После мрачного воскресенья

В ресторане становилось все больше немцев. Ганс совершенно осел в городе и каждый вечер, как на службу, приходил в ресторан. Андраш, испытывая необъяснимое отвращение к нему, стиснув зубы, играл «Мрачное воскресенье» сразу после того, как Илона приносила немцу неизменный рольфляйш. Тот довольно щурился, откидывался назад и, закрыв глаза, наслаждался мелодией. На первый взгляд все было по-прежнему, и жизнь текла размеренно и однообразно: все те же посетители и полный зал ресторана, все тот же господин Шабо, вполне довольный тем, как идет его бизнес, все та же Илона, прохаживающаяся между столиков, даря свои очаровательные улыбки. Но Андраш… он словно вступил в новую пору своей жизни. И эта жизнь неожиданно стала тесной для него. Днем он нередко встречал на улицах девушку-мальчика. Тереска приветливо помахав рукой, обычно неслась мимо по каким-то своим делам, непонятным, неведомым и от этого казавшимся очень интересными. Матеуш вез ее на багажнике велосипеда. Бренча звонком, подпрыгивая на трамвайных рельсах, железяка и парень в кепке были обладателями этой чудной девушки. Они были неразлучны… — Тебе не холодно? Андраш стянул с плеч пиджак и укутал ее плечи. — Спасибо, — улыбнулась в ответ на его заботливый жест Тереска, заворачиваясь в мягкую теплую ткань и пряча свой нос, как это сделала бы озябшая кошка. Они сидели на скамье в сквере у Дуная. С реки дул ветер, но ни ему, ни ей уходить отсюда не хотелось. — Тереска, мне давно хотелось спросить… Почему ты тогда заказала Моцарта? — Я люблю Моцарта. И мне показалось, что ты тоже любишь, — она помедлила, подбирая подходящее слово, — немного другую музыку. Я угадала? Она косилась на его профиль, рассматривая, как на бледной коже виска бьется тоненькая синяя жилка. — Ты права, — отвечал он, глядя на темные волны Дуная. — Я люблю другую музыку, когда-то я играл Моцарта, Бетховена и Баха. — А потом? Что случилось потом? Он повернулся к ней. Тереска смотрела внимательно и серьезно, ожидая, что он расскажет все. Другое дело, был ли он готов раскрыть перед ней свою душу? Девчонка, практически незнакомая, прячущая свои записи в блокноте, ждала от него правды. — Если хочешь, не говори…, — произнесли ее губы. Андраш заговорил, глядя прямо в ее черные глаза: — Я жил в Вене. Закончил там консерваторию. Несколько раз мне посчастливилось играть в зале Венской оперы. Профессор прочил мне будущее знаменитого композитора, и я был счастлив, пока все не рухнуло. В один момент. Я потерял все. И вот я здесь. — Андраш, — Тереска тронула его за руку, потому что воспоминания унесли его так далеко, что он умолк на добрых десять минут. — Почему ты уехал сюда? В Будапешт? — Чтобы начать новую жизнь и забыть о старой. Его взгляд вновь стал блуждать по мрачным водам реки, медленно несущей куда-то свои воды. — Мы ехали на поезде все вместе. Был праздничный день, день рождения моей мамы, мы решили отметить его за городом, на даче профессора Реннера. Они очень дружили с юности, и когда ушел из жизни мой отец, профессор заменил мне его. Андраш умолк, сплетенные его пальцы побелели. — Не знаю, что могло случиться… Откуда они появились, эти безумные наци… на рельсах была заложена бомба, а когда взрывом разметало остатки вагонов, они добивали оставшихся в живых из пистолетов. Они погибли сразу. А я очнулся в больнице. Мне сразу сказали правду о том, что случилось. Все считали, что я родился в рубашке, потому что меня не пристрелили наци, и я не пострадал от взрыва, хотя из нашего вагона никто не выжил. Вся больница ходила смотреть на меня, как на чудо. Первые дни я ничего не понимал, меня день и ночь кололи снотворным. Потом я почувствовал боль. Но все это казалось неважным по сравнению с той болью, что испытывало мое сердце… Месяц, два я пролежал в больнице, а когда меня выпустили, вот тут я и встретил свой настоящий кошмар: у меня не было никого, ни одного родного человека, пустой дом. И это еще не все, что мне предстояло пережить и с чем смириться — у меня была сломана рука. Играть я не мог. У меня отняли все — все, что было мне дорого, все, чем я жил! В театре сочувственно покачали головой и посоветовали специалиста. Врач вынес свой вердикт: играть вы сможете, если будете каждый день по нескольку часов разрабатывать руку, но о большой сцене можно забыть навсегда. Несколько дней, не выходя на улицу, я находился в полубреду, я не ел и не спал. Потом взял папку, подаренную мне профессором, и уехал оттуда навсегда, чтобы не видеть ничего, что напоминало бы мне о прошлой жизни. Он рассказал это, как ему показалось, довольно легко. Старая боль утихла, лишь где-то на краешке души, больно царапала когтем по живому. — Ты замечательно играешь, — прошептала девушка, незаметно вытирая слезы. — Я поняла это сразу, как только вошла в ресторан. Ее рука стала гладить его плечо, утешая. Для Терески его боль была свежей, и она сейчас тяжело переживала то, что ему довелось пережить… — А когда это произошло? — Полгода назад. — Мне жаль, — все, что могла она произнести, да и какими словами можно было утешить его? — Пусть ты не станешь великим пианистом, но у тебя есть шанс осуществить завет учителя… ты можешь писать музыку. Андраш был удивлен. Какое-то откровение снизошло сейчас на него через эту добрую девушку. — Ведь ты написал «Мрачное воскресенье» и его крутят по всем радиостанциям! Ведь это сделал ты — Андраш Аради. Почему бы тебе не продолжить писать пьесы? Его рука естественно опустилась на ее плечо, так, будто он обнял свою родную сестру или свою девушку. Она не отодвинулась, не убрала его руки, а наоборот, прижалась к его боку, положив ему на плечо свою кудрявую черную голову. — Спасибо. — За что? — Отозвалась Тереска из его пиджака, отчего голос ее прозвучал глухо. — За то, что слушаешь меня и мои мрачные слова. — Мне это не составляет труда, — подтолкнула она Андраша плечом. Печаль ушла внезапно, возможно от того, что им стало тепло друг от друга… — Послушай, снова самоубийство, — Матеуш развернул перед Тереской газету. Она отбросила мокрое полотенце куда-то в сторону и, встряхнув мокрыми кудряшками волос, приблизила свое возбужденное новостью лицо: — Где?! — На этот раз в Берлине. Пишут, что ничего необычного в комнате не нашли, но проигрыватель был включен и там стояла пластинка сама знаешь с чем. — «Мрачное воскресенье». — Именно! —Это уже третий случай. — О котором мы знаем, — добавил Матеуш. — Полиция еще не догадывается? — Похоже, что нет. Никто не связывает эти смерти с мелодией. А она продолжает звучать повсюду. В ресторане тоже? — Я не знаю, я там не была с тех пор, как меня выставила за дверь хозяйка. У них не принято заказывать один лишь чай. — Ты спрашивала его про мелодию? — Матеуш свернул газету и уложил ее в бумажную папку, где уже лежали похожие вырезки. — Нет еще. — Чего ты медлишь? Тереска забрала папку, спрятала ее в нижний ящик комода. Подняла полотенце с пола и стала с равнодушным видом вытирать волосы. —Журавка! Ты слышишь меня? Почему бы тебе не спросить про мелодию у парня, с которым ты встречаешься уже целый месяц?! Тереска дернула плечом: — Я не встречаюсь с ним! Что ты выдумал?! — А как это называется? — Заулыбался, хитро прищурив большие глаза, Матеуш. — Я надеюсь, что дружба. — Дружба, — хмыкнул молодой человек. — Но мы же с тобой дружим, разве не так? Ты мне как брат, я тебе вместо сестры. — Мы — это другое. Я парень, мне виднее. Я видел, как он смотрит на тебя. И меня он не переносит, хотя и скрывает это за улыбками и приятельским рукопожатием. — Ты несешь ерунду! Посмотри на меня — разве ко мне можно относиться иначе, как к подруге? Разве я могу сравниться хотя бы с одним волоском этой Илоны? Тереска вышла на середину комнаты и встала перед другом, словно показывая свою мальчишескую фигуру, словно говоря: ну вот, посмотри на эти ноги с торчащими коленками, на эти длинные плети рук, на эти ужасные волосы! И разве это может нравиться, тем более такому, как Андраш… Когда утихла вспышка возмущения этим нелепым обвинением, Тереска уселась на стул рядом с Матеушем. — Смешной, ты не представляешь, какая она! Как-нибудь прогуляйся в сторону их ресторана — сам увидишь. И тогда не станешь говорить нелепости обо мне и Андраше. Матеуш покачал головой, он искренне не понимал, почему Тереска не любила свою внешность, ведь для него она была самой лучшей девушкой на свете. Они дружили давно, так давно, что и не помнили, как произошло их знакомство. Просто всю сознательную жизнь провели вместе — учились в школе, катались на велосипеде по улицам и ловили рыбу на удочку тоже вместе. Теперь Матеуш таскал тяжелую фотокамеру, а Тереска химический карандаш. Вместе они делали одно дело — писали новостные репортажи для газет. И для Матеуша было неважно, какой длины волосы у его подруги, и какого цвета лак на ногтях и есть ли он вообще. Главное, чтобы Тереска была жива и здорова, и желательно в приподнятом настроении. А еще ему бы очень хотелось, чтобы они смогли, наконец, заработать достаточную сумму на поездку в Париж. — Журавка, а когда мы поедем в Париж? — Спросил он уже в дверях. — Мне не терпится сфотографировать Эйфелеву башню и тебя на ее фоне. Тереска рассмеялась, наполняя комнату задорными искорками: — Когда ты найдешь для меня достойную тему! — Я пошел на ее поиски! — Махнул рукой Матеуш, закрывая за собой дверь. Тереска подошла к зеркалу, чтобы успеть причесать мокрые кудряшки, только так можно было с ними справиться, и, взглянув на свое отражение, улыбнулась: — Что за чушь он нес сейчас? Все же новость о самоубийстве взволновала ее. Тереска извлекла папку, разложила на столе все вырезки и фотографии. Веером развернулась перед ее глазами страшная история смертей. Две в Будапеште, одна в Берлине. И везде молодые девушки, красивые, богатые. —Это невероятно, — прошептала она, в сотый раз перечитывая страшные строчки. — Это просто совпадение… Илона не могла смириться с тем, что ее вот уже который раз отвергал Андраш. Однажды ей показалось, что он стал прежним. Ей удалось растормошить его и даже напроситься на ночь. Но чего это стоило ее горделивому сердцу! Такое унижение ей не приходилось испытывать ни разу, ни с одним мужчиной. Она рвала и метала, она в ярости расколотила всю посуду на дорогой кухне Ласло, она искусала свои безупречные губы так, что на них появились некрасивые корочки. Под глазами легли синие тени, и никакая пудра не помогала скрыть их. Ласло становилось жаль ее, иногда, но в принципе он был доволен. По его мнению, все сложилось правильно: его женщина с ним, достойным человеком, состоятельным настолько, чтобы обеспечить ее немалые запросы, а пианист… он всего лишь пианист в его ресторане, сиюминутная прихоть капризницы. Хотя и хороший парень. Но ее было не унять. Как если бы у ребенка отняли его любимую игрушку. Ее раздирали противоречивые чувства — она ненавидела Андраша и любила его. Она даже призналась ему в этом однажды, услышав в ответ: — Извини, но я тебя не люблю. — Ты нарочно мне это говоришь! — воскликнула она, награждая его тяжелой пощечиной. Это казалось последней каплей, но уже на следующий день она вновь не отводя глаз смотрела, как он играет для посетителей. — Сыграй для меня, — попросила она как-то, когда ресторан был еще закрыт. Ее умоляющий взгляд мог растопить любое сердце, но не это. Андраш прямо посмотрел в ее глаза и сказал: — Для тебя? Хорошо, я сыграю для тебя, только назови что. Он знал, что красавица, богиня, женщина, которой восхищаются все вокруг, пуста как красивая хрустальная ваза. Она сверкает, она звенит, но внутри нее пустота, благодаря которой она и светится радужным блеском. Илона не знала даже имен композиторов. Она не разбиралась в серьезной музыке, она не была знакома с поэтами и их стихами, она была далека от живописи, в общем, всего того, что не касалось женской красоты — платьев, шелковых чулок, блестящих драгоценных камней, помады и духов. Надо отдать ей должное, что в этой науке она преуспела и весьма. Это могло вызывать восхищение мужчины, но не такого, как Андраш. — Назови мне что, я сыграю. Только не «Мрачное воскресенье». — Что-нибудь, — пролепетала Илона, вздрогнув от низкого гула внутри рояля, раздавшегося в тот момент, когда Андраш в сердцах захлопнул крышку. Как он мог увлечься ей? На что соблазнился? Чем она так околдовала его в первые же минуты? Бедный Андраш не мог найти сам себе оправдание. Сам себе он казался противен. Сам себя он не мог простить, видя эти страдальческие глаза напротив. Вечер только начинался, а первые посетители уже водили пальцами по строчкам в меню. И снова заказывали «Мрачное воскресенье». Играя раз за разом эту мелодию, Андраш не мог понять, зачем она людям, что они в ней слышат такого, что заставляет их возвращаться к ней, слушать ее бесконечное количество раз. Он уже и забыл, при каких обстоятельствах была написана эта мелодия. Какие чувства испытывал он в тот миг, когда сочинял ее… —Андраш,— Тереска решилась, — расскажи мне про свою мелодию. Они сидели в кафе в плетеных креслах и пили кофе. На ее просьбу он вначале ответил долгим взглядом, а затем спросил: — Что ты хочешь узнать? Тереска немного смутилась, но репортерские навыки все же взяли верх: — Все. Почему ты написал ее? О чем думал, когда сочинял? И сколько времени это заняло? Мне все интересно. Он помедлил с ответом, но ни разу за все время их общения у него не возникло желания скрыть от Терески хоть что-то. — Я написал ее для Илоны, накануне ее дня рождения. Я не знаю, сколько мне понадобилось часов на то, чтобы ее сочинить, но мне все равно не спалось, так что возможно я просидел над ней всю ночь, а может и нет, я не знаю. — Ты посвятил ей эту мелодию? — спросила Тереска. — Ты любишь ее? Андраш вздрогнул от ее неожиданного вопроса. Тереска смотрела просто и открыто, в ее черных глазах не было никаких скрытых мыслей и намеков — сущий ребенок… — Тогда мне казалось, что я любил ее. — Разве такое может быть? Как это: «казалось, что любил»? — Принял за любовь нечто другое. — Что? — детские глаза были полны искреннего удивления. Девушка по-видимому находилась в том возрасте, когда любовь воспринимается как абсолютное и сказочное чувство, вспыхнувшее сразу и навсегда, как в книжках. Андраш рассмеялся и легонько стукнул ее по носу, как любопытного ребенка. — А об этом твоим маленьким ушкам слышать еще рано! На улице показался огромный велосипед, бренча звонком на ухабах, он катил прямо на кафе, секунда, и Матеуш уже на ограде: — Журавка!! Снова!! Поехали!!! Тереска вскинулась, уронила блокнот, Андраш потянулся за ним и заметил, как испуганно она выхватила его у него из рук. Пробормотала: — Мне надо бежать! И сев на багажник, обхватила руками парня; через мгновение они скрылись из виду. Андраш пытался расспрашивать Тереску о ее репортажах, ожидая от нее откровенности в ответ на его откровенность. Но увы. У нее явно была какая-то тайна, которую она тщательно оберегала от него… И это было обидно. Потому что каждую минуту рядом с ней он хотел читать ее мысли. Странная девушка-мальчик, открытая, чуткая, добрая, образованная, веселая и грустная одновременно, а еще задорная, смелая и … красивая, она тревожила ему сердце. Она не понимала своей красоты — неужели никто никогда не давал понять ей, что она счастливая обладательница неординарной внешности? Этакий французский воробышек с черными глазами-звездами. А эти кудряшки, вьющиеся вокруг маленького личика, они такие же упрямые, как их хозяйка. Сочетание белой кожи и черных волос — о таком может мечтать любая актриса, любая женщина, недаром Илона не расстается с пудреницей, то и дело поглядывая на себя в зеркало. А у Терески и зеркала похоже нет, приходится вытирать с ее щек и маленького подбородка чернильные пятна. «Надо будет подарить ей зеркало», — подумал Андраш, поймав себя на мысли, что вспоминая свою подружку, он улыбается сам с собой, как последний дурак. В ресторане возник серьезный разговор за одним из столиков. Андраш стал ему невольным свидетелем, так как столик располагался прямо за его спиной. — Они уже в городе. — Не может этого быть! — Мне сказали по секрету, что их уже несколько полков. Правда, говорят, что причин для беспокойства нет. Им приказано расквартироваться в городе и просто наблюдать. — Для чего нужно это наблюдение? — Наверное, для того, чтобы красная чума не проникла в ряды чернорабочих на фабриках братьев Гоцц. Представить страшно, если они взбунтуются! В Вене на улицах баррикады, священники в рядах наци. Творится беспредел! — Не приведи господь такое! — пробормотал старческий дрожащий голос, Андраш не знал, кому он принадлежал, но догадывался, что это мог быть любой из состоятельных владельцев ювелирных магазинов или акционер международного банка, другие в ресторан «Шабо» просто не ходили… — Смотри, — Матеуш разложил перед Тереской фотографии. — Вот, вот и еще вот это. На черно-белых, но отчетливых снимках была запечатлена девушка. Она лежала на берегу, лицом вниз. Из одежды на ней было шелковое платье и туфли на каблуках. Ничего особенного, кроме того, что девушка сбросилась с моста в Дунай и утонула. — Гляди, вот этот листок мне удалось сфотографировать — это ноты. Ты разбираешься в нотах, — Матеуш передал фотографию и лупу своей подруге. Тереска взяла фотографию чуть заметно дрожащими пальцами, приблизила свои глаза и кивнула: — Это оно. Друзья переглянулись. Помолчали. Затем Матеуш отправился на кухню и принес чайник и две чашки. — Сомнений нет, они связаны. — Согласен. Теперь я тоже так думаю. Беру свои слова обратно, я должен тебе шоколадку. — Брось, — отмахнулась Тереска. — Ты никогда вначале не веришь мне, а потом убеждаешься, что я права. Как тебе удалось достать этот листок? Где он был? — Пока ждали полицию, рабочий, что вытащил труп, искал документы в ее карманах и дал мне этот листок. — Дал листок? Что значит дал? Матеуш сощурился, губы его поползли вверх, и не выдержав больше своей же интриги, потянулся к карману куртки. Рот Терески приоткрылся, она не могла поверить в то, что… Матеуш положил перед ней тот самый листок. Уже сухой, но с почти полностью размытыми нотами. — Матеуш! Ты понимаешь, что ты совершил?! Ты украл вещественные доказательства с места преступления!! Если об этом узнают, то и ты, и я попадем в тюрьму!! — Не волнуйся, всякий раз, когда я таскаю яблоки с прилавков, мне удается уйти незамеченным. Их перепалка продолжалась недолго. Тереска вцепилась вновь в этот страшный лист бумаги, таящий в себе ответ на вопрос: почему они все покончили с собой, послушав «Мрачное воскресенье». И еще… ей очень не хотелось, чтобы об этом узнал Андраш. — Ты должна рассказать ему. Матеуш из веселого шалопая превратился в серьезного молодого человека, которым он и был на самом деле. Просто маску весельчака и простака носить при его профессии было гораздо удобнее. Тереска качала головой, пряча это жуткое свидетельство в папку и завязывая тесемки. — Ты представляешь, что может почувствовать человек, услышав такое?! Как он переживет это? — Не знаю. Но ты считаешь, что если он узнает это от них, — Матеуш махнул рукой в сторону окна, — ему будет легче? Чего ждать — еще одной смерти? А я уверен, что долго ждать этого не придется. Похоже ему удалось убедить Тереску, но она взяла отсрочку до еще одного трагического случая. Друзья неслись верхом на велосипеде по набережной в сторону вокзала, когда Матеуш закричал, повернув голову: — Смотри, вон твой Андраш идет! Тереска стукнула его по спине: — Смотри на дорогу! — но сама посмотрела в ту сторону, куда только что таращился Матеуш. Андраш действительно шел по направлению к набережной. — Останови!! — крикнула Тереска, почти на ходу спрыгивая с багажника, при этом неудачно приземлившись на ноги. Так, что одну она умудрилась подвернуть. — Ах, черт! Она запрыгала на одной ноге, схватившись за лодыжку. Матеуш с грохотом уронил велосипед на дорогу и стал прыгать вокруг девушки, не зная, как ей помочь. Андраш уже был рядом. — Привет, — Матеуш смущенно улыбнулся, указывая на подругу. — Она прыгнула слишком рано, я еще не успел затормозить. Андраш нахмурился, взглянув на побледневшее лицо Терески, легко подхватил ее на руки. — Куда ты несешь меня, — силилась она улыбнуться, но видимая боль не давала ей это сделать, и Тереска по-детски морщилась, сдвигая черные брови. — Очень больно? — Андраш усадил ее в кресло за, считавшийся уже их, столик в кафе и опустился перед ней на колени. Тереска, сжав губы, покачала головой. Тогда Андраш кончиками пальцев дотронулся до ее ноги, в том месте, где она начала расплываться и опухать. — Ее надо в больницу, — сказал он Матеушу, который побледнел еще больше, чем его подружка. — Нет!! Ни в какую больницу я не пойду!! — вскричала она, переводя взгляд с Андраша на Матеуша. — Ни за что. Обычный вывих, надо приложить лед. Андраш не мог не засмеяться, услышав, как она сама себе ставит диагноз и назначает лечение. Матеуш подтвердил: — Если она не захочет сама, ее туда силой не затащишь. Однажды я водил ее к зубному врачу, вот смотри, — и парень закатал рукав куртки, показывая длинный шрам, который начинался от самого сгиба руки и кончался у запястья. Андраш почувствовал вдруг симпатию к этому юноше и, указав на брошенный велосипед, который объезжали автомобили, сказал: — Матеуш, забери с дороги свою адскую машину, пойдем домой. — Я быстро, — Матеуш побежал за велосипедом. — Ты далеко живешь? — спросил Андраш, расстегивая ремешок ее туфельки. Сделать это было уже проблематично — лодыжка успела опухнуть так, что под ремешком образовался глубокий след. — Аяяяй, — Тереска невольно схватилась за его руку, и ее лицо оказалось так близко от лица Андраша, что она почувствовала на своей щеке его теплое дыхание. Мгновение они смотрели в глаза друг другу, а потом Матеуш пробренчал звонком, и Тереска выпрямилась, отдернув свои пальцы от руки Андраша. Тот передал Матеушу туфельку, взял Тереску на руки и сказал: — Ну, показывай дорогу, гонщик. Матеуш улыбался чему-то, глядя перед собой, везя велосипед, изредка поглядывая на Андраша. — Далеко нести придется… давай я тебя сменю. — Спасибо, я справлюсь. Рот Матеуша вновь расплылся в улыбке: — Сначала я стал виновником аварии, а теперь мне не дают загладить свою вину. — Я могу сесть на велосипед, — заявила Тереска, чувствуя одновременно и неловкость, и какое-то приятное чувство. — Посадите меня на раму и везите, так будет легче. Андраш проворчал: — Ну уж нет, хватит на сегодня велосипеда! Матеуш обиженно засопел и попробовал обогнуть объемный ствол какого-то древнего дерева, как возмущенный возглас заставил всех остановиться. Андраш обернулся назад и почувствовал неприятную слабость, такую, что побоялся за свои ставшие немыми руки и крепче прижал к себе Тереску… На тротуаре стояла Илона. Матеуш со своим громадным велосипедом преградил ей дорогу. Женщина вначале возмутилась, обрушив на парня ругательства, а потом осеклась, заметив Андраша, который держал на руках ту самую девицу! Она остолбенела и молча моргала длинными ресницами до тех пор пока Андраш не поздоровался с ней. Тогда она подошла ближе, уже не обращая внимания на Матеуша. — Да… забавная встреча, господин Аради! — произнесли ее покрытые глянцевой помадой губы. Андраш не дрогнувшим голосом ответил: — Извините, госпожа Илона, мы торопимся. Извините нашего друга, он сегодня не может сладить со своим велосипедом. До свидания! И странная компания продолжила путь. Тереска непроизвольно рассматривала лицо Андраша, уж очень близко от нее он был сейчас, так что его волнение не могло остаться незамеченным ею. Матеуш казалось ничего не понял. — Кто это, Андраш? Я думал, она заявит на меня в полицию… — Это хозяйка ресторана «Шабо», — ответил Андраш. Матеуш чуть не упал, а когда они были уже дома, он прошептал Тереске: — Ничего особенного! Ты в тысячу раз лучше! Андраш вернулся с кухонным полотенцем, свернутым в виде мешка. — А теперь снова будет больно, — сказал он, прикладывая лед, при этом морщась от боли. Застонав в первую секунду, Тереска все же нашла в себе мужество улыбнуться: — Ты чего? — спросила она Андраша, — Нога вывихнута у меня, а у тебя такое лицо, будто тебе больно. Андраш удивился этим словам и тому, что оказывается, не умел скрывать свои эмоции. Смутившись, он спрятал глаза под черными ресницами и вновь попытался ощупать ногу Терески. — Я не знаю, почему вам удалось меня уговорить, но все же, мне кажется, лучше позвать врача. — Мы позовем врача завтра, если это не пройдет, — Тереска показала пальцем на опухоль. — Я могу сбегать в аптеку и спросить у фармацевта, можно приложить лопух или подорожник, но ничего этого у нас тоже нет. Я пошел, скоро вернусь! — Давай я сама подержу, — Тереска прижала рукой ледяной компресс, освобождая руки Андраша. — Что теперь будет? — добавила девушка, глядя пристальным взглядом на его растерянное лицо. — Ты о чем? — Не о ноге, конечно. Андраш подвинул стул и сел напротив Терески. — Ничего. — Но она была в ярости. Я никогда не видела человека в таком состоянии. Мне страшно, вдруг она выгонит тебя с работы. — Пусть даже и так. «Шабо» не единственный ресторан в городе. Тереска слушала его спокойный тон, но все же чувствовала, как он переживает. Андраш переменил разговор: — Чья это квартира? — Моя. Вернее, это квартира моего дедушки, он умер и оставил ее мне. — Где твои родители? — Они живут отдельно. У них дом за городом. Мы давно решили, что нам будет легче сохранить теплые и близкие отношения вдали друг от друга. Я переехала сюда в 13 лет. Переходный возраст и все прелести, связанные с этим. Борьба за свободу. Вон там, — она указала на старинный буфет, — альбом, возьми. Андраш сразу его нашел, он стоял зажатый с двух сторон энциклопедическим словарем и историей Римской империи. Проведя по корешкам толстых книг пальцем, он вытянул бархатный альбом и уселся на пол у ног Терески, положив альбом ей на колени. Девушка раскрывала пергаментные листы, проложенные между страницами, и на лице ее светилась улыбка любви. — Вот это - мой дедушка. Он профессор истории. Преподавал в университете, читал лекции по истории древних цивилизаций и писал книги. На фотографии был запечатлен высокий худощавый черноволосый старик. Невероятно красивый. И волосы его не были седыми, хотя на вид ему было лет восемьдесят. Тереска выудила еще одну фотографию. — А это мои родители. Мама и папа. Фотография была свадебной. Андраш поднял глаза на девушку. — Ты похожа на маму. —Нет, — рассмеялась Тереска, — я похожа на деда! Мама тоже похожа на отца, но не настолько. Посмотри, какие черные волосы, — она вытянула кудряшку, которая тут же завернулась в спираль, когда ее отпустили пальцы девушки. — Семейная легенда гласит, что отец моего деда родился в Испании, и что в нас течет кровь тореадоров. — Это заметно, — Андраш ощущал себя попавшим в свой мир, где время словно остановилось. Андраш вытащил из фотографий одну, на которой была маленькая девочка. Словно кукла, с пухлым ротиком и массой черных завитушек на голове. На обороте была надпись «Тереза, 1 г. 2 мес.». — А это кто? Тереска, глядя на него, весело рассмеялась: — Я! — Значит, Тереза? — улыбнулся Андраш, чувствуя, как сердце заходится сладкой волной. И эти книги, и пластинки с классической музыкой, и даже старинное фортепиано, украшенное двумя канделябрами — все казалось ему знакомым и родным. — Кто у вас играет? — не мог не спросить он, борясь с желанием раскрыть крышку и попробовать инструмент. — К сожалению, сейчас никто. Я не умею, а играет мама. У нас есть куча нотных альбомов! — вдруг вспомнила Тереска и вскочила с намерением тут же отыскать их. Андраш не успел ей помешать, как она наступила на больную ногу… Когда вернулся Матеуш, Тереска лежала на диване, закусив пальцы руки, нога ее покоилась на диванном валике, а Андраш стоял над ней будто в замешательстве. — Это безумие, — наконец, произнес он, — Тереза, твои 13 лет уже прошли, но ты до сих пор борешься за свободу. И я, как дурак, иду у тебя на поводу. И у тебя, — обернулся он к Матеушу. — А если там перелом?! — Тереска, пошевели пальцами, — Матеуш выложил на стол то, чем были заняты его руки и, подойдя к ноге, потрогал ее. — Вот смотри, пальцы шевелятся, значит перелома нет. Я принес лекарство, добрый аптекарь, услышав, что это для девушки, дал мне в долг, сказал, что надо делать примочки, и еще я нарвал подорожника. Сейчас я его промою и подавлю, потом привяжем на ночь, утром посмотрим — если не пройдет опухоль, то тогда к врачу! Прихватив что-то со стола, парень отправился на кухню. Андраш сказал, провожая его взглядом: — Хороший у тебя друг. Тереска с удовольствием кивнула: — Самый лучший! Они оба подумали об одном и том же, взглянув на часы. — Тебе пора. — Пора. — Спасибо, Андраш! В ответ он улыбнулся, помедлил секунду, борясь с желанием остаться тут навсегда, сделал шаг назад и крикнул в сторону кухни: — Матеуш, я ухожу! До свидания. Я надеюсь на тебя, как на доктора! Присматривай за ней хорошенько. — Не волнуйся, — отозвался Матеуш из кухни, — до свидания, Андраш! В прихожей на вешалке из рогов оленя висела поношенная серая куртка Матеуша, рукава ее были испачканы фиолетовыми чернилами — такими же, как и карандаш Терески. Андраш достал из бумажника все деньги, что у него были, и осторожно положил их в карман этой куртки. Часов он не носил, но все говорило о том, что он ужасно опаздывает. Ресторан был открыт. В зале было полным-полно посетителей. Илона стояла у входа и, похоже, встречала его. — Добрый вечер, — сказал Андраш, чувствуя как колет в боку от того, что он бежал от остановки трамвая до ресторана, боясь опоздать. — Ты уволен. — Она ждала его реакции, быть может, его огорчения и возможно унизительных извинений, но Андраш лишь кивнул головой и произнес ровным голосом: — Спасибо. Повернулся и пошел обратно по направлению к остановке. Конечно, он ждал этого, и даже не сегодня, а гораздо раньше. Не тогда, когда оттолкнул Илону, а тогда, когда поцеловал ее первый раз. Ласло спиной почуял неладное в зале, что-то шло не так, как должно было. И тут он понял — музыка — ее не было! Гул голосов, шипение мяса на сковороде на кухне, топот ног официантов, стук каблучков Илоны… — Илона! — прокричал он в дверной проем. — Где Андраш?! Он никогда не опаздывал… Она смотрела на Ласло с вызовом. — Я только что уволила его. Господин Шабо затряс головой, напомаженные волосы его рассыпались, как у уличного хулигана. — Стой, стой! Ты уволила пианиста? Ты?! У Илоны задрожали губы и руки, наверное, впервые она видела перед собой не Ласло, а господина Шабо. — Это мой ресторан! Я его владелец и управляющий! Только я имею право нанимать и увольнять сотрудников! Ласло побледнел и, громко хлопнув дверью, выскочил из своего кабинета. На улице было сумрачно, гуляли парочки, шумела листва на кленах и тополях. Ласло пробежал по улице в одну сторону, потом в другую… — Андраш!! Андраш курил, наклонившись над парапетом набережной. Ласло подвинулся так близко, что коснулся его плеча. Они помолчали, затем Ласло миролюбиво подтолкнул пианиста: — Почему ты не на работе? Андраш повернул к нему бледное лицо: — Меня уволили сегодня. — Брось… я тебя не увольнял. И Ласло сыпал признаниями дружбы и уверениями в самых лучших чувствах к другу всю дорогу, пока они возвращались в ресторан. Тот занял свое место за роялем, Ласло бросил мрачный взгляд на поджавшую губы Илону и удалился в кабинет. Вечер становился обычным для посетителей, ждавшим «Мрачного воскресенья». И Андраш играл его для них. — Господин Аради, вы связались с уличной шпаной, — Илона укоризненно смотрела, пытаясь прочесть на абсолютно бесстрастном лице музыканта хоть какие-то признаки чувств. Он не стал отвечать, продолжая играть, смотрел прямо перед собой, слово был один здесь. Илона постояла еще немного рядом, но ощутив ледяную волну, исходившую от него, опустив голову, тихонько отошла. — Не обращай внимания, — сказал Ласло, кивнув головой в сторону Илоны. — Ее можно понять: она смертельно обижена. Знаешь, мне жаль ее, первый раз она не получает то, чего хочет. Андраш ничего не ответил, выкурив очередную сигарету, он вернулся на свое место. По крайней мере, он не потерял работу в самом престижном ресторане, а это было не так уж и мало для того, чтобы жить. Его пальцы, коснувшись клавиш рояля, сами собой заиграли «Лебедь» Сен-Санса. Андраш в третий раз нарушал репертуар, принятый в ресторане. Шопен, Моцарт, Сен-Санс… и «Мрачное воскресенье». Он думал сейчас о прошлом, о том времени, когда его окружали лица близких ему людей, и еще о Тереске, которая сегодня словно приоткрыла дверь в ту прошлую жизнь, листая альбом с пожелтевшими снимками. Где ученые и музыканты, целые кипы нот, пластинки и сложенные огромные карты каких-то дальних стран и неведомых цивилизаций. Где сама Тереска с ее черными глазами испанки и сердцем тореадора. Матеуш, готовый бежать за ней хоть на край света… А есть ли место в этом мире для него, Андраша Аради? Все его существо, и сердце, и душа стремились туда ежесекундно. И каким пошлым стал казаться ему ресторан «Шабо», полный ювелиров и директоров заводов, теперь еще и наци. Они составляли уже добрую половину посетителей и вели себя как хозяева города. Ганс надел форму. Перепоясанный черным ремнем с металлической пряжкой, на которой сверкал орел, он входил и вешал кобуру с пистолетом прямо на спинку стула. Он был так близко от Андраша, что тот, казалось, чувствовал его настроение. От Ганса веяло смешанным запахом табака и оружия — смертью… Но время от времени оглядываясь на лицо немца, Андраш видел лишь милую улыбку, обращенную к Илоне. И еще эти разговоры вокруг… Андраш становился невольным свидетелем их. Старые еврейки заняли столик прямо у рояля. — Говорят, что господин Шольц уехал, и его двоюродная сестра, моя хорошая знакомая, госпожа Эмма, тоже собирается в ближайшее время. — Кошмар, что творится: они вошли в ювелирный магазин моего троюродного брата Юрека и сгребли с витрин все, что там было! Просто взяли все и ушли! Хорошо, хоть мой Марек догадался в тот день не открываться. — Я думаю, что ждать нечего. Надо бежать из города. — Но куда? Они повсюду — Польша, Австрия, Бельгия… они в Советах. — Может нам удастся договориться с ними? Ведь жили же мы при разных властях… — Дай то бог, дай то бог!