После мрачного воскресенья

Друзья сидели под абажуром и смотрели на снимки. За окном щебетали птицы и светило солнце. Они просидели здесь всю ночь, что-то писали, о чем-то спорили, они даже не заметили, как наступило утро. Отвлечь их смог только звонок в дверь. — Я открою, — Матеуш поднялся из-за стола. — Доброе утро! Андраш вошел и удивленно оглядел комнату и измученные лица друзей. — Чем вы заняты с утра? Он выглядел слишком бодрым и свежим в этой комнате. Друзья повернули к нему усталые лица. Тереска положила голову на руки и пробормотала: — Доброе утро. Андраш уселся рядом и не мог не заметить папку, битком набитую газетными вырезками и фотографиями. Тереска и Матеуш проследили за его взглядом. Он не спрашивал, просто сидел и молча рассматривал их лица и воспаленные красные глаза. Под рукой Терески был невероятно длинный лист бумаги, похожий на свиток, сплошь исписанный ее сумасшедшим почерком: мелким, прыгающим, круглым и острым одновременно. — Целая статья? — попытался пошутить он. — Нашла, наконец, свою тему? Никто не засмеялся в ответ. Более того, Тереска спрятала лицо, закрывшись руками. Матеуш сделал то же самое и упавшим голосом произнес: — Давай, расскажи ему. Андраш онемел. При чем здесь он?! Он таращился на них и молчал, потом не выдержал: — Что вы скрываете? Тереска подняла на него испуганные глаза и некоторое время размышляла, стоит говорить или нет, затем, видимо, решившись, молча подвинула к нему папку. Андраш раскрыл ее и стал просматривать одну газетную вырезку за другой. Пока ему ничего не было понятно: самоубийства, девушки, молодые люди, которые бросались с моста, из окон, резали вены и принимали снотворное... под каждой заметкой фамилия автора — «Т.Журавка». — Все, что я могу сказать, ― мне кажется, такая юная девушка должна писать о чем-то совершенно другом, — он подвинул папку обратно к Тереске, которая все это время не сводила с него глаз. Девушка достала фотографии из этой же папки, целую пачку, и отдала ему. — Посмотри теперь на это. Андраш нехотя взялся их смотреть, ожидая снова увидеть трупы, и застыл. Его сознание не хотело верить его собственным глазам. Он растерянно посмотрел на Тереску. — Откуда у вас это? — Это я снимал. Мои фотографии, — сказал Матеуш. — Я снимал везде, где были найдены трупы. На всех фотографиях были ноты с «Мрачным воскресеньем» или пластинки с «Мрачным воскресеньем». Если бы это было на одной фотографии, но их была целая пачка. И сейчас эти страшные фото лежали веером перед глазами Андраша, как немые свидетели гнусного преступления. Его преступления. — Они все слушали твою мелодию, прежде чем уйти в иной мир. Об этом никто не знает, только мы… Участки расположены в разных районах, так что никто из следователей никак не связывает самоубийства и «Мрачное воскресенье». А мы были везде и видели своими глазами. Так что нам с Журавкой связать самоубийства и мелодию оказалось не так уж и трудно. — И как давно вы это связали? — Андраш был оглушен. — Где-то на третьем случае в Будапеште. — Сказал Матеуш. — Конечно, съездить в Нью-Йорк мы не можем, но по телефону я связывался со своим коллегой, попросил его поискать что-то необычное на одном из таких случаев, прямо на берегу Гудзона… он не нашел ничего, кроме проигрывателя с пластинкой, на которой была запись мелодии. — И еще вот это, — Тереска протягивала Андрашу листок с нотами, украденный Матеушем. — Что это? — Это Матеуш стащил. Эти ноты были в кармане девушки, сбросившейся с моста. Андраш одернул руку, как будто обжегшись, и спрятал лицо в ладонях. — Андраш! — Тереска вскочила и, что есть силы, прижала его к себе. Трудно описать его состояние, бедный композитор, увидевший свое произведение рядом с трупами самоубийц. — Их так много?! — пытался прийти в себя Андраш, но даже ледяная вода, которую поспешил принести Матеуш, не помогла. — Так много… Она прижималась к его спине и не давала встать со стула, она чувствовала, что Андраш готов броситься вон из квартиры. Она заранее знала, как он воспримет все это. — Мы решили рассказать тебе сами, было бы нечестно умолчать, — Матеуш подошел и крепко сжал руку друга. — Не вини себя. Наберись мужества просто принять это. — Да-да…— Андраш мягко высвободился из рук Терески и направился в прихожую. Матеуш замер посреди комнаты, а Тереска бросилась следом за Андрашем. — Андраш! Он повернулся к ней: — Вы считаете меня убийцей? Ответом ему были лишь онемевшие и растерянные лица друзей, походившие на лица нашкодивших детей, а теперь стоявших перед строгим учителем. — Это не так…, — Матеуш попытался оправдаться. А Тереска смотрела так, что Андраш нашел в себе силы улыбнуться. Он обнял девушку и поцеловал в макушку. — Правильно, что рассказали. Андраш взялся за ручку двери, Тереска сделала шаг к нему. — Куда ты? Не уходи! — Мне надо идти… Он помедлил мгновение, как будто хотел еще что-то сказать, но, опустив голову, отвернулся и быстро вышел. Тереска кричала ему вслед, Матеуш бежал следом по лестнице, но единственным желанием Андраша сейчас было — скрыться где-нибудь там, где не будет ни одной души, живой или уже неживой. Матеуш проследил за другом, скрываясь за домами и деревьями, но все же не отставая ни на шаг от него, и убедился, что Андраш дошел до своего дома. Сидеть в засаде и ждать, это Матеуш умел: у него хватало и умения оставаться незамеченным и терпения — более полугода он сотрудничал с полицейским участком, где работал следователем его друг, и где сам Матеуш числился внештатным сотрудником. К четырем часам пианист вышел и направился в ресторан. Матеуш не нашел причин для дальнейшего беспокойства, потому что друг выглядел вполне спокойным. Вообще определить настроение Андраша всегда представляло особо трудную задачу — он крайне редко улыбался, почти никогда друзья не видели его смеющимся, чаще лицо его было бесстрастным, но холодным назвать его было никак нельзя. Глаза Андраша, необыкновенные по своей красоте: глубокие, карие, большие, — были столь выразительными, что все эмоции их обладателя отражались в них. Они горели яростью, искрились смехом, плакали от боли, пылали любовью, были растерянными и грустными, в зависимости от того, что видел и чувствовал Андраш: нацистов или друзей, вспоминал прошлое или видел Тереску. Матеуш, убедившись в том, что друг вошел в ресторан, и за ним захлопнулась дверь, побежал доложить Тереске, что с Андрашем все в порядке. Девушка сидела за столом и корпела над свитком. — Пишешь? — Пишу, но… Тереска оторвала взгляд от рукописи и стала грызть кончик карандаша. — Что «но»? — Мне кажется, что это безнравственно. — Вот те на! — заявил Матеуш, усаживаясь напротив нее. — Эта статья будет твоей первой серьезной работой. Это сенсация! Тебя возьмут в штат! Я уже разрекламировал ее редактору! Журавка… не смей отказываться от своей карьеры! Он здесь ни при чем, и он не настолько глуп, чтобы не понять это, и то, что ты — журналист. Достойный большего, чем писать о мелких кражах. Это настоящее расследование да еще с вещдоками! — парень потряс перед замершими глазами подруги листком с размытыми нотами «Воскресенья». Тереска ничего не ответила. Прошло полчаса, как она смотрела прямо перед собой, в черное ночное окно и молчала. Матеуш собрался уходить. Уже когда он был в дверях, она вдруг очнулась и попросила: — Можешь сходить в ресторан? Посмотри еще раз. — Хорошо. Только зайду домой, пращуры меня совсем потеряли. Когда он скрылся за дверью, девушка переместилась на диван, положила голову на жесткий валик и незаметно для себя уснула — сказалась тяжелая ночь накануне, проведенная за расследованием и статьей, и еще более напряженный день. Даже во сне Тереска видела испуганные потемневшие глаза Андраша и его бледное лицо. Как добрался домой, Андраш сам не понял. Его сердце снова испытывало боль, которая отпустила в эти последние, казавшиеся такими счастливыми, недели. Тереска… та, которая светила словно весеннее солнышко, та, которая заново научила его улыбаться… получить именно от этого человека страшный удар — он не знал, как вынести это. Убийца. Он — Андраш Аради — убийца! Конечно, в оправдание его Тереска могла сказать, что виновата мелодия, но ведь автор этой мелодии — он! В его голове родилось «Мрачное воскресенье», и это его пальцы играли его в студии, сея смерть по всему свету! Он не мог не заметить статью, которую она видимо уже сочинила, связав воедино и смерти и музыку. Ничего не скажешь — сенсация… Он не мог решить, что ему делать теперь, когда он все знает, и каким способом можно остановить эту чуму — его мелодию, а еще — как дальше общаться с этой необычной, но, что греха таить, талантливой девчонкой. Разве достоин он ее и ее замечательного честного и верного друга Матеуша, после того, как убил десятки людей? Но Андраш знал наверняка — играть «Мрачное воскресенье» он больше не станет никогда. А это значило, что с работой в ресторане «Шабо» придется проститься. Ласло уже открыл ресторан, который заполнился больше чем наполовину. Люди в форме — наци, гитлеровцы, нынешние хозяева жизни. Газеты пестрили заголовками «Вена вышла из состава Лиги наций в поддержку Гитлера», «У венгров новый немецкий хозяин». Войной несло отовсюду: от вод Дуная, от осенних пожухлых листьев на дорожках, от испуганных евреев, спешно закрывающих свои аптеки и ломбарды в центре, и особенно от самодовольных лоснящихся довольством людей в форме и с черепами на погонах. — Господин Шабо, вы должны уволить меня, — сказал Андраш, войдя в кабинет. Ласло сидел за рабочим столом и занимался бумагами. — Ну что опять? — не поднимая глаз, пробормотал он. — Снова Илона? — Нет, Илона ни при чем. Это из-за «Мрачного воскресенья». Ласло поднял глаза и вдруг захохотал: — Значит при чем, это же ее мелодия! — Возможно… Я не буду ее больше играть. Ласло не мог понять, отчего Андраш вдруг сделался таким больным на вид. Он поднялся из-за стола и вплотную подошел к пианисту. — Андраш, что с тобой? Ты неважно выглядишь. Ласло хотел протянуть руку, но Андраш отшатнулся. — Почему ты вдруг вздумал отказаться от того, что прославило тебя на весь мир? И … эта мелодия — наш конек! В «Гунделе» цыганский ансамбль, в «Дунае» еду подают официантки в венгерских костюмах, но только в ресторане «Шабо» — «Мрачное воскресенье», ради которого забывают обо всем. — Я повторяю, я никогда больше не стану играть ее. — Ты начинаешь меня раздражать! «Мрачное воскресенье» записано в меню красными буквами в золотой рамочке. И ты хочешь лишить посетителей моего ресторана самого главного блюда?! Ты считаешь, что я тебе это позволю?! Ласло бушевал не меньше десяти минут. Но вид Андраша не сулил ничего хорошего — он был непоколебим. Ни ругань, ни угрозы, ни даже вошедшая Илона с ее мягкой улыбкой не смогли заставить пианиста вернуться в зал и сесть за инструмент. Кончилось все тем, что Андраш просто повернулся и ушел. Господин Шабо после закрытия ресторана подсчитывал убытки, которые составили больше пятидесяти процентов его обычной дневной прибыли. Илона долго сидела напротив, разглядывая его лицо и пытаясь понять, что произошло с их размеренной и обеспеченной жизнью после появления «Мрачного воскресенья». — Черт его возьми! Мы за один вечер потеряли больше десяти тысяч! — Мы потеряли Андраша, это тебя не волнует? Это не кажется тебе гораздо важнее, чем деньги? — Нет! — вскричал Ласло. — Нет, нет и нет! Завтра же найму цыган! — Вы евреи, всегда думаете только о деньгах! Ласло не ожидал таких слов от нее. — Надо же… однако, такие как ты вовсе не лишены желания торговаться… Пришла пора Илоне в сердцах хлопнуть дверью. Она выбежала из ресторана, почувствовала, как ее легкие наполняет прохладный ночной воздух. Пара кварталов… и она стала колотить в дверь, потом в окна. — Андраш! Открой! Андраш!! Она почти ввалилась в открытую дверь, но ожидаемых ею объятий не последовало. Внутри в комнате была грустная темнота, Илона почти на ощупь нашла руки Андраша и стала их целовать. Он оттолкнул ее. Униженная и отвергнутая, она все еще не могла найти в себе силы оставить его. Она плакала, протягивая руки, умоляла произнести хотя бы слово. Но услышав его, лишь разрыдалась еще сильнее. — Прошу тебя, уходи, — твердил Андраш, снимая с себя ее цепляющиеся пальцы. — Почему?! — Ты знаешь. — Что я должна знать?! Ты не можешь… ты не можешь вот так взять и разлюбить меня!! Ее обида, горечь и слезы сменялись гневом и яростью. Тогда она превращалась из раздавленной влюбленной женщины в бешеную пантеру. Она бросалась на виновника ее несчастья с кулаками и кричала ужасные вещи. — Кто ты такой?! Ничтожество! Нищий тапер! Кому ты нужен, кроме Ласло?! Если бы не он… ты забыл, кто устроил тебе этот контракт? Без нас у тебя ничего бы не было! Вспомни, вспомни тот день, когда ты подарил мне эту мелодию. Ты писал ее для меня! — Будь проклято «Мрачное воскресенье», — произнес Андраш страшным голосом, так, что Илона задрожала. — Будь проклят тот день, когда я пришел в ваш ресторан… Ты и эта мелодия — порождение дьявола. — Я знаю, — глаза Илоны вдруг сверкнули огнем, — эта странная девка с грязными пальцами… это из-за нее? Андраш схватил ее и выволок за дверь. Единственное, что он чувствовал в тот миг, это желание ударить ее. Но такого позволить он не мог даже по отношению к такой, как Илона. Захлопнув дверь, навалившись на нее спиной, он попытался отдышаться. В то время как она вновь стучала в нее ногами и кричала так, что в ночном воздухе эхом отдавалось от стен двора-колодца: — Ненавижу тебя!! … Андраш! Открой мне!!! Прошу, пусти меня!.. Ее крики утихли лишь после того, как из одного из окон не высунулась голова женщины и не погрозила вызвать полицию. Утро ознаменовалось триумфом нескольких человек, и в это число не попал Андраш. Матеуш откупорил бутылку, со страшным хлопком запустив пробкой в хрустальные подвески люстры. — За тебя, Журавка! За тебя, как журналиста! Тереска приняла из его рук бокал с шампанским и уселась с ногами на диван, молча наблюдая за обезумевшим от радости другом. Матеуш вальсом кружился у стола, вместо партнерши у него была развернутая газета. Ведущая, толстая, солидная и главная газета Будапешта. Отхлебнув из бокала, Матеуш цитировал статью, напечатанную на первой полосе. — «Жертвы «Мрачного воскресенья»… кто сможет подсчитать их… Знаменитая мелодия композитора Андраша Аради, написанная для любви, стала проклятием… музыка, ставшая знаменитой, популярная мелодия принесла смерть многим… прекрасная, пронзительная, глубокая, но скрывающая правду… Записана компанией «Линдстрем», растиражированная на пластинках, побила рекорд по числу проигрывания на всех радиостанциях Будапешта и Вены. Песня, написанная и исполненная Андрашем Аради, впервые прозвучала в ресторане «Шабо» в Будапеште… художник, посещавший этот ресторан каждый вечер, простился с жизнью, оставив записку: «Это была прекрасная песня. Большое спасибо, я должен сейчас уйти», владелец ювелирного магазина, г-н Тореш повесился, оставив записку: «Песня была прекрасна… а теперь мне пора»… Песня путешествует по миру, сколько еще жертв ожидать? Что толкает людей на самоубийства — только ли мелодия? Или их желание разгадать то, что в ней скрыто? что-то очень важное, но известное лишь автору… самое лучшее блюдо ресторана «Шабо» — это «Мрачное воскресенье», и это то, что посетители предпочитают знаменитому «рольфляйшу» г-на Шабо. В ней безукоризненно сочетаются горечь и сладость. Пять самоубийств в Будапеште только за последние три дня, у всех пяти играла эта песня. Все молодые люди из хороших семей, у них были прекрасные перспективы на будущее… Волшебные звуки привели ... 157 человек за восемь недель… Нью-Йоркская золотая молодежь приспособилась въезжать на своих студебеккерах... в Гудзон, с портативным граммофоном на переднем сиденье… Мелодия еще не имеет слов, быть может, когда они появятся, мы сможем выяснить, о чем этим несчастным пыталась сказать песня. Возможно, она просто сделала их уход более приятным… Журавка, ты — гениальна! Ну кто бы смог связать все это воедино? Смерти, музыку, пластинки, нотные листы… ты неординарно смотришь на окружающее, и это помогает тебе замечать подобные вещи. Тереска мрачно рассматривала ворох газетных листов. Матеуш подсел рядом к ней и звонко коснулся своим бокалом ее, чокаясь. — Ты не выглядишь довольной. — А чему я должна радоваться? Тем, что люди покончили с собой под мелодию Андраша, а я рассказала об этом всему Будапешту? — Тереска хмыкнула. — Будапешту… я уверен, что эту статью сегодня вечером растиражируют все газеты Венгрии, а завтра она появится везде… Везде, Журавка! А это значит, что тебя напечатают в «Нью-Йорк таймс»! Тереска отставила бокал с так и не тронутым шампанским на пол и принялась размышлять о том, видел ли эту газету Андраш или еще нет… Ласло, проснувшись в благодушном настроении, наслаждался приготовлением омлета на своей шикарной кухне. Когда появилась Илона с опухшим от слез лицом, он сделал вид, что вчера между ними ничего не произошло. Он поставил перед ней тарелку, театрально посыпав белую нежную массу зеленой петрушкой, и развернул утреннюю газету… Выражение его лица заставило Илону заговорить с ним. — Что произошло? Ласло вновь стал пробегать глазами по строчкам, бормоча: — Невероятно! Невероятно!! Но как он мог знать об этом вчера? Илона выхватила газету и, увидев заголовок статьи, украшавшей первую страницу, остолбенела. Сначала быстро, затем еще раз, уже вдумчиво, она прочла всю статью целиком. Подняла глаза на изумленного Ласло и встала, порываясь бежать. Ласло перехватил ее уже в дверях, схватил за руку, повыше локтя, и силой прижал к себе. — Не уходи, прошу… — шептал он, целуя ее в волосы. Илона вырвалась из его объятий и скрылась в ванной. Какое-то время до Ласло доносились ее рыдания, затем она отворила дверь и сказала: — Вся вина на мне. Андраш прав. — В чем он прав, Илона? Что ты несешь… это просто какое-то дурацкое совпадение! — Совпадение?! Ты сам веришь в то, что сказал? Ласло поморщился. — Нет… и кто-то заметил это. — Ласло пошагал на кухню, вновь схватил газету. — «Тереза Журавка»… Кто это? Одно ясно — она обеспечена солидным гонораром. Андраш тоже увидел статью, но не при таких мирных обстоятельствах, как его друзья. Соседка разбудила его в десять часов утра громким стуком в окно: — Господин Аради! Господин Аради! Откройте! Посмотрите, что о вас пишут! Андраш еле смог открыть глаза — он не ложился до появления первых солнечных лучей, потом просто упал без сил на кровать и забылся кошмарным сном, в котором его преследовали навечно бесприютные души самоубийц. Взяв газету из рук женщины, пробормотав «спасибо», он укрылся за дверью и … Первое, что он смог прочесть — это ее подпись под статьей. Впервые она подписывалась своим полным именем: Тереза. Как будто не знакомая ему девочка-мальчик писала о нем, а какая-то незнакомка. Андраш уселся перед фортепиано, повернулся к окну и стал читать. Хорошо, что они ему все рассказали заранее. Потому что даже сейчас, когда он все знал, спокойным оставаться было невозможно. Закрыв лицо руками, автор страшной мелодии разрыдался. А через секунду он, зажав руками уши, отвернувшись к стене, дрожал от казавшихся бесконечными ударов в дверь и в окна. Бог знает кто — соседи, репортеры, полицейские — рвались к нему, неизвестно зачем. — Андраш, это я, Ласло, — вдруг услышал он. — Если ты здесь, прошу, впусти меня, давай поговорим. Это был единственный голос, окрашенный добротой и сочувствием, в этом нестройном хоре сегодняшних посетителей. И Андраш открыл дверь. Ласло с первого взгляда понял все, что пришлось пережить несчастному музыканту. Он достал из внутреннего кармана блестящую фляжку и, сделав из нее глоток, протянул Андрашу. — Не бери в голову. Их убил не ты. — Моя песня. Какая разница? — Большая. Они приняли это решение задолго до того, как ты написал ее. А она оказалась такой прекрасной, что с ней и на тот свет не страшно… понимаешь меня? Скажи мне, как ты узнал об этом прежде, чем появилась статья? — Я знаю того, кто написал ее. — Знаешь?! Я никогда не видел тебя в компании журналиста, тем более женщины-журналистки… — Это девушка, и ей всего девятнадцать. — Надо же, — пробормотал Ласло, — в таком случае, ее ждет большое будущее и большие гонорары, ей должна не только газета, но и мы. Какая реклама ресторану «Шабо»! Никогда еще, ни разу за всю мою жизнь я не видел ни одной статьи о ресторане! Черт меня возьми, если я не устрою для нее шикарный ужин! Но заметив странный взгляд Андраша, Ласло умолк. Спустя некоторое время продолжил свою душеспасительную речь: — Илона страшно расстроилась, узнав об этом. Она винит себя. Андраш казался удивленным последними словами. Когда фляжка опустела, Ласло сказал: — Приходи сегодня на работу. Если не хочешь — не играй его. Сегодня же я поменяю меню, выложив старые папки. Андраш, ни один цыганский ансамбль не заменит моему ресторану такого пианиста, как ты. И… я не верю в проклятие «Мрачного воскресенья». Если бы господин Шабо трижды постучал по дереву, после своих слов, но — он не был суеверным человеком. Ресторан был полон под завязку. Пришлось поставить дополнительные столы. Предприимчивый господин Шабо закупил целую пачку газет со статьей Терески, практически весь тираж. Он обошел все торговые точки, где продавалась пресса, и забирал все газеты, чтобы разложить на столиках в своем ресторане. Но Матеуш был прав: к вечеру статью перепечатали все издания города. Об этом рассказывало даже радио. Испуганная Тереска задернула шторы на окнах и не выходила на улицу. Единственной связью с внешним миром стал для нее Матеуш, который без устали прибегал и убегал, принося газеты, записки и договора от редакторов, наличные и чеки. Сообщение друга о том, что с Тереской намереваются записать интервью, настолько ошеломило девушку, что она вытолкала за дверь своего друга и больше его не впускала. Прошел день, наступил вечер. Господин Шабо на пороге встречал особо важных персон, Илона, бросавшая нежные взгляды на пианиста, прохаживалась между столиками, Андраш играл вальсы и польки. Когда за большими прозрачными окнами ресторана засверкали фары подъехавших автомобилей, Ласло подал знак Илоне, чтобы она подошла. — Это владелец концерна «Мендель», — шепнул он ей, потирая руки. — И что? — Их шесть человек! — У нас все места заняты, — прошептала Илона. На что Ласло сделал страшные глаза: — Мендель! Сталь и текстиль… У них работает, по крайней мере, тридцать тысяч человек, и у них в одном Будапеште три виллы. Боже мой! Пусть поставят еще один стол. И нам нужны еще стулья. Тем временем гости уже входили внутрь. — Добрый вечер, г-н Мендель. — Г-н Шабо. Моя сестра прочитала статью и настояла на ужине в вашем ресторане. Надеюсь, мы услышим сегодня эту убийственную мелодию? — Это честь - приветствовать вас, господин Мендель. Пожалуйста, проходите. Как вы правильно изволили выразиться «убийственная мелодия» исключена из меню, — искусственно засмеялся Ласло. Неприятно удивленные гости все же прошли на предложенные им места. И после заказанных тушеной щуки и печеной картошки сестра господина Менделя, изящная молодая девушка, попросила «Мрачное воскресенье». — Госпожа Мендель, — склонился Ласло, — это невозможно. Мне очень жаль, что я не могу исполнить ваше просьбу. Пианист не станет играть. — Я понимаю, господин Шабо, — вмешался сам Мендель, — теперь эта мелодия стоит куда дороже… Сколько надо заплатить вашему пианисту? Десять филлеров? Вижу ваш возмущенный взгляд — тысячу? Нет ничего того, в чем я могу отказать своей любимой и единственной сестре. Девушка улыбнулась неимоверно красивыми губами и так взглянула на Ласло, что тот покрылся холодным потом. Не разгибаясь, он метнул взгляд на Андраша. Тот понял без слов, но лицо его оставалось бесстрастным. Он продолжал играть немецкую музыку, ставшую популярной с тех пор, как ресторан оккупировали немецкие офицеры. Ганс тоже был здесь. Андраш спиной чувствовал его уничтожающий взгляд, от которого кровь застывала в венах. И этот запах оружия… пистолет висел в незастегнутой кобуре прямо на спинке стула. И Илона, и Ганс, и Ласло, и молоденькая сестра миллионера, и сам Мендель оказались невольными участниками разыгравшейся драмы. Ганс развернулся и, бросив взгляд на девушку, произнес мягким голосом, от которого за милю несло фальшью: — Неужели кто-то сможет отказать просьбе таких совершенных губ? Андраш замер, опустив руки. Зал ресторана наполнила тяжелая тишина. — Отказывать в маленьком удовольствии девушке … и это в то время как вокруг царит праздник — победоносное шествие немецких войск по всей Европе… Ласло поднял голову и, взглянув на Ганса, понял, что это начало чего-то, что остановить уже нельзя. Но если не попытаться это сделать, то … «это конец… это конец…» — билось у него в висках. Господин Шабо подошел к немцу и тихо прошептал ему на ухо: — Ганс, прошу … Ганс медленно поднял на него свои узкие змеиные глаза и растянул губы в наглой улыбке: — Штандартенфюрер, господин Шабо. Вы в который раз ставите меня в неловкое положение перед моими друзьями. Сидевший рядом с Гансом немец довольно откинулся на спинку стула, готовый наблюдать развитие этой драматической сцены. Ласло побледнел, но нашел в себе силы проглотить застрявший в горле ком и произнести вежливым тоном: — Конечно, штандартенфюрер. Может быть, вы закажете что-то взамен «Мрачного воскресенья»? — Я закажу для господина оберштурмбанфюрера два мясных рулета, для себя бутылку красного, а для госпожи Мендель песню, вы знаете, какую, потому что в отличие от тебя Ласло — еврейской свиньи, у меня есть сердце и душа, и я не могу спокойно смотреть на то, как печалятся эти прекрасные глаза. — Ганс послал воздушный поцелуй ошеломленной госпоже Мендель, не ожидавшей такого поворота событий. Ласло почувствовал желание умереть. Взять и перестать дышать. Перестать видеть перед собой эти зажравшиеся немецкие морды. Только так можно было пережить то, чему его подвергли сейчас. И кто? — человек, которого он спас, вылавливая из темных ледяных вод Дуная, тот, кто называл себя его другом и обещал отплатить за свою спасенную жизнь… Андраш медленно встал из-за рояля. Его отделял всего один шаг от этой нечисти, которая звалась Ганс Вик. Один шаг и одно мгновение, в которое успело вместиться так много. Илона все видела и все слышала, она наблюдала за страшной сценой, не шевелясь и, кажется, даже не дыша. Ее женское сердце, ее интуиция и то, что принято называть седьмым чувством, подсказали ей, что делать. Она оказалась между Андрашем и Гансом. Ровно в том месте, чтобы задержать смерть своим красивым телом.