тихо спросила Таня, обернувшись. Она смотрела слишком ровно и серьёзно для малышки, которой она являлась.       Павловский растерялся лишь от прямоты. Его лицо нежно и скромно улыбнулось. За всё то, пусть и короткое время, которое ребёнок провёл в его доме, они стали тем подобием семьи, которая когда-то была и у Тани, и у Миши. Малышка видела в старшем защиту, чувствовала осторожную ласку, когда мужчина с улыбкой принимал её в объятия после работы, и понимала заботу, если Павловский готовил что-то специально для неё. Таня была, наконец, счастлива, пусть её счастье пока номинально в пределах этой квартиры и объятий Миши.       — Конечно нужна. Я не могу заменить тебе маму, но могу помочь вырасти в безопасности. — Для Миши эта девочка стала ключом к открытию глаз на тот мир, который окружал его на протяжении многих лет. Он был благодарен ей и знал, что это взаимно. — Я полюбил тебя, Таня, так, если бы у меня была собственная дочь. Не побоишься ли ты остаться со мной?       Девочка, сделав несколько шагов, обняла мужчину за шею, утыкаясь крохотным личиком тому в плечо. Павловский вздохнул, услышав всхлипы. Он осторожно обнял малышку, прикрыв на момент глаза. Снова вернулось то странное тёплое ощущение в груди и сердце, которое было, наконец, распознано, как чувство семейного тепла. Михаил принял Таню, как свою семью и уже ни за что не захотел лишиться её.       — Папа… — Таня всхлипнула, потирая раскрасневшиеся щёки ладошками.       — М?       — Мы убежим? Ты об этом думал?       — Да, Тань, убежим, совсем скоро, обещаю тебе. — Мужчина слегка отстранился, вытирая детские щеки от слёз. — Дождёмся Машу, она нам поможет.       — Ты правда веришь ей?       — У меня нет больше никого, кому я могу верить для того, чтобы спасти тебя. — Павловский вздохнул. Действительно, не было никого другого, кому металлург мог доверить такую тяжёлую тайну. Он искренне начинал верить, что Маша была его самой удачной встречей за всю жизнь. Он хотел её увидеть как раз для того, чтобы просто сказать спасибо за всё.       Скоро в дверь постучали привычным тихим и скорым темпом. Уже зная, что можно войти, девушка оказалась в прихожей, всё оглядываясь. Маша выглядела обеспокоенно, ведь Павловский настоял прийти как можно скорее, тем самым успев напугать. Она, сняв с головы неброский платок, приласкала вышедшую Таню за щёки, взволнованно спрашивая всё ли хорошо. Михаил успокоил журналистку и усадил девушек в зале, заводя, наконец, нужный разговор.       — Мы бежим. Это решено.       — Бежите? Как скоро? — Маша подняла взгляд с восхищённого личика Тани на серьёзного металлурга. По её лицу медленно пробежало беспокойство и смешалось с задумчивостью.       — В ближайшие дни. Может в понедельник… Точно не думал, но план ведь один. Отсюда если пешком, то час ходьбы до вокзала. Спрятать Таню не так сложно, правда? — Он глянул на крохотную девочку, кивнувшую ему в ответ. — Поездом и там пешком вдоль деревни. Маша, я надеялся, что ваши люди уже давно знают, как границу-то пересечь?       — Да-да, точно. — Девушка немного отодвинулась от них и достала из кармашка небольшой листок и ручку — журналистская привычка носить эти предметы с собой была как кстати. Она схематично изобразила небольшой участок границы с единственным легальным выходом, который зачастую работал только для дипломатов и политиков. Мария продолжила чертить небольшой маршрут. Жаль они не имели карты, однако, представить линию границы было несложно, по крайней мере, Павловский был силён в географии своей страны, как любой истинный гражданин.       — Вот, Миш, смотри. — Она осторожно придвинулась и повела пальцем. — Вот здесь ваша станция, деревня… ага, вот, здесь свернёте, иначе вас могут легко увидеть пограничники. Дальше вот несколько километров и вплотную к стене. Там давняя брешь. Очень маленькая, потому никто заделывать и не стал. Не пропустите, мои хорошие.       — Это будет тяжело, — заметил металлург, — уйдём мы ночью, после комендантского часа. Надеюсь, не пропустим. Вернуться назад мы не сможем. — Мужчина погладил ребёнка, сидящего рядом, по голове. — Есть ещё какие-нибудь пути?       — Увы, их либо нет, либо их я не знаю. Если вы пойдёте дальше, вас могут поймать, а там сам понимаешь. Тем более, Миш, вас с той стороны может встретить наш человек. Может, Женя, может, Ваня. Они работают с нами, и помогут вам добраться до ближайшего города.       Михаил и Таня переглянулись. Девочка осторожно обняла крепкую большую ладонь, пытаясь поддержать, улыбнулась. Мужчина ласково глянул в ответ и уверено кивнул Маше.       — Так и поступим.       Остаток вечера сидели почти молча. Изредка лишь взрослые переговаривались о том, что ждёт их впереди. Таня дремала, прижавшись к плечу мужчины, пока тот тихонько шептал:       — Маша, прошу, бежим с нами.       —Не могу.       —Работа?       —Нет, Миш, таким же, как вы нужна моя помощь. Не могу я, понимаешь?       —Ты навсегда останешься здесь? — Металлург прижался подбородком к её плечу, чувствуя лёгкое поглаживание волос. — Даже зная о том, что никогда не сможешь иметь свою семью?       —Я постараюсь помочь многим, чтобы те в свою очередь помогли мне, когда придёт время.       —Тогда можешь рассчитывать на меня…       — Думай пока о себе и о Тане. — Журналистка нежно улыбнулась, целуя металлурга в лоб, как ребёнка.       Следующим утром Павловский, как и полагается, отправился на работу. Суббота ничем не отличается от той же пятницы, вторника, ну и, возможно, четверга. Однако, сегодня металлург неожиданно часто ощущал на себе чужие взгляды. Миша даже стал специально резко оборачиваться, чтобы удостовериться в том, что за ним действительно из-за углов наблюдают товарищи.       Ближе к обеду Павловский сумел поймать за плечо Лёшку, дабы узнать, наконец, что происходит, но парнишка осмотрел его хмуро и дёрнул рукой, освобождаясь от приятельского жеста. Парнишка быстро скрылся за ближайшей дверью, а Миша снова услышал неприлично громкий шёпот со всех сторон.       Постепенно вернулось постоянное состояние — тревога. Павловский старался работать в уголке, тише воды ниже травы, однако, ухо невольно тянулось услышать очередной смешок, чтобы лишний раз уверить себя в том, что это именно в его адрес. Не было страшно услышать что-то об изъянах своей внешности или адекватности. Страшно было расшифровать сквозь шебуршащий шёпот что-то о своей личной тайне. Это неожиданно резко стало волновать больше всего на свете. Собственная тревога уже додумывала чужие невозможные фразы наподобие того странного женского шёпота с соседнего станка: «товарищ Павловский… Я всегда знала, что он недостойный гражданин ВРКР. Вы слышали, что он нарушил основной закон?».       Павловский нервно свёл брови, снова сжал плечи, вздохнул поглубже. В груди рос комок паники, холодный пот облепил всё тело под рабочей одеждой. Внезапно в лёгких кончился воздух. Миша против возможности расправил плечи, вздохнул и взял себя в руки. Он прибрал станок, забрал свои вещи и удержал в голове резкую мысль о том, что в следующий понедельник он сюда не явится. Металлург вообще планировал быть как можно дальше отсюда.       До конца рабочего дня оставался час. Он может не успеть. Терять больше нечего. Подгоняемым злостью и страхом, металлург выходит из цеха, оставляя фартук брошенным на пол, спешит поскорее выйти на воздух. За ним никто не шёл, ни один из работников не остановил его. Миша вообще сомневался в том, что он кому-нибудь, кроме Тани нужен сейчас.       Погода портилась. Тяжёлые, почти весенние тучи свисали с бело-серого неба прямо над головой мужчины. Поднимается метель, слабый, но холодный ветер и мрачная полутьма, усиленная отражением снега. Миша спешил на электричку, однако, не всю ту же, что для завода (всё она равно ходит только дважды в сутки утром и вечером), а ближайшую, чтобы скорее добраться до дома. Металлург не сидел и там спокойно: кусал губы, дрожал коленом, отбивая скорый темп, и перебирал грязными пальцами. Он увлечённо, нервно думал, что скорее собрать с собой, как прятать Таню до времени, как скоро им придётся бежать сегодняшней ночью и, наконец, о том, что нужно обязательно позвонить Маше.       Металлург неприлично бежал по улицам. Его не волновали взгляды немногочисленных прохожих. Он мчался домой, подгоняемый нарастающим нервным возбуждением, страхом, сковавшим затылок, злостью на себя, за слишком долгое промедление и паникой, пустившей в кровь столько адреналина, что хватило не задыхаться от быстрого бега от самого вокзала до дома, огибая слишком ровные для жизни улицы. Удивительно было помнить расположение каждого из прожекторов, чтобы не попасться и к ним по лучи.       Таня испугалась внезапного возвращения. Малышка выбежала встречать, однако попала в охапку холодных объятий. Павловский, загнанно дыша, опустился на оба колена, как можно крепче прижимая ребёнка к груди. Та даже взволнованно пискнула, боязливо поглядывая на названного отца.       — Танечка, бежать… бежать надо сегодня, слышишь? — Мужчина не мог отдышаться, прерываясь.       — Сегодня? Правда? — Танины глаза загорелись волнением и удивлением. Возможно, она даже была рада, но Павловский не смотрел. Он, приведя дух в относительный покой, метался по комнате, собирая лёгкий потрёпанный туристический портфель, оставшийся со школьных времён. Он многое успел продумать, однако, излишне торопился, надеясь на внутреннее чувство и навык ничего не забыть в спешке. Пришлось прерваться внезапным мгновением. Сердце ухало в груди ещё и в сторону стационарного телефона. Пальцы быстро крутанули диск и замерли, сжав трубку.       — Алло? — В трубке раздался знакомый высокий голосок.       — Маша? Прощай, нам пора. — Мужчина снова не нашёл других слов, или побоялся тратить время несколькими лишними словами. — Спасибо, родная, за всё.       — Что? Миша, как же?       Телефонная Мария не договорила. Павловский повесил трубку и глянул на часы. Совсем скоро крайний вечерний прожектор и комендантский час. Им пора идти. Былое возбуждение отпускало медленно и тяжело. Окончательно успокоиться бывший металлург смог только когда Таня, поймав его за рукав, крепко обняла за шею. Мужчина остановился, замер и выдохнул, осторожно поднимая малышку на руки. Ребёнок не мог не чувствовать бешеного ритма сердца в чужой груди. Малышка отстранилась, положив одну ладонь на щетинистую щёку.       — Дядя Миша, тебе страшно?       — Да, Таня, мне ужасно страшно. — Сил скрывать очевидное не было. От признания такого простого факта, душе захотелось успокоиться. Павловский глянул на ребёнка непривычно: без улыбки. Он знал, что на нём лежит слишком много, однако, он понимал, что с моральной точки зрения совершает великое дело.       — Ну, мы же вдвоём да? Мы справимся. — Малышка осторожно прижалась щекой к чужому плечу. Видно было, что и ей, этому солнечному существу, страшно не меньше, чем взрослому мужчине. Но он был её защитником, а она его. Они помолчали. Павловский, прикрывший было глаза на три минуты, вдруг глянул на часы.       — Нам пора. Одевайся как можно теплее и залезай ко мне в рюкзак, так тебя в поезде не увидят.       Благодаря помощи Марии, девочке не придётся мёрзнуть. Одежда хоть и не в пору, но так даже лучше. Девочка осмотрела портфель: стандартного размера, неброского цвета, пропах еловыми шишками и костром. Временное убежище хоть и не надёжно, но иначе никак.       Прошло не больше пяти минут, прежде чем Павловский, выключивший свет во всём доме, остановился и глянул в окно. Прожектор медленно заполз сквозь шторы в комнату. Впервые мужчина вовсе не захотел оказаться в границах этого света, бесполезно отступил назад. Недолгие минуты осмотра и, наконец, мужчина срывается с места, плотнее натягивая шинель и шапку.       Таня, успевшая спрятаться, ненадолго вынырнула из полупустого портфеля. Она с надеждой посмотрела на присевшего Мишу. Тот улыбнулся уголком губ.       — Удачи нам… Сперва на поезд. После поезда сможешь выйти. Будь тише.       — Удачи нам, — кивнула малышка и нырнула обратно, прежде чем крепкая молния замка сомкнулась.       Дорога предстояла сложная и слишком долгая. Добраться бы только до нужной деревни, с попутными переживаниями о том, что остановят после комендантского часа. До вокзала они добрались спокойно, обходя ярко-жёлтые районы. С виду Павловский выглядел, как очередной сумасшедший турист, направившийся покорять тайгу в начинающуюся метель. Хотя, погода агрессивно намекала на то, что сидеть дома — лучшее времяпрепровождение этим вечером. Но терпеть и ждать больше не хотелось. Либо сейчас, либо когда будет поздно — всё по закону справедливости. На перроне стандартное количество народа: поздние поезда обычно те, что идут проездом и совсем не гонятся за количеством пассажиров. Сонные контролёры, несмотря на усталость, проверяли документы до педантичности долго, или так показалось самому Павловскому, переживающему глубокое напряжение. Во всяком случае, вечность когда-то закончилась. Он и его обременяющий своей драгоценностью груз оказались в относительной безопасности на ближайшие часы.       Устроившись, мужчина оглянулся и уложил сумку на коленях. Он на секунду наклонился и неслышно убедился в том, что всё хорошо. Рюкзак был бережно прижат к груди, а взгляд обращён на ускоряющуюся панораму за окном. Тревога немного отпустила натянутые струнами акустики нервы. Грудь медленно заполнялась чувством эйфории, вызывая кривую улыбку. Мужчина наконец-то чувствовал приближающееся спасение, не сомневался в нём. Ему не хотелось думать о том, что расслабляться действительно рано. Можно было немного подремать. Усталость копилась в металлурге давно, но именно эмоции, так резко проявляющиеся у него последнее время, заставляют сейчас закрывать глаза, прислонившись к боковой стенке.       Несколько часов пролетели слишком быстро, несмотря даже на то, что город действительно находится близко к границе. Снаружи натурально мело. Ветер подгонял крупные хлопья в одну сторону — конкретно, прямо в лицо, прикрытое шарфом. Темнота не добавляла видимости. Единственным светлым остался вокзал и несколько прожекторов, расположенных рядом с тремя трёхэтажками. А дальше дорога вдоль деревни и темнота на горизонте. Из портфеля был вынут предусмотрительно приготовленный тусклый фонарь, освещавший путь хотя бы под ногами.       Затянувшись потуже, Павловский шагал вперёд, то и дело, смахивая с бровей и ресниц налипшие сугробики. Пробираться сквозь снег было нелегко — его шаг невольно замедлялся. Только сила воли и физическая крепость Михаила сохраняла убывающие с каждой сотней метров силы. К границе вёл старый след чьих-то колёс, наверняка пограничники получают что-то по этой дороге. След, безусловно, скоро исчезнет, а потому стоило спешить. Однако, как бы мужчина не торопился, он неумолимо опаздывал: след засыпало снегом и заметало ветром. Павловский свернул не туда, отвернув лицо от ледяного ветра, колющего щёки. Они потерялись в заснеженной пустыне при видимости на расстоянии нескольких шагов.       Мужчина остановился, снял с плеч портфель и осторожно открыл его, устало отдышавшись.       — Тань, ты видишь что-нибудь? Мы же шли прямо? — Металлург попытался вглядеться в чёрно-коричневый горизонт. Девочка, выползшая из своего убежища, недолго осмотрелась.       — Туда вроде? Помнишь, нас Маша просила не доходить до конца? Может мы как раз там и свернули? — Малышке пришлось говорить, почти крича, ведь завывающий ветер и глухой снег съедали её речь.       — Да? Хорошо, сейчас я отдышусь малость… Дальше пойдём. — Он упёрся в свои колени.       — Давай я сама пойду? Я могу, честно, а ты устал. — Таня укуталась в длинную курточку с гигантскими рукавами и выпрыгнула из сумки в сугроб. Павловский прикинул, подумал и кивнул. Малышка права, и ему хотелось верить, что метель утихнет, иначе они замёрзнут прямо здесь, заблудившись в чистом поле. Двинулись дальше. Отсутствие тяжести на плечах позволило второму дыханию открыться. Таня на удивление ловко перепрыгивала сугробы, топтала под собой следочки и крепко держала Мишу за руку, чтобы ни в коем случае не отстать. Наконец-то ветер начал стихать. Снег по-прежнему валил, но ужё не пытался влететь, ни в рот, ни в нос, ни в глаза, мешая идти. Стало тихо: кроме хруста от собственных шагов действительно не было ни звука. В грудь вернулась надежда, опуская фоновым чувством тревогу. Михаил даже позволил себе принять то, что они действительно на момент заблудились, а оттого крайне удачно свернули там, где нужно, ведь сквозь снег и темноту поздних сумерек на расчистившемся горизонте показалась длинная чёрная стена границы.       — Давай, Таня, осталось немного! — Подбодрил Павловский, подтянув малышку к себе, чтобы та перешагнула сугроб. Мужчина даже улыбнулся, посмотрев на малышку. Та удивительно стойко скрывала усталость пройдённых километров и легко щурилась в улыбке в ответ.       Они ненадолго остановились отдышаться. Таня обхватила руками руку Павловского, подняв голову. Шапка забавно сползла ей на глаза, шарф покрылся инеем от тёплого дыхания. Малышка, не смотря на усталость, выглядела вполне счастливой.       — Дядя Миша, — вдруг спросила она, когда дорога стала чуть чище от снега, — А что ты хочешь делать?.. Ну, когда мы сбежим?       — Я-то? — Михаил об этом думал совсем немного, глубоко задумавшись лишь сейчас. Задача спасти Таню была важнее остальных других — подумать о себе просто не было времени. — Не знаю. Посмотрел бы, кто я есть, а не просто так существую и всё. Выучился бы ещё на кого-нибудь, а после, может, в строители пошёл или водителем куда. Сложно сказать кто там на работу нужен, но точно не металл варить. — Мужчина поправил лямки рюкзака и перехватил девочку за руку посильнее.       — А я вот, — продолжила, не дожидаясь встречного вопроса, девочка, — я хотела бы рисовать, так долго, что со временем карандаши с бумагой не отбирают. Я бы нарисовала себя, тебя и Машу…и зверей…весь мир бы нарисовала!А ещё может быть в школу пошла. В настоящую, понимаешь?       — Понимаю, ученье — свет. Вроде так говорилось, — кивнул мужчина.       Эти скромные мечты подбадривали. Казалось. Вот уже скоро, вот уже почти, они почти дошли до той самой бреши в стене. Спасение, оно там, оно близко и неминуемо. Однако, тьма сгущалась, время шло, шли и они с Таней, всё дальше и дальше. Пограничной стены не было видно, хотя, судя по карте и пройдённому расстоянию, она должна была быть уже вот здесь, перед их лицами. Павловский, щурясь под светом фонаря и летящим снегом, пытался разглядеть место, где они остановились. Бывшие мягкие крупные хлопья из снежинок превратились в колючие льдинки, хлеставшие по щекам, носу и врезавшиеся в глаза. Таня замёрзла и жалась к мужчине, молча глядя на обрывок старой карты. Павловский всё оглядывался, вымерял, чертыхался, опуская, наконец, карту. Они окончательно заблудились.       Однако стоило Михаилу развернуться, как вдруг в лицо ударил яркий столб жёлтого света. Сердце моментально ушло в пятки, забыв перед этим, как биться. Холодный ужас сковал его тело вместо проморозившей погоды. Прожектор огромной высоты воззрился на них пристально, как взгляд дикого животного, обнаружившего добычу. Таня закричала, а Павловский потерял голос. Они прямо на виду. Прямо здесь, где ещё несколько минут назад стояла полная темнота, сейчас выжигал глаза широкий и слишком чёткий круг противного жёлтого цвета. Прожектор замер на них и вдруг издал оглушающий уши гул, похожий на сирену.       Павловский наконец услышал биение своего сердца. Оказывается, он на момент забыл, как дышать, и как закрывать глаза. Таня привела его в чувство, вскрикнув и зажав уши руками. Мужчина поймал её, взял на руки и закрыл собой от противного взгляда, от всех бед на свете, отвернувшись. Их тень чётко отпечаталась на ровной бетонной поверхности недалеко стоящей пограничной стены. Мужчина зажмурился, крепко стиснув ребёнка в объятиях.       За спиной послышался ещё один странный гул, похожий на шум автомобиля. С ним же и человеческие голоса. Прожектор ни на грамм не снизил яркость своего света, лишь заглушил в ноль сирену. Павловский обернулся, не позволяя Тане смотреть. Из высокой машины вышло пятеро человек: четыре с автоматами и одна девушка в весьма недешёвой шубе.       Павловский похолодел, по телу прошёлся слишком острый разряд тока, глаза расширились от ужаса, несмотря на слепящий свет, а всё от того, что среди однотипных вояк в зимней форме он разглядел Марию. Она элегантно вышла вперёд перед пограничниками, взявшими две невысокие заснеженные фигуры на мушку.       — Здравствуйте, мои хорошие. — Она улыбнулась, строя из лица больше поганую ухмылку, чем былое добродушие.       — Маша… — выдохнул шёпотом Павловский в глубоком изумлении. Он отшатнулся от неё, не понимая, что бежать давно некуда, и нет сил. Таня, наконец обернувшаяся на женщину, заплакала.       — Я знала! Ты на неё не похожа! Ты и есть она!.. — Таня надрывно всхлипнула.       — Ах, ты помнишь? Как мило. — Журналистка тихо посмеялась, оборачиваясь на подошедшего к ней высокого военного.       — Ещё одна пара? Хорошая работа, товарищ Зорина. Ваша помощь отделу НЗД бесценна. — Вояка широко улыбался, подмигивая хихикающей девушке. — Забирайте ребёнка, а этого к стене, бегом.       Команда немедленно была приведена в исполнение: двое парней покрупнее выхватили Таню из рук металлурга, успев оглушить его ударом в челюсть. Малышка, крича и вырываясь, попыталась сбежать, однако, глупая мысль была прервана пленом рук главного военного, заткнувшего ей рот ладонью. Павловского оттащили к стене.       — Маша! — Вскричал Михаил, извиваясь в руках вооружённых. — Ты сволочь, слышишь! Лживая ты!.. — Его снова ударили, заставив на момент задохнуться.       — Нет, Мишенька, — предательница подошла ближе, — я делаю свою работу: ловлю изменников Родины, и нарушителей статьи сто тридцать два нашей ВРКР. Тех, кто укрывает и самостоятельно воспитывает детей, считая милосердным то, что они лишают людей лучшего! Воспитания в рамках государственной программы. — Девушка осторожно погладила выбившегося из сил мужчину по щеке.       — Именно по этой статье вы будете расстреляны, товарищ Павловский, — вставил военный, — у нас достаточно доказательств для этого. Наш агент предоставил всё. — Мужчина усмехнулся, глядя на Машу. — Всё, довольно, дорогая, тебе лучше отойти. Михаила отвернули к стене, насильно усадив на колени. Паника сдавила грудь, ноги отказались бежать, он бессильно опустил руки, но смог обернуться на закричавшую при выстрелах Таню. Малышка залила лицо слезами, пыталась вырваться из крепких рук, однако, смогла только укусить чужую ладонь и силой всех своих лёгких закричать:       — Папа!       Тело грузно упало на снег, пачкая его редкими брызгами чистой крови. Это всё, что видела Таня. Её тельце обмякло, в груди застыл крик, однако не вырвался наружу. Она не могла сопротивляться, подхватившей её на руки Маше. Та прижала ребёнка к плечу, почти ласково целуя её в висок и направляясь обратно к машине.       — Идём, Танечка. Нам пора.       Снег и ветер стихли.