После мрачного воскресенья

Женщина с сурово сжатыми губами своей внешностью больше напоминала контролера билетов в пригородном поезде, но никак не человека, связывающего сердца. Госпожа Славик не без интереса разглядывала пару, сидящую напротив: она ― совсем еще девочка, он, похоже, без памяти влюблен в нее, и оба так похожи, словно брат и сестра ― черноволосые, черноглазые, белокожие, худые, прямо Ромео и Джульетта. Рита Славик невольно улыбнулась, но тут же напустив на себя серьезный вид, властно протянула руку и, забрав паспорта, стала внимательно изучать их. ― Фрольяйн, ваш жених старше вас почти на десять лет, ― госпоже Славик вдруг захотелось отомстить за что-то этой счастливой юной девчонке. Тереска широко улыбнулась и ответила: ―Это у нас семейное. Мой дед был старше бабушки на восемь лет, а папа мамы на семь, я думаю, именно поэтому они прожили в счастливом браке всю жизнь. Рита Славик раскрыла толстый гросс-бух на последней странице и стала водить по строчкам кончиком пальца. ―Последние числа все заняты… середина того месяца тоже… Молодые люди переглянулись и схватились за руки. Рита Славик продолжала пытку еще несколько минут, потом ей самой это надоело и она, захлопнув книгу, отчетливо произнесла: ―Итак, приходите через месяц. Она с удивлением заметила, как изменились лица сидевших напротив. Казалось, она возвестила им о конце света или о начале войны. Жених, как утопающий, вцепился в пальцы девушки, а она уже моргала покрасневшими глазами, собираясь заплакать. ― Госпожа Славик, а нельзя это как-то ускорить? ― пробормотал несчастный жених. Рита оглядела его лицо ― очень красив. Таких мужчин у нее никогда не было. Внутри него было что-то от лорда, не иначе, благородный, гордый… Нет, повезло девчонке. А она замарашка ― пальцы в чернилах, непонятное платье, волосы короткие… Еще раз взглянув на Андраша, Рита Славик хмыкнула и подумала с досадой ― ну и поделом тебе! Раскрыв книгу вновь, она поглядела поверх очков на бесконечные строчки, затем в ее сознании что-то дернулось, она вновь открыла паспорт жениха и прочла фамилию. ―Господин Аради, это не вы знаменитый композитор, сочинивший «Мрачное воскресенье»? ―Это я. ― сказал Андраш. Рита Славик растаяла. Мир вокруг перестал быть для нее мрачным, напротив сидел красавец-мужчина и умоляющим взглядом смотрел в ее глаза. Интересно, чего они так торопятся, подумала Рита, давно она не видела такого сгорающего от нетерпения красавца. Все же на дворе двадцатый век, а не средневековая Италия с серенадами. Рите стало неловко за эти мысли и она поспешила улыбнуться, листая свой гросс-бух уже с начала. ―У меня есть свободное время на следующей неделе, в пятницу, в пять часов вечера. К сожалению, раньше никак не получится, но я могла бы сделать за это время для девушки новый паспорт, вы будете брать фамилию мужа? Тереска опешила, бросила растерянный взгляд на Андраша, на суровую госпожу Славик, и молча кивнула головой. ― Хорошо. Итак, в пятницу… Был уже поздний вечер, когда счастливые и немного напуганные визитом в магистрат Андраш и Тереска сидели на кухне. Матеуш все еще не мог поверить в то, что произошло за последние несколько месяцев, и в то, что еще произойдет. Андраш был погружен в свою нотную тетрадь, не говоря никому, он принялся писать большое произведение. Симфония родилась в его воображении уже давно, в тот самый день, когда он увидел Тереску. Но главное развитие музыка получила позже, когда ему посчастливилось узнать настоящую дружбу, любовь, счастье и горе. Слишком много чувств, которые не терпелось выплеснуть на бумагу, пока еще на бумагу. Андраш не осмеливался играть ее. И теперь он примостился в углу старинного дивана, оперся локтем на жесткий валик и погрузился в мир своей музыки. ―Андраш, ― постучал его по коленке Матеуш, ― поздравляю. ―Спасибо, ― Андраш улыбался, разглядывая лицо друга. Матеуш выглядел недовольным. ―Что-то случилось, Матеуш? Что с тобой? ―Нет, просто… в общем, я хотел тебе сказать, поговори с Журавкой. Она поступает неправильно. Понимаешь, ее взяли в штат и дали должность, она журналист, она шла к этому всю жизнь и она достойна этого. Понимаешь, достойна сидеть в газете и стучать на печатной машинке, а не бегать сломя голову по городу с блокнотом под мышкой. Хватит ей перебиваться гонорарами за маленькие репортажи, думаешь, ей не хочется красивых платьев и туфель? Матеуш покачал головой, расстроенно опустив голову. ―Она отказалась. ―Как отказалась? ―Из-за тебя. Она сказала, что график с девяти до пяти ее не устраивает, потому что так она не сможет видеться с тобой. Андраш недовольно поморщился. ―Но она права… я не знаю, смогу ли убедить ее, когда сам не уверен, что так будет правильно. ―Аааа, ― махнул рукой Матеуш, ― я так и знал, что этим кончится! ―Постой, Матеуш, не сердись. Я устроюсь на работу и, клянусь, я обеспечу ее всем так, чтобы ей не пришлось работать, тем более целый день. ―Хочешь зарыть ее талант в землю? Матеуш выскочил из комнаты, в сердцах хлопнув дверью. На шум вошла ничего не понимающая Тереска. ―Что случилось? Это Матеуш ушел? И глядя на расстроенное лицо Андраша, она села рядом и забрала его ладони, спрятав их в свои. Первый раз в их доме произошла ссора, и девушке не хотелось верить в это. ―Расскажи мне, ― Тереска пожала его пальцы и заглянула в глаза. ―Матеуш считает, что ты не должна отказываться от места в газете. Тереска вскочила и стала ходить по комнате, меряя ее шагами. ―Я уже говорила с ним на эту тему и не раз! Он никак не может угомониться! ―С ним говорила, а со мной почему нет? Тереска обернулась и встретилась взглядом с Андрашем. ―Прости, пожалуйста… не обижайся. Я знала, что тебя это расстроит. ― Она снова уселась рядом, обвила его руками и положила голову ему на грудь. ― В восемь надо уходить, сидеть там в кабинете до пяти, еще час домой… Ты уйдешь в ресторан в четыре, вернешься в час… Что нам останется?! Андраш, представив такой распорядок их дня, мысленно содрогнулся. ―Я не согласен. Может он прав, говоря о твоем призвании…, но я не могу расстаться с тобой даже ради твоей карьеры. Она была полностью согласна с ним, и об этом сообщали ее губы и ласковые руки в его волосах. Уходя к себе, Андраш на улице наткнулся на Матеуша. Друг похоже поджидал его. Судя по тому, что продолжения разговора о карьере Терески не последовало, Матеуш хотел чего-то другого. На самом деле он хотел убедиться, что Андраш уйдет к себе, и теперь Матеуш расслабился, с удовлетворением думая, что Андраш все-таки отличный парень. ―Чего улыбаешься? ―Так, ты прости меня за сегодняшнее, ― Матеуш коснулся плеча друга, ― я последнее время чувствую себя третьим лишним, прости. ―Брось, ― Андраш обнял парня за плечи, ― не говори глупостей! ―Я уверен, что Журавка еще прославится, может ей повезет найти свою тему, ― улыбался Матеуш. ―Ее тема от нее никуда не денется, ― сказал Андраш, пожимая ладонь друга. Незаметно для себя они дошли до дома Андраша и расстались, крепко обнявшись. День похорон Илоны был пасмурным и дождливым, но, несмотря на это, Ласло стоял с непокрытой головой у еще раскрытой могилы, и мелкие капли дождя покрывали его бледное распухшее лицо. Посторонних не было, лишь несколько человек ― все работники ресторана. Черная земля была взрыта, рядом зияла страшная яма, похожая на пасть чудовища. Тереска невольно переступила ногами и прижалась к плечу Андраша. Пока опускали гроб, засыпали могилу землей, никто не проронил ни слова. Ласло подошел к замершей паре, Андраш и девушка, лицо которой казалось знакомым, напоминали мокрых воробышков, жавшихся друг к дружке от холода. ―Спасибо, что пришел, ― сказал Ласло, пожимая протянутую ему ладонь. ― Фрольяйн, мы с вами знакомы? ―Я - Тереза Журавка, мы виделись с вами в тот трагический вечер. ―Да, да. Вы журналист, я помню. Ваша статья о «Мрачном воскресенье» была отличной рекламой ресторану, я до сих пор ваш должник. ―Не стоит, господин Шабо, ― сказала Тереска, когда они втроем шли по каменистой дорожке кладбища, ― я чувствую себя главным виновником с того момента, как взяла чистый лист бумаги. Если бы не было этой статьи, то госпожа Илона была бы сейчас жива. Ласло, заметив слезы на щеках девушки, тихо ответил: ―Еще один человек, завязанный судьбой в этот роковой узел… Дождь барабанил по могильным плитам и каплями стекал с голых ветвей деревьев. Они продолжали не спеша идти по дорожке, не обращая на него никакого внимания. Ласло краем глаза заметил, что между газетчицей и пианистом что-то большее, чем просто знакомство и спросил: ―Как давно вы знакомы? Они переглянулись. И то, как при этом встретились их взгляды, Ласло прочитал ответ на свой вопрос. ―Не знаю, ― сказал Андраш, ― был, кажется, август. ―Да, было еще тепло, ― сказала Тереска. И Ласло показалось, что он ощущает тепло солнечного дня и шум ветра в зеленой листве, глядя на них. Невольно кончики его губ поползли вверх. Он кивнул головой и сказал: ―Хорошо. Идите, пока не простудились. Спасибо, что пришли проводить ее. И когда Андраш, взяв за руку Тереску, уходил вдаль, Ласло все это время смотревший им вслед, крикнул: ―Господин Аради, завтра я открываю ресторан, жду вас, не опаздывайте!! Тереска, завернувшись в вязаную кофту, стоя босыми ногами на деревянных теплых половицах, вытирала мокрые волосы Андраша мягким полотенцем. ―Господин Шабо все же приятный человек. ― «Все же»? ― Андраш поймал ее холодные руки. Она смущенно улыбнулась. ―Это просто так, я не хотела ничего такого сказать. ―Откуда это «все же»? ―Раньше мне казалось, что такие люди, как он, сухари, считающие прибыль. Деньги ― вот главное для них. ―Деньги ― главное для большинства людей, в этом нет ничего дурного. ―Не знаю…, для меня нет, и никогда так не было. Андраш усадил ее себе на колени и крепко обнял. ―Для меня тоже. Пока я был один. Так что господин Шабо оказал мне немалую услугу. Ресторан был открыт вновь, и хозяин его не раз говорил, что закрыть его может лишь экстренное бедствие, вроде наводнения. Траурная ленточка была повязана на букете живых цветов, фотографию Илоны, сделанную некогда ее убийцей, Гансом Виком, Ласло сжег в огне печи под одобрение плачущего повара Иштвана. Андраш не боялся играть «Мрачное воскресенье», искренне считая, что самое страшное, что оно могло принести, уже случилось. По странному совпадению трагедия произошла в воскресенье, и теперь мало находилось желающих послушать эту роковую мелодию. Но ее продолжали включать на радио, она путешествовала по всем странам Европы и не теряла своей популярности. Время замедлило свой ход, и если раньше друзьям казалось, что оно мчится подобно автомобилю по трассе, то теперь оно ползло как улитка. Тереска готовила завтраки и обеды, между этим бегала по улицам, полицейским участкам, ограбленным квартирам, встречалась с Андрашем в уличном кафе, снова бежала в редакцию. Ей было позволено работать дома, главред даже выделил ей печатную машинку, и теперь на кухне за круглым столом друзьям стало тесно. Спустя два дня, после того как этот монстр появился в квартире, после общего согласия Матеуш торжественно отправил его обратно в редакцию, заявив, что при виде него Тереска теряет свой репортерский дар. Андраш каждый день к четырем часам уходил на работу в ресторан «Шабо», он продолжал играть венгерские вальсы, польки, танго и немного классики, когда среди посетителей были старые интеллигентные евреи. Но их с каждым днем становилось все меньше, а те, что еще оставались в городе, были охвачены ужасом перед немецкими солдатами. Очередной день начался, как всегда с прихода в квартиру Терески двух друзей. Вместе позавтракав, они занимались своими привычными делами: Андраш писал музыку, проводя часы у фортепиано, Тереска и Матеуш убегали по заданию редакции. Девушка с блокнотом и карандашом, а парень с массивной фотокамерой ― их главными орудиями труда. К обеду они должны были вернуться, чтобы Тереска смогла написать очередную статью. Сегодня их не было непривычно долго. Андраш курил у окна и неотрывно смотрел на улицу, ожидая, что с минуты на минуту они появятся из-за поворота и помашут ему руками. Когда он дождался, то не мог сдержать улыбки и помахал им в ответ. Друзья уселись за стол, раскидав вокруг себя ворох бумаг и газет. Сегодня их лица были сосредоточенными, как всегда, но к этому добавилось еще что-то, озабоченность, печаль… ―Что случилось? ― спросил их Андраш, наливая им в чашки кофе. ― У вас такие лица, будто произошла катастрофа. ―Верное слово, ― сказала Тереска, открывая блокнот, ― катастрофа, Андраш. ―Мы стали свидетелями одного разговора, между «черепами» (так друзья между собой называли наци). Самодовольные морды сидели на соседней скамейке, и мы не могли не подслушать, о чем они говорят. «Германия проснулась», ― сказал один из них. «Я начал свой собственный бизнес. Создаю кампанию по вывозу ценностей из стран Европы в Берлин ― самый прекрасный город в мире». ―Думаю, что не без участия его «кампании» был обворован музей Будапешта, ― добавила мрачно Тереска. ―Когда?! ― воскликнул Андраш. ―Сегодня ночью. ―Это беспредел. Их некому остановить. Картины, старинные медали и монеты ― они забрали все, разбили витрины, холсты просто вырезали ножом из рам! ―Варвары. Андраш, слушая друзей, не мог поверить, что такое стало возможно в мирном Будапеште. Потом его кольнуло в сердце и он пронзительно посмотрел на Тереску: ―Тереза, и вы там были? В музее? ―Ну… да. Матеуш вскочил из-за стола и недовольно сдвинул брови. ―А как иначе мы можем рассказать об этом людям? Самое главное для репортера ― успеть первым, пока там не появится полиция и соперники из других изданий. И пока мы с Тереской ― первые в этом. ― Наткнувшись на недовольный взгляд Андраша, он повесил на себя фотокамеру и угрюмо сообщил, ― я к себе, сделаю снимки, к вечеру они будут готовы. Пока! Оставшись наедине, Андраш дал волю своим чувствам, он курил одну сигарету за другой, говоря: ―Это опасно, по меньшей мере, ты понимаешь это? Ладно, Матеуш - парень, сорви голова, но ты, Тереза! Вы подслушивали разговор нацистов… думаешь, я не понял, что все было совсем не так, как представил Матеуш?! И вы не сидели в парке на соседних скамейках, а намеренно где-то, не хочу даже себе представлять, подслушивали разговор этих мародеров и убийц. Что если они заметили бы вас? Тереска на время отложила свой блокнот, потом надулась и старалась не смотреть в лицо разгневанного жениха. Когда Андраш опустился перед ней на колени и прижал ее пальцы к губам, она не выдержала и тихо сказала: ―Прости меня, Андраш, я все понимаю, но и ты пойми меня: я должна рассказывать правду! Кто еще расскажет людям о том, какие они? Посмотри, некоторые венгры встали на их сторону, собираются под знамена Гитлера. Если их не остановить, они пойдут грабить и убивать нас. ―Нет, это невозможно, я не хочу… ты подвергаешь себя опасности… ―Ради своей родины, ради своего прекрасного города, Андраш! Твою Вену уже захватили, они прошли маршем по ней, представь, что это завтра случится и у нас. ―Тереза, ты не сможешь остановить их!! ―Смогу, ― ответила девушка, сжимая ладони, ― по крайней мере, хотя бы нескольких человек, которые узнают правду о фашизме. Андраш посмотрел на нее с упреком и нежностью, не найдя подходящих слов, он положил голову ей на колени и, забываясь в ее ласковых прикосновениях, попросил: ―Будь осторожна, умоляю! Береги себя! Каждое новое утро приносило страшные известия ― немцы, не таясь, грабили магазины, квартиры зажиточных горожан, за музеем последовал театр, в котором не найдя ничего ценного, наци просто пожгли занавес. Театр горел ровно семнадцать минут, после которых на красивой некогда площади остался стоять почерневший остов здания с зияющими провалами вместо окон и дверей. Тереска строчила одну статью за другой, Матеуш печатал снимки со страшными свидетельствами бесчинств, творившихся в Будапеште руками наци. ― «Германский Райх расширяется», ― читал Матеуш немецкую газету, с отвращением морщась. ― Думаю, что он расширяется не без помощи того гада, в черепах, что грабит наши музеи и вывозит ценности в Германию. «Германия становится Великой Германией… для нас - людей без достаточного жизненного пространства…» ― Другие люди тоже не имеют пространства, но они не начинают войны, ― отозвался Андраш, отложив в сторону ноты. ―А вот это уже венгерская газета: «Наши немецкие собратья по оружию продолжают свое победоноснoe шествие по Западной Европе. Фюрер и Канцлер Рейха Адольф Гитлер собирает свои войска на торжественный парад...» ―Хватит!! ― воскликнула Тереска. ― Хватит, Матеуш! Эти варвары прикрывают свои преступления красивыми лозунгами о счастье народов Европы, в то же время устраивают еврейские погромы, объясняя это борьбой за чистоту нации. Гитлер взял на себя функцию Бога: он теперь решает, кто достоит жить, а кто нет! В его новой Европе не останется места ни единому венгру! Однако для окончательной победы над всеми нами им еще далеко… И Тереска боролась, как могла ― она писала обличительные статьи, вскрывающие всю правду о солдатах, наводнивших Будапешт, о тех, чья форма сплошь была украшена черепами. Однажды Андраш, выходя из ресторана, заметил, как мимо него на противоположной стороне улицы, промелькнули две фигуры, очень похожие на его друзей. Он даже растерянно замер, вглядываясь в темноту. На часах было почти два часа ночи. Невероятным казалось присутствие Терески в столь поздний час на улице, но от нее можно было ожидать чего угодно. ―Андраш, ты что? Идем, ― его окликнул Ласло, уже закрывший двери на замки. ― Что ты там увидел? ―Ничего, ― ответил Андраш, все еще видевший перед глазами двух человек, пробирающихся в арку напротив. ―Пойдем, уже поздно, небезопасно сейчас вот так стоять на улице. ―Да, господин Шабо, вы правы. Спокойной ночи. Ласло проследил взглядом за Андрашем и удивленно покачал головой: тот вместо того, чтобы свернуть на свою стрелку-улицу отправился в совершенно другом направлении. Ласло вдруг вспомнилась Илона, которая не могла выбрать, за кем пойти, а в итоге ушла под руку со своим убийцей. Со всей силы пнув ногой бордюр, Ласло повернулся и зашагал домой. Квартира Терески была пуста. Андраш нащупал ключ, который друзья прятали в условном месте, и открыл дверь. Никого. На часах было два часа ночи. Первый раз он решил зайти после работы к Тереске, чтобы убедиться, что она жива и здорова, что ее жизни ничто не угрожает. И вот результат. Он прошел на кухню, где в течение получаса коротал время в обществе сигареты. Потом хлопнула дверь. Звонкий голос скомандовал: ―Сюда, сваливай прямо на пол, спасибо ребята! Он не решился встать и пойти посмотреть, что происходило в прихожей. Дождался, пока Тереска сама вошла на кухню и, увидев его здесь, растерялась. ―Андраш… ―Привет, ― сказал он, ожидая, что она сама расскажет, где была. Тереска не торопилась с объяснениями, она села за стол и, положив руки на скатерть, стала молча смотреть на него. Андраш не выдержал: ―Где ты была? ―Это долгая история… ―Я никуда не тороплюсь. ―Андраш, уже поздно, давай завтра утром я все расскажу. ―Нет. Она опустила глаза. ―Что там принесли? Тереска с минуту боролась с собой, но не выдержала его взгляда и принесла какой-то листок. ―Смотри. Андраш с удивлением стал читать. Это была листовка, отпечатанная типографским способом. Маленький лист бумаги призывал объединяться под знамена партии «Свобода» для борьбы с фашизмом. ―Откуда это у тебя? ― спросил он, чувствуя, как кровь отливает от лица, и холодеют пальцы. ―Это моя листовка, ― Тереска решительно бросилась на свою защиту, на защиту своего дела, ― да, я ее написала, мы напечатали целый тираж, больше тысячи штук. Печатали ночью, после официальной работы, когда типография закрылась, и основной персонал отправился по домам. Главред ― мировой человек! Он разрешил использовать всю технику и сколько нам будет угодно бумаги. Надо отдать должное сотрудникам типографии ― больше половины остались работать сверхурочно, большинство из них поддерживает нас. Теперь эта пачка лежит в прихожей, и наша задача ― расклеить их по всем городу. ―Нас… наша… о ком ты говоришь? ― Андраш чувствовал себя хуже с каждой минутой. Тереска в нерешительности замерла, размышляя, стоит ли говорить всю правду, но Андраш вцепился в ее руки и не собирался отпускать. Его глаза ни разу так не смотрели на нее, Тереске было неловко под этим взглядом, и в то же время сладко ныло сердце. ―Андраш, я член партии «Свобода и независимость» и Матеуш тоже. Он поднялся и отошел к окну, закурил сигарету. Молчание продолжалось достаточно долго, чтобы Тереска почувствовала себя просто ужасно. Она продолжала сидеть на своем месте, рассматривая его спину. Вдруг Андраш повернулся и спросил: ―И как давно? ―Что? ―Как давно ты вступила в партию? Мы тогда уже были знакомы? Тереска подошла и встала перед ним. ―Да, это было недавно. После ограбления музея. Андраш выбросил тлеющую сигарету в окно и захлопнул раму, так что девушка вздрогнула. ―Понятно. Мне вы рассказывать не собирались? ―Ты был бы против. ―Конечно. И поэтому ты тайно по ночам бегаешь с листовками по городу, а я, как последний дурак, из ресторана иду к себе. Сегодня я видел вас в центре. Поэтому пришел сюда. Знаешь, мне до последнего не хотелось в это верить, я думал, что мне просто показалось. Но когда я обнаружил пустую квартиру, без тебя…, мне не выразить то, что я почувствовал. Тереза, ты молодец, ты маленький герой, я тобой восхищаюсь…, но я должен спросить ― ты не можешь отказаться от этого, ради меня? Девушка посмотрела прямо и открыто, в ее глазах читался ответ, она была уверена на тысячу процентов в правильности своего пути, и Андраш невольно ожидал, что она ответит именно так: ―Прости. Но это мой долг. Я надеюсь, ты поймешь меня. Андраш притянул ее к себе и крепко обнял, Тереска пахла весенней травой и свежим ветром. ―Твоя партия не нуждается еще в одном человеке? Я тоже могу расклеивать листовки. Он почувствовал, как ее губы улыбнулись, но она закачала головой. ―Нет, нет, нет. Ни за что. Дело музыканта ― музыка, а не политика. ―А дело репортера разве не новости? ―В том числе, даже с баррикад и линии фронта. Спустя полчаса юные друзья в компании своих собратьев бегали по улицам и дворам, расклеивая листовки, прячась от немецких патрулей, рискуя быть застигнутыми каждую секунду. Андраш не ложился в эту ночь, он так и простоял у раскрытого окна в ожидании отчаянных друзей. В его голове уже сложившаяся мелодия новой симфонии вдруг приобрела новое звучание, и Андраш, перечеркнув написанное ранее, сел за инструмент и дотронулся до черно-белых клавиш. Утро услышало невероятное по своему трагизму произведение, никогда еще старый инструмент не производил таких мощных звуков. Друзья, измученные ночной вылазкой, но все же счастливые, сидели на старинном диване и внимали ей. Она словно вторила их порыву, поддерживала дух, говорила, что они правы… У них не было слов, чтобы описать то, что они чувствовали, слушая музыку Андраша, и Матеуш просто крепко пожал ему руку, сказав: «Спасибо», а Тереска поцеловала в щеку. ―Они совсем ополоумели: гаулейтер Ширах призвал венгров именем Гитлера оборонять Будапешт. ―Этот наци фон Ширах просто придурок, если думает, что горожане поднимутся на баррикады. За что? За какие фашистские благодеяния люди должны проливать свою кровь? Друзья сидели за круглым столом в гостиной и теперь все их разговоры касались одной лишь темы. ―Войска наци обосновались в центральном парке, они вырубили почти все деревья и начали строительство казармы. Великое творение дворцово-паркового зодчества, простоявшее два с половиной столетия, уничтожено! И как я могу не кричать об этом? ― Тереска грызла кончик карандаша. ― Они хотят превратить нашу свободную страну в жалкий придаток своего германского райха. Неужели он и правда верит в то, что венгры будут защищать его? ― Господин Шабо рассказывал, что у него перебои с поставками. В его ресторане уже не подают знаменитого мадьярского рулета, а свечи он покупает из-под полы по двойной цене, ― сказал Андраш. ― У них это называется реквизиция, ― добавил Матеуш, протирающий линзы своей фотокамеры. День неумолимо приближался к вечеру, Андраш взглянул на часы и нехотя поднялся. Матеуш махнул ему на прощание рукой, Тереска проводила до двери. Он хотел сказать ей много, попросить быть осторожной, не влезать в страшные дела, но, глядя в глаза девушки, Андраш понял, что все его слова будут бесполезны, и просто сказал: ―Береги себя. ―И ты тоже. С приходом в город немцев закончилась жизнь, о которой можно было сказать мирная. Ресторан «Шабо» держался лишь потому, что в нем подавали восхитительную еду и играли не менее восхитительную музыку, а еще ― здесь было презентабельно, а это, пожалуй, главное, что ценил новый тип посетителей, «черепа». ―Бутылку красного! ― заказал один из наци, развалившийся за столиком неподалеку от рояля. Андраш старался не смотреть в сторону таких посетителей, они вызывали в нем отвращение и желание поубивать их всех их же оружием. Права Тереска… права. Бороться до конца, пока этой мрази не останется на белом свете… ―Господин Шабо! ― вновь донесся голос немца. ― Я хотел бы взглянуть на вашу кухню, о ней слагают легенды ― никто так, как вы не умеет готовить рольфляйш, а сейчас, когда перебои с продуктами… чем вы заменяете ветчину ― котятами? Взрыв смеха раздался за спиной Андраша, он обернулся и увидел Ласло, застывшего со склоненной головой перед компанией «черепов». ―Извините, господин штандартенфюрер, но в моем ресторане кухня ― это священное место, туда никому нельзя заходить, кроме повара. ―Значит, точно из котят! ― и немцы вновь разразились хохотом. ― Ласло, принеси-ка нам пару рулетов из венгерских котят! ―У нас есть новый рецепт для твоего рольфляйша: фарш можно готовить из грязных венгерских евреев и подавать потом под острым соусом! Их хохот заполнил весь зал ресторана, и чтобы заглушить его, Андраш принялся играть «Мрачное воскресенье», думая: «чтоб вы все сдохли!» Музыка имела волшебные свойства усмирять любых бесов, и немцы затихли, переговариваясь: ―Опять эта песня… ―Сердечная и душевная. ―Она принадлежит только немцам, она пришла с севера… ― … а не приползла с юга, только мы, немцы, обладаем сердцем и душой, поэтому не можем отказать себе в полноте жизни. «И для полноты ощущений вам надо убивать», ― с яростью думал Андраш, ловя на себе сочувственный и поддерживающий дружеский взгляд Ласло. Проходя мимо, он чуть заметно кивнул ему. Сегодня они не торопились закрываться. На душе было тоскливо и грязно, будто там натоптали солдатские сапоги. Ласло запер дверь изнутри и вынес из подвала пыльную бутылку вина. ―1934 год, будет несправедливо, если она достанется этим свиньям. Андраш согласно кивнул и поставил два бокала. ―Сегодня душа Илоны прощается с нами, надо проводить ее. Ласло разлил вино и осушил свой бокал до самого дна. Андраш последовал его примеру. ―Чем это кончится, Андраш? ― Ласло кивнул в сторону улицы. ―Войной. ―Я надеялся, что ты ответишь по-другому… Значит, мы все умрем? После третьего выпитого бокала Андраш ответил: ―Возможно… но мне не хотелось бы. Ласло уже лежал головой на столе, из-под руки разглядывая лицо пианиста. ―Никому не хотелось бы. ―Я женюсь. ―За это надо выпить. ― Ласло разлил остатки по бокалам. ― На журналистке? ―Да. ―Когда? ―Через четыре дня. Друзья незаметно для себя потушили свет и переместились на пол. Полулежа на толстом ковре, они допивали вторую бутылку, предварительно убедившись, что она достойна быть выпитой ― 1935 год. Ласло лежал и рассматривал тени на потолке, Андраш уже уснул, положив под голову руку. ―Андраш…, ― Ласло вдруг посетила одна мысль и он стал толкать друга в бок и трясти его за плечо. ― Андраш, проснись!! ―Ну что? ― тот недовольно отмахнулся и перевернулся на другой бок, даже не открыв глаз. ―Вставай!! Тебе надо идти! ―Куда? ― пробормотал Андраш. ―Домой, ― Ласло продолжал трясти его за плечо. ― Твоя невеста должно быть уже волнуется, ждет тебя или ищет, посмотри, который час! Иди домой! ―Ласло, ― простонал Андраш, сбрасывая с себя его руки, ― еще целых четыре дня! ―Целых четыре дня… ― Ласло повалился обратно на ковер. ― целых четыре дня, ты подумай..! Андрашу казалось, что эти, отпущенные суровой госпожой Славик, дни тянулись несколько месяцев. Каждый день в ресторане, он бросал взгляд на календарь в кабинете Ласло и мысленно зачеркивал числа, но их не становилось меньше. Вереница событий, наполняющих эти дни, делала их просто бесконечными. Тереска и Матеуш с головой ушли в работу партии, антифашистской организации «Свобода и независимость», и их первые шаги с листовками, казавшиеся поначалу наивными, переросли в нечто большее. Ночью в типографии главной городской газеты тайно, при выключенном свете и заглушенных станках, создавалась другая газета ― «печатное слово» партии «Свободы». На первых полосах публиковали яркие, лаконичные, выразительные и отчаянно смелые статьи Терески, в которых она обличала новый, навязанный венграм режим фюрера и правду о деяниях райха. Однажды днем она сидела за столом и строчила под заголовком «Немцы хотят уничтожить в Венгрии всех евреев». Андраш заглянул через ее плечо в блокнот и сердце его тревожно заныло. ―Тереза, ты подписываешься своим именем… У всех революционеров были прозвища не просто так. ―Я не собираюсь ни от кого прятаться, тем более от этих тупых наци. Мой дедушка был свидетелем гибели не одной древней цивилизации, и никогда не говорил о том, что Спартак сражался за свободу под псевдонимом. Андраш вздохнул и сел напротив. ―Да? А я думал, что Спартак ― не его настоящее имя. Тереска засмеялась. Он рассматривал ее лицо, пока она писала статью ― умное, сосредоточенное, пылающее гневом и такое по-девичьи милое. ―Андраш, ведь господин Шабо еврей? ― сказала она, оторвавшись от своего блокнота. ―Он говорит так: «мой отец был евреем и моя мать, значит, и я еврей, но кому какое дело, если бы мои родители были ирокезами, и я был бы ирокезом». ―Не смейся! Это очень серьезно. Говорю тебе ― у них план уничтожить всех евреев в Венгрии, и это должно произойти очень скоро. ―Ты преувеличиваешь. В Венгрии более полумиллиона евреев, как они собираются это сделать? Тереска лишь покачала головой, ни она, ни ее друг не могли и предположить, что миллионами будут уничтожены евреи не только в Венгрии, а по всей Европе, и что для этого фюрер уже построил несколько сотен концентрационных лагерей с огромными печами и газовыми камерами. Девушка не могла знать, как уничтожат целую нацию, но могла с точностью до дня вычислить дату еврейского погрома. Он был назначен на ночь после воскресенья, точнее ― с воскресенья на понедельник. То время на неделе, когда основное число горожан возвращаются из пригорода домой, потому что в понедельник всем выходить на работу. ―Надо предупредить господина Шабо, слышишь, Андраш? Ты можешь его спасти. Расскажи ему, пусть возьмет деньги и уедет. ―Он не уедет, Тереза, он не станет сбегать из собственного ресторана и города. ―Глупо! Глупо так рассуждать!! Я знаю, что у них план уничтожить всех, абсолютно всех евреев. У Менделя забрали виллу, они сделали из нее Центр по оценке имущества. Тот, кто платит, может купить себе жизнь, или кусочек жизни. Мендель заплатил им 600 тысяч долларов! Это называется ― «обеспечивать Райх всем необходимым». И что? Его семью отправили в лагеря!! Думаешь, господина Шабо минует эта участь? Не сегодня, завтра к нему придут с повесткой, вызовут в этот Центр, заберут у него все деньги, а потом… все равно отправят в лагерь. Потому что по приказу райха все евреи Будапешта должны работать в трудовых лагерях. Понимаешь? Сначала золото, серебро, валюта, а затем поезд, товарные вагоны и смерть! ― Слишком много смертей, ― Андраш спрятал свое лицо в ее пушистых волосах. ― Хватит. Слышишь, Тереска, хватит! Никаких репортажей, никаких листовок, никаких баррикад! Черт с ними, я хочу жить, я хочу, чтобы ты жила, чтобы были живы Матеуш и Ласло. Я скажу ему сегодня. Господин Шабо улыбнулся, спрятал дрожащие пальцы под стол, покосился на откупоренную бутылку и произнес срывающимся голосом: ―Чему быть, того не миновать. Андраш, ты знаешь, что ресторан для меня ― это цель жизни. У меня больше ничего нет. Я люблю его, словно это живой человек, мое детище, мой ребенок. Я не расставался с ним ни на один день, ты знаешь. Только на день похорон Илоны. И ты предлагаешь мне бежать? Но куда? Зачем? Ради чего? Вечер был обыкновенным. Те же блюда, музыка, свечи, наци и редкие горожане, те, кто смог купить себе кусочек жизни. В ресторане пахло оружием, а не едой. Вытерпев этот вечер, словно пытку, Ласло и Андраш остались вдвоем. Ласло отсчитал толстую пачку купюр и протянул музыканту: ―Возьми, когда еще придется праздновать свадьбу. Считай, мой подарок. Засунув насильно деньги в карман пиджака Андраша, Ласло вытолкал его на улицу и закрылся изнутри. На улице было пусто, неестественно пусто, успел заметить Андраш, закуривая сигарету. Он постоял немного, оглядывая совершенно голую улицу, а потом вместо того, чтобы повернуть на свою стрелку-улицу, пошел к Тереске. Она уже спала, и теперь разбуженная и сонная ходила по комнате, завернувшись в теплый плед. ―Подожди, я разогрею что-нибудь, ты наверное голодный? ― спрашивала она, уже гремя посудой на кухне. ―Он отказался. Тереска опустила руки, она выглядела очень расстроенной. ―Я не знаю, как еще можно было его убеждать, он сказал, что ресторан для него ― все. Он готов погибнуть в нем и за него. ―Это глупо, ― сказала сурово Тереска, ставя перед Андрашем тарелку. ― Глупо погибать за ресторан. В этом нет никакого благородства. Нужно любить людей и погибать за них, если нужно, а ресторан ― это всего лишь ресторан! Не успел Андраш ничего возразить, как раздался оглушительный стук в дверь. Казалось еще чуть-чуть и она слетит с петель. Тереска побледнела и невольно ухватилась за спинку стула. Андраш медленно поднялся из-за стола и сделал несколько шагов по направлению к прихожей. Тереска метнулась, опередив его, и раскрыла дверь. Матеуш ввалился внутрь, сверкая безумными глазами, он пытался что-то сказать, но говорить у него не получалось, он лишь отчаянно жестикулировал, потом глотнул из принесенного девушкой стакана холодной воды и пробормотал: ― Они в центре! Андраш, ваш ресторан… Он не успел договорить, Тереска впихнула босые ноги в туфли и выскочила на лестницу. Она слышала за собой стук ботинок Матеуша, не оборачиваясь, поняла, что и он и Андраш несутся за ней по пятам. За время своей безумной гонки они не проронили ни слова. Остановил их огонь, закрывающий собой половину улицы. Пламя было так велико, что его жар достигал соседнего переулка, где спрятались друзья. Обернувшись, Тереска бросила взгляд на лицо Андраша ― в его расширенных от ужаса глазах полыхало пламя пожарища. ― Побежали! ― она схватила его за руку и понеслась со всех ног. ― Где он живет – Шабо? Может быть, он дома… Из высоких зарослей колючей ограды друзья рассматривали дом Ласло. Андраш указал рукой на окна Шабо, где не горел свет. ―Света нет, значит, он был в ресторане. Дрожащими руками Андраш достал сигарету и долго не мог зажечь спичку. ―Подождем, может быть, он просто не дошел, ― сказала Тереска, сама не веря в то, что сказала. ―Журавка ― неисправимая оптимистка, ― произнес Матеуш. ― Ну все, надо уходить… . До самого дома шли молча, и так же молча уселись за стол. За окном разгорался рассвет, необычного фиолетово-розового цвета. Будто природе было все равно, что этой ночью в Будапеште умирали люди. ―Я пойду, ― произнес Матеуш, ни глядя на друзей. Он помедлил в прихожей, слишком долго застегивая пуговицы на куртке, потом вышел на улицу и со всей силы хлопнул входной дверью. Тереске было плохо. Она ощущала физическую усталость и странное опустошение. Сидевший напротив нее Андраш напоминал мертвую статую из римского зала ― прекрасный, но мертвенно неподвижный. И она сказала: ―Может нам не стоит жениться… это… не вовремя. Он испуганно посмотрел в ее глаза, превратившись в прежнего Андраша. Черты его лица ожили, губы скорбно сжались, глаза наполнились ужасом. Тереска не выдержала и секунды, чтобы не пожалеть о своих словах. Обладая железным характером, воспитанная на великих примерах и идеалах, с ним она училась другим качествам ― мягкости, сердечности, пониманию и чуткости. Этим в избытке обладал Андраш, на счастье, обладающий еще одним замечательным качеством ― он принимал непростой характер Терески. Всю дорогу до дома Андраш прошел, не глядя по сторонам, чтобы не видеть разбитых оконных стекол и сожженных домов. Утренний свет, гудки автомобилей, стук каблуков по тротуару ― все это казалось чем-то нереальным, похожим на кадры кинопленки. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что, несмотря на то, что это утро наступило без Ласло. Повернув от перекрестка к центру, Андраш не понимая зачем, побрел к ресторану, надеясь, что ночной пожар был лишь кошмарным сновидением. Но нет: его встретила черная обугленная дыра в том месте, где вчера еще горел свет и развлекались люди. Ресторана «Шабо» больше не было, как и его хозяина, как и Илоны. С наступлением вечера Тереска не стала ложиться спать, а одевшись потеплее, вышла на улицу и стала вглядываться в темноту. Она дождалась Матеуша, и вдвоем друзья отправились к центру города. На красивейшей, центральной улице, застроенной прекрасными особняками прошлого века, там, где расположились кафе, рестораны, дорогие магазины и банки уже чувствовалась нездоровая атмосфера. Тревога и животный страх наполнили некогда самую веселую улицу. Пробираясь темными подворотнями, друзья приближались к еврейскому кварталу. Страшное зрелище предстало перед ними. Банда, примерно из двадцати человек, орудовала здесь, по меньшей мере, уже около получаса. Горели сразу несколько домов. Перед пожарищем лежали трупы, их стаскивали в одну кучу. Тереска зажала рот ладонями, когда отчетливо увидела, как они вспыхнули ― один из головорезов поджег трупы. Размахивая палками, дубинками и пистолетами, убийцы, одетые в форму наци, шествовали по улице, разбивая оконные стекла, бросая внутрь бутылки с зажигательной смесью. Крики детей и женщин соединились в один вопль, от которого у друзей волосы встали дыбом, и отказали ноги. Когда банда стала пересекать улицу, опасно приближаясь к ним, застывшим от ужаса, Матеуш опомнился, схватил девушку за руку и почти потащил ее за собой. Они бежали бесконечно долго, до колик боку, потом упали на берегу Дуная в траву. ―Это становится чересчур серьезным… ―И опасным, ― задыхаясь, проговорила Тереска. ―Я больше не стану брать тебя с собой, хватит. Сегодня понедельник, а в пятницу тебе выходить замуж. ―Ну и что? ―Ничего, ― передразнил ее Матеуш, ― я вообще не понимаю, зачем Андрашу понадобилось жениться на тебе. ―Дурак. ―Сама такая. Они лежали в траве, которая казалась сейчас самым безопасным местом на всем белом свете. И Тереска прошептала: ―Я хочу улететь на другую планету, туда, где нет войны. ―Я мог бы предложить тебе уехать в другую страну, мог бы еще три года назад, когда все было тихо. Но теперь… они повсюду. Никуда от них не скрыться. Только улететь на другую планету, ты права. Матеуш перевернулся на спину и стал смотреть в небо. Одна единственная звезда светила на черном небосводе. ―Журавка, смотри, вон та звезда, где их нет. Девушка улеглась лицом к небу, положив свою голову на плечо друга, и почувствовала, как по ее щекам текут слезы. ―Там всегда светит солнце, в парках шумят фонтаны, на клумбах цветут разноцветные цветы… ―И работают магазины, уличные кафе и даже ресторан господина «Шабо», Тереска, ну не плачь! Все будет хорошо, кто-нибудь прогонит их, и все станет, как прежде. ―Как прежде уже никогда не будет, те люди, которых они убили и еще убьют, они никогда не смогут увидеть фонтанов в парке и зайти в ресторан тоже, их никто не вернет. ―Не вернет. Но эти гады поплатятся, я тебе клянусь… Знаешь, что я решил? Тереска не хотела верить в то, что он сейчас произнесет, но ее сердце знало заранее и не ошиблось. ―Я пойду в армию. Партия «Свобода» вот уже которую неделю ведет подпольную деятельность, наших ребят сдерживают из последних сил, в ожидании поддержки из вне. Мы не можем больше ждать! Советы несомненно придут и вышибут наци из Венгрии, но ждать больше нельзя! С врагом надо бороться его же оружием. ―Нет, нет, Матеуш, нет, ― Тереска умоляла, зная, что просить об этом друга бесполезно. Она и сама бы пошла на баррикады, не будь у нее теперь Андраша. ―Пойдем домой, ― сказала она, протягивая руку, ― будет не очень приятно, если Андраш не застанет нас дома. ―Ты права, пойдем, Тереска, ну почему ты такая кудрявая и черноволосая? Тебя непременно примут за еврейку, ― было непонятно, шутит Матеуш или говорит серьезно. Но Тереске после увиденного сегодняшней ночью, было все равно, за кого ее примут эти звери. Главное ― найти способ остановить это безумие. И первая же утренняя газета партии «Свобода» вышла под заголовком «Еврейский погром сегодняшней ночью». Мрачный Андраш сидел на диване, Тереска виновато поглядывала на него. Матеуш постарался вовремя скрыться, сославшись на важные дела. Тикали большие часы с маятником, за окном было тихо, будто там была мирная жизнь. ―Андраш, ты ждешь от меня невозможного, ― девушка села рядом, обняв коленки тонкими руками, ― я не могу молчать, если бы ты видел, что они делали вчера… ―Я прочел в твоем репортаже. ―Матеуш записался в армию. ―Прекрасно! Я боюсь спрашивать, ― закричал Андраш, вскакивая с дивана, ― ты тоже?! ―Нет. ―Слава богу! После сигареты Андраш смог говорить, а не кричать. Тереска сидела на диване все в той же позе и была похожа на нахохлившуюся птичку. Журавли летают даже в неволе… Он подошел и тихо уселся рядом, диван был такой большой, что между ними было расстояние вытянутой руки. Но даже и так Андраш чувствовал, насколько она переполнена эмоциями. ―Не сердись на меня, ― пробормотала она, не поворачивая головы. ―Я не сержусь. Я чувствую себя рядом с тобой ничтожеством. И это не самое приятное чувство. Тереска не ожидала таких слов. Она развернулась и удивленно стала рассматривать его лицо, только теперь отчетливо заметив, какое оно уставшее и бледное. Словно зверек, она подползла ближе и обхватила его руками. ―Почему? Что ты такое говоришь? ―Ты ― девушка, которой нет и двадцати лет, бесстрашно каждый день сражаешься за свободу с грязными оккупантами, ты подписываешь своим именем статьи в газетах, ты ничего не боишься… Ты каждый день совершаешь подвиг. Ты и твой друг. А я боюсь каждый день, каждую ночь, каждую секунду за тебя, за Матеуша, за всех нас, за то, что они изменят нашу жизнь, и ничего не могу сделать, чтобы не дать им это сделать! Тереска стала целовать его худые щеки и печальные глаза, повторяя, как скороговорку: ―Ты не прав, не прав!! Ты несправедлив к себе, Андраш! И я никогда, слышишь, никогда не позволю тебе идти на баррикады!! Андраш лишь горько усмехнулся в ответ. Он обнял девушку за плечи, она немного успокоилась, но продолжала думать о том, что видела ночью. Оставшись без работы, Андраш почти все время проводил у Терески. Он часами не расставался с нотной тетрадью, исписав ее от корки до корки. На нетерпеливые просьбы друзей сыграть наконец новую пьесу, он твердил, что она не готова. Но однажды наступил удивительный день, когда в осеннем пасмурном небе появились просветы. В них заглядывало солнце, будто желая удостовериться, что жизнь в городе идет своим чередом. Так и было: в парках гуляли старики, бегали по лужайкам дети, на скамейках сидели шахматисты, а по набережной, держась за руки, ходили влюбленные. Неразлучные друзья, чья взаимная любовь и дружба увеличивалась от пережитых вместе испытаний, провели день на берегу Дуная. Несмотря на осеннюю прохладу, в природе все было светло и спокойно. А вечером Андраш при свете одного лишь старинного торшера, в полутемной комнате играл новую пьесу. Матеуш и Тереска не шевельнулись все то время, пока комнату наполняла музыка. Она была необыкновенной по силе чувства, скрытого в ней и того, что она вызывала у тех, кто ее слушал. Печаль, любовь, гнев, страдание, борьба, сила духа, свобода… ― Андраш, ― сказала Тереска после того, как смогла говорить, ― ты можешь переписать ее для меня? Зная, что девушка не умеет играть, Андраш попытался выяснить, зачем это ей понадобилось. Тереска просто ответила, что это нужно не только ей, а всем борцам за свободу от оккупантов. Больше она ничего не стала объяснять. Пришлось пообещать ей, что завра же к вечеру копия с партитуры будет сделана. Мог ли знать Андраш и его друзья, что следующий вечер будет омрачен очередным испытанием, будто посланным им в наказание за счастье, испытанное накануне… Андраш добрался до последней страницы, переписывая пьесу, Тереска готовила ужин и поглядывала в окно ― Матеуш задерживался. Он не пришел к назначенному времени, и девушка начала нервничать. За окном опустилась непроглядная тьма ― свет на улицах экономили. Тереска ходила из комнаты в кухню и обратно, забиралась на диван, принималась писать в блокнот, подходила к Андрашу и заглядывала через плечо на его работу. Но получив обещанную копию, она даже не обрадовалась ― она уже ничему была не рада. Андраш усадил ее рядом с собой и пытался успокоить ее разговорами, потом сам начал ходить по следам Терески. Стоял у окна и курил одну сигарету за другой. Когда часы показали девять, он захлопнул окно и сказал, что пойдет искать друга. Тереска отвоевав право пойти с ним, уже надевала кофту, как в дверь тихо постучали. И этот тихий стук в дверь почему-то наполнил квартиру тревогой. Переглянувшись, друзья подошли ближе, Андраш рукой отодвинул девушку и открыл замок. Матеуш, оказавшись внутри, сразу же запер за собой дверь. Привалившись спиной к стене, он провел рукой по волосам. Весь его вид говорил, что произошло несчастье. Но что еще могло произойти ― Андраш и Тереска молча наблюдали за ним, ожидая, когда он сможет говорить. ― Они опубликовали список тех, кто подлежит истреблению. Вернее расширили список, в котором раньше были только евреи. Тереска боялась прерывать его, но нетерпеливо переступила с ноги на ногу. ―И кто попал в этот список? ― сказал Андраш, невольно делая шаг к Тереске. ―Все замеченные в антифашистской деятельности. Тереска прижала ладонь к губам. ―Не может быть, Матеуш, что ты говоришь? ―Я своими глазами видел его. Он в каждом полицейском участке. Деятельность антифашисткой организации под запретом, мы объявлены преступниками и любая собака или ее немецкий хозяин обязан ликвидировать члена партии «Свобода» и любой другой, не согласной с их режимом. Журавка, я видел своими глазами, говорю тебе! Там фамилии всех нас ― вся газета… Матеуш опустил голову и снова схватился за волосы. ―Мы там все, Журавка. Ноги Терески подкосились, она ухватила Матеуша за куртку. Парень оторвал ее руки и, глядя в ее огромные глаза, повторял: ―У них и фамилии, и адреса. Я не знаю, когда они придут «ликвидировать» нас и с кого начнут. Ты понимаешь, что оставаться здесь больше нельзя… я обежал почти всех, к тебе последней… Через час все встречаются на вокзале, один из полиции договорился помочь… поезд отходит через час, собирайся! Тереска не пошевелилась. Она лишь перевела взгляд на Андраша, вновь напомнившего ей римскую статую из музея. ―Чего ты ждешь?! ― Матеуш, оттолкнув ее, пробежал в комнату и стал вытряхивать из шкафа терескины вещи. Она окаменела, прижав к груди руки. Только в глазах метался то ли испуг, то ли отчаяние. ―Матеуш, ты уверен? ― Андрашу показалось, что все происходящее ― это продолжение дурного сна, кошмара, который начался с того дня, как он впервые пришел в ресторан. Он вошел в комнату и стал наблюдать за тем, как парень бросает девичьи платья и сорочки на дно раскрытого кожаного чемодана. ―Еще бы я не уверен… под каждой статьей «Журавка», «Журавка»!!! ― Матеуш как обезумевший подбежал к подруге и стал трясти ее за плечи. ― Будь уверена ― сегодня же ночью они будут здесь!! Ну чего ты стоишь??? ―Я никуда не поеду, ― вдруг тихо и отчетливо сказала девушка. Матеуш бросил умоляющий взгляд на Андраша… В этот момент решалось многое для каждого из них. От Матеуша зависела жизнь любимой, так что Андраш не мог поступить по-другому, он подошел к Тереске, мягко поцеловал ее в щеку и произнес: ―Матеуш прав. Ты должна уехать отсюда, как можно скорее. Тереска дернулась, будто сквозь нее пропустили электрический ток и оттолкнула его руки. ―Я никуда не поеду. Я не буду бегать от наци. Да и какой смысл? Посмотри на Андраша ― он уехал из Вены, чтобы встретиться с ними здесь. Куда бежать, когда они по всей Европе? И потом, завтра пятница, я ни за что никому не позволю помешать нам пожениться, ― девушка изменилась в лице, став прежней задорной Журавкой. Она обвила Андраша, как ивовыми прутиками, своими тонкими руками, прижалась к нему и перестала дрожать. Матеуш застегивал замки на чемодане, он похоже все решил за нее, и за них всех. ― Тереска, вещи я собрал, все. И парень незаметным кивком головы и едва различимым движением глаз и губ попросил помощи у того, кто держал самое драгоценное, что у них было в своих руках. Андраш понял все, что хотел ему сказать друг. Он также незаметно кивнул ему и ответил взглядом. В его глазах было очень много, так что словами было не передать. Он благодарил друга за жизнь, которую он даровал Тереске, спасая ее, он просил заботиться о ней, как о себе и даже больше, и он прощался с другом, может быть, навсегда… Андраш знал и то, что просто так девушка не сможет уйти, что сейчас Матеушу придется насильно тащить ее на вокзал, запихивать в вагон, а потом… где и как они станут жить, будет ли время, когда они встретятся вновь..? Андраш поцеловал Тереску в волосы, снимая с себя ее руки. Матеуш схватил чемодан одной рукой, другой руку пока еще ничего не подозревающей подруги, и потащил ее к выходу. Тереска подалась вслед за ним просто потому, что не ожидала такого насилия. Ее глаза встретились с глазами Андраша, и она вдруг поняла все ― их маленький заговор, ее самых близких друзей! «Предатели», ― стучало у нее в висках. Она стала отчаянно вырываться, но Матеуш держал ее крепко. Андраш не пошевелился. Она стала кричать и бить Матеуша так, что ему пришлось бросить чемодан и закричать в ответ: ―Дура!! Ты не понимаешь, что они придут сюда с минуты на минуту!! Силы были неравны: парень схватил ее поперек на руки и потащил к выходу. Но Тереска не сдавалась, кровь тореадоров кипела в ней, и страшная истерика потрясла ее тело, но из последних сил она продолжала сопротивляться и кричать. Ей почти удалось вырваться из рук Матеуша, ему пришлось опустить ее на пол, чтобы не остаться без глаз. ― Все, хватит, оставь ее! ― Андраш оттолкнул друга и прижал девушку к себе. ― Уходи, Матеуш. Оказавшись в объятиях любимого, Тереска разрыдалась, прижималась к нему, до конца не веря своим ушам, что он говорит. Его руки крепко удерживали ее за плечи, гладили голову, он не собирался отпускать ее. Матеуш вернулся в комнату и опустился на стул. Он смотрел в пол и качал головой, бормоча ― «сумасшедшие». Потом снял с себя куртку, отправился на кухню и принес стакан холодной воды для Терески. Она не могла прийти в себя. Андраш впервые увидел ее маленькой и беззащитной, она была девушкой ― слабой, испуганной, нежной, любящей. Герой с баррикад и тореадор, жившие в этом доме, куда-то пропали. ―Матеуш, иди, пожалуйста, ты опоздаешь, ― сказал Андраш, прижимая заплаканную Тереску к груди. ―Значит так, ― по-деловому распорядился Матеуш, ― из этой квартиры вы должны уйти, уведи ее отсюда. Прямо сейчас. Завтра, послезавтра уезжайте в деревню к родителям. ―Хорошо, мы сейчас уйдем. ―Я провожу вас. Мне надо убедиться, что вы в безопасности. Хотя… это нельзя назвать безопасностью. Пошли. ― Ноты! Тетрадь ― возьмите ее! ― всполошилась Тереска. Матеуш нашел нотную тетрадь, подхватил чемодан, Андраш, не выпуская из рук, вел Тереску. Каждый поворот, каждая фигура на улице вызывали в них панический страх. И только когда за ними закрылась дверь, Матеуш вздохнул, обнял каждого из друзей и, задержавшись в дверях, произнес дрожащим голосом: ―Я пошел. Тереска всхлипнула: ―Куда ты едешь? ―Я… поеду на фронт. Прощайте! ―До свидания, Матеуш, ― ответил ему Андраш. Тереска не смогла ничего сказать, горло ее перехватила ужасная боль. Оказавшись в квартирке Андраша, они не стали чувствовать себя в безопасности. Вздрагивая от каждого стука, от каждого звука шагов за окном, они сидели, прижавшись друг к другу, на узкой кровати. Комната была наполнена ночной темнотой, и лишь маленький квадрат света от уличного фонаря лежал на столе. Прошел час, второй. Казалось, что бояться уже нечего, как несколько голосов послышались во дворе, их усиливала арка, добавляя громкого эха. Андраш почувствовал, как леденеет кровь в его венах. Он схватил Тереску и прижал ее лицо к себе, закрывая ее глаза и уши, безотчетно надеясь на то, что приглушит все ее органы чувств. Она подобно мягкой игрушке была безвольна, только дрожала с ног до головы. Голоса приближались, застучали ботинки по деревянной лестнице… «Конец», ― подумалось Андрашу. И даже когда хлопнула соседская дверь и за стеной раздались веселые голоса подвыпившей компании, он не мог поверить, что это не наци. Всему бывает предел, и рано или поздно наступает момент, когда устаешь бояться, когда решаешь, будь что будет, пусть даже смерть. Потому что жить каждую минуту ожидая ее невозможно. Андраш устал и видел, как устала Тереска. Он мягко убрал с себя ее руки, которыми она цеплялась за него, как за спасательный круг, поднялся с кровати, приготовил чай. Не зажигая свет, он ходил по комнате, благо, что она имела в ширину всего лишь пару шагов. Пока девушка пила горячий сладкий чай, Андраш расстелил постель. После того, как за дверью скрылся Матеуш, они так и не проронили ни слова. Андраш протянул руки и дотронулся до ладоней девушки, они наконец наполнились теплом. ― Ложись, ничего не бойся, ― тихо сказал Андраш, нарушая эту невыносимую тишину и разгоняя ее и свой собственный страх. Тереска молча повиновалась, скинула туфли и забралась под одеяло. Положив голову на подушку, она наблюдала за Андрашем, который поставив стул так, чтобы видеть и ее, и окно, вновь замкнувшись в своих мыслях, молча курил. Сколько она так пролежала, глядя на его печальное лицо, прекрасное даже в страдании, освещенное светом уличного фонаря, Тереска не знала. Что-то случилось со временем, оно растянулось подобно резине, оно не имело конца, не имело начала. Лишь молчание этой ночи, голоса за стеной, и животный страх, который ей был раньше незнаком. Незаметно сон сморил ее, но спустя какое-то время, девушка, вздрогнув от кошмара, в котором в дверь громко и настойчиво стучали, открыла глаза. Было тихо. Голоса за стеной смолкли. Андраш, погруженный в свои мысли, все также сидел у окна. ―Андраш, ― шепотом позвала Тереска. ― Иди сюда. Он подошел, готовый сделать для нее все, Тереска подвинулась к стенке, освобождая место рядом с собой. Когда Андраш осторожно лег рядом, она протянула руку, обняла его и устроилась на его плече. Пережив столько горя вместе, они не могли быть еще более близки, чем в эту минуту, когда голова Терески покоилась на груди Андраша, и ее рука даже во сне обнимала его. А он чувствовал рядом с собой ее тепло и мягкость, ее абсолютное и безграничное доверие. Несколько часов назад эта девушка предпочла смерть разлуке с ним, с Андрашем. И он не в силах уснуть, чувствуя ее рядом с собой, не мог не думать о том, что наступит утро следующего дня.