Прожектор

      Отныне Павловский плохо спал. Бывало, полночи он мог просидеть у окна, прокуривая местным табаком себе лёгкие, возвращая себе забытую привычку. Зато он много думал, взвешивая часто и помногу все «за», «против» и «может быть». Да, пусть он и не приходил к какому-либо выводу, но в этом процессе постоянного обдумывания он успокаивался. Определённая методичность этого ритуала помогала убедиться в том, что он всё ещё посреди этого процесса и до крайней точки всё так же далеко, и никто не приведёт его к ней за руку и не подскажет, как жить дальше. Время ведь идёт. С каждым часом тревога относительно будущего медленно растёт, заполняя предоставленный объём до крайней точки. После таких сигаретных вечеров, она, конечно, медленно сходит на нет, но после всё необратимо начинается заново. Снова дни текли. Половину недели Павловский буквально провёл в отрыве от всего земного, по крайней мере, пока не прозвучит свисток окончания рабочего дня. Это порой мешало. Несколько раз привело к ожогам на предплечьях от неуклюжего непродуманного движения. Только после таких маленьких происшествий Михаил выныривал из забытья, отвлекаясь на базовое чувство боли. Прикладывая к очередному ожогу мокрую ткань, мужчина с усердием пытался вспомнить, о чём же таком он там раздумывал, совершая на автопилоте ряд привычных действий, но, как назло, в голове оказывалось слишком пусто.       Возможно, это бы пугало металлурга в достаточной мере, чтобы считать себя нездоровым, однако, мужчина поймал себя на мысли о том, что ему намного спокойнее проводить рабочие часы оторвано от реальности. Никто не мешает копаться в том многолетнем хламе, что скопился до сих пор. На это неожиданно требовалось много времени и много одиночества, что в полной мере получал Металлург, стоя у печи. Впервые в жизни Миша задумался о том, что несёт в себе его ежедневный труд. Да, его профессия налагает определённые обязательства, да, она, безусловно, важна для его города, партии и страны. А для него? Наверное, это был тот крючок помощи, за который ухватился юный Миша, но после с которого просто не соскочить, даже если определиться куда. С другой стороны, так ли это плохо? Павловский, несмотря на свой весьма неглупый вид, мало что умел, и мало где мог пригодиться вне потребности физической силы. Кропотливый труд тоже не по нему. Не быть ему ни сотрудником НИИ, ни швеёй, ни поваром, а если и быть, то горе его деятельность. Оттого получается, что сегодняшняя работа его — не цель, но средство, не идея, но и не бремя. Удивительно было вообще задумываться о смысле места, которое кормит тебя и весь город в целом, если альтернатив почти нет вовсе. Однако, Миша смущённо в сердцах признал, что сейчас намного интереснее ему проводить вечера дома, где рядом малышка Таня, чем на работе, в то душных, то ледяных помещениях, опять по локоть в обязательно липкой и грязной субстанции.       Дома у металлурга было так, как пожелал бы любой любитель гармонии. В маленькой прихожей горит жёлтый свет, помогая снимать заношенные ботинки, повесить старую шинель; в зале тепло и ничуть не жарко, по полу, на ковре, расставлены разные предметы, стиснутые с ближайших шкафов для какой-нибудь детской игры. Кровати бережно застланы Таней двумя старыми пледами, прижатыми по краям тощими перьевыми подушками. Шторы закрыты, зато горят лампы приятного белого света, ставшего для Павловского чем-то вроде знака спокойствия. На столе и под ним снова лёгкий детский беспорядок. К слову, Миша никогда не просил Таню убирать за собой, та всегда после игры собирала свои так называемые игрушки в одну коробку из-под обуви и прятала её в дальний угол шкафа. Это было удивительно, но металлург как-то быстро понял, что это лишь часть того воспитания, что прививали в Воспитательных Учреждениях, и что это им очень удобно. Прожектор, не смог бы углядеть и толики детского присутствия из-за блеснувшей не вовремя пуговицы.       Взаимодействие их стало, наконец, лёгким. Таня перестала бояться Павловского достаточно, чтобы скучать по его возвращению с работы. Михаил же прочитал взятую с библиотеки книжонку. Неожиданно, это оказалось полезно, вот только главы с информацией о детях Таниного возраста были испорчены где-то чернилами, а где-то рваными кусками по пол страницы. Ничего, Павловскому удалось прочитать хотя бы что-то, а «что-то» — явно больше, чем «ничего». Мужчина отдал ребёнку журналы. Читала она удивительно легко, хоть и часто спотыкалась, переходя на слоги. В такие моменты Миша, круживший по комнатам с разного рода делами — помыть-прибрать-приготовить, — подходил к девочке и помогал разобраться с трудными словами. Конечно, чаще всего малышка просто рассматривала красочные картинки, водила по ним огрызком простого карандаша и переносила на листик телефонной записной книжки. Павловский часто давал ей что-нибудь, что могло стать полезной занятостью или игрушкой. Это его никак не смущало, он даже не задавал себе вопросов о том, почему для него стало потребностью отдавать что-то хорошее Тане. Он вообще не задавал себе никаких вопросов касательно отношения к Тане. Разве что он считал эту вынужденную заботу необременительной и приятной.       Совсем скоро к ним вновь пришла в гости Маша. Журналистка принесла с собой немного вещей для малышки, в основном тёплых. Что-то оказалось не по размеру, но Маша непременно вызвалась подшить. Так они провели втроём весь вечер. Никому не казалось это странным, однако в глубине души все трое понимали, что нарушают закон. Несмотря на это фоновое чувство, Павловский был безумно благодарен Марии за её помощь и со скромной радостью наблюдал, как Таня примеряет новые подшитые в размер штанишки. Журналистка с тех пор регулярно появлялась в их доме, пусть и редко, всего раз или два в неделю. Она часто приносила что-нибудь для малышки, радовалась, когда та показывала свои рисунки, склоняя голову вниз, а после воодушевлённо смотрела на Мишу, поднимая порхающие ресницы. Таня полюбила девушку за нежность, помощь и подарки. Сложно было не умилиться, при виде того, как Таня обнимает пришедшую Машу за шею или посреди недели спрашивает о том, как скоро к ним придёт журналистка. Павловский и сам был рад принимать в тайне по вечерам новую подругу — единственного человека, кому хотелось доверять.       В один из поздних вечеров, когда до прихода прожектора оставалось чуть меньше сорока минут, металлург неожиданно ощутил прилившее сильным теплом в груди странное чувство. Мария, склонившая голову к его плечу, сидела вместе с ним на диване, сложив изящные ножки под собой. Она осторожно обнимала своими кукольными ладошками его крупную кисть и коротко гладила тыльную сторону. Её нежные кудри короткой причёски ниспадали на плечо Павловского, щекоча его шею. Девушка рядом пахла кротким и строгим ароматом духов: однозначно что-то травяное, едва горькое. Они оба смотрели на Таню, игравшую на полу. В руках малышки была кукла. Простая, сшитая совсем неловко. Однако, девочка так ласково сжимала малышку в руках, что казалось, что сама Таня на момент выросла и передаёт всю заботу, что дали ему металлург и журналистка игрушке.       Павловский ощутил наполнение неизвестного чувства, от страха неизвестного сперва сдержав в себе, где-то в самом центре груди между рёбер. Он осмотрел полутёмную комнату ещё раз: умиротворённая Маша, весёлая Таня, спокоен и расслаблен он сам. Такое чувство испытывают люди, сидящие в кругу семьи. Когда диалоги излишни, каждый в задумчивом и безмятежном спокойствии сидит в этой комнате, наслаждаясь самим фактом происходящего. Тишина — своеобразный и приятный атрибут таких вечеров. Хорошо то, что здесь тишина — не признак того, что нечего сказать, а просто знак того, что и без слов всё ясно. Павловский осторожно прижался бритой щекой к макушке Маши, прикрывая глаза и глубоко вздыхая. Хотелось надеяться, что такая понятная всем тишина продлиться как можно дольше.       Маша привычно попрощалась, обнимая Таню под ручками. Павловский пожал журналистке руку. Та, скромно улыбнувшись, оставила короткий поцелуй на чужой щеке, незаметно пачкая ту блёклой помадой, и покинула чужую квартиру. Павловский сконфуженно стёр косметику с места поцелуя, под тихое хихиканье Тани и отправил малышку спать. Легко улыбаясь, мужчина открыл окно, достал папироску. Картина, которую он видел в подобных этому вечерах — утопия. Однако, нереальной она является только здесь. Только пока их обстоятельства выглядят так. Пока есть эти учреждения, НЗД, пока детей под угрозой закона забирают из семей, пока Павловский ходит на эту работу, в которой он не добился ничего, кроме потери времени, пока улицы патрулируют прожекторы… Пока всё это составляет их жизнь, утопии не случится. Ей не быть, пока Михаил сам не возьмёт в свои руки судьбы небезразличных ему людей.       Павловский давно перестал мечтать о том, что найдёт родителей Тани. Это буквально невозможно с их возможностями, а если и возможно, то у Миши не было стопроцентной уверенности в том, что молодая мама не окажется из рода тех мамаш, что добровольно сдавали детей в лагеря воспитания, надеясь на их лучшее будущее. Металлург не желал плохой судьбы девочки. Он тихо признался себе в том, что пускай малышка ему не родная, а он понятия не имеет о детях, Таня стала ему роднее всех. С того дня, как Павловский стал жить самостоятельно, не было ни одного существа, о котором мужчина бы всерьёз заботился, переживал и которое бы любил. Он даже не мог заменить это чувство любовью к Родине и партии. Всё же это слишком разнополярные виды любви. Таня — нечто особенное, крохотное, хрупкое, нежное, тёплое. Такое, что сам Павловский не мог принимать не иначе, как фарфор. И он очень не хотел, чтобы этот фарфор разбили. Ни НЗД, ни его страна, ни грядущая жизнь под прожекторами. Металлург затушил сигарету и глянул в окно. Кажется, пора размышлять над планом побега.