хвойная штукатурка

★ они хотят тебя только когда тебе 17 13, когда тебе 21, с тобой уже скучно ★

2 сентября, 12 лет назад

Эдди злится, когда пытается оттереть дурацкие обидные надписи цветными мелками со своей джинсовки. Эдди злится на своих одноклассников, которые эти надписи сделали, и злится на себя, даже не знает, почему. Эдди шмыгает носом, хмурится и утирает его рукавом. Эдди не плачет, потому что мальчики не плачут. Просто глаза жжет, а лицо мокрое. Он сидит, запершись в кабинке туалета, сидит на грязном полу, упирается в грязную стену грязными кедами в окружении грязных салфеток, и безнадежно оттирает свою грязную куртку. В туалете пахнет потом, куревом и еще бог весть чем. Эдди шмыгает носом еще громче и еще сильнее жмурится, чтобы не начать еще и всхлипывать. Совсем не комильфо будет. Хлопает дверь. Эдди притихает. Кто-то шаркает по грязному полу, и мальчик наклоняет голову, чтобы наблюдать за тем, что происходит, через щель между плиткой и дверью. Он смотрит, как мужские ноги в блестящих туфлях сначала расхаживают медленно и размеренно взад-вперед, щелкают по плитке, а потом останавливаются прямо напротив его лица. Острые носы обуви смотрят ровно на Эдди. — Значит, Эдвард Мансон, - говорит чужой голос, незнакомый голос. Одновременно и теплый, и какой-то глубоко-глубоко ледяной. — Эдди, - бурча, поправляет мальчик, и возвращается к своему занятию. Но влажные салфетки закончились, поэтому Эдди берет уже использованные и пытается тереть ими. Он только разносит мелки по всей куртке. Цокает расстроенно. — Эдди, - согласно повторяет незнакомец. - Извини. Я уже много про тебя слышал. Прислушивается. Мальчик уверен, что не знает этот голос. Тогда откуда голос знает его? — Слышали что? Какой я педик-сатанист? - Эдди еле слышно пинает ногой стену, шипит какой-то мат себе под нос. Чувствует, что что-то ткнулось в его бок: новая пачка салфеток. Он сначала молча смотрит на нее, пытаясь понять, откуда она появилась, а потом пододвигает ее к себе и смотрит на незнакомые ноги. Бормочет: - Спасибо. Мужчина добродушно смеется. — Не за что, Эдди, не за что, - отвечает он. - Ну, может ты, конечно, и педик-сатанист, но твои сочинения по Толкиену… — По Толкину, - снова поправляет Эдди, с новым усердием трет куртку. - Это скандинавская фамилия, Толкин, а не Толкиен. — Ну конечно, - все так же добродушно соглашается мужчина. - Толкин. И молчит. Эдди прислушивается к чужому отчего-то неровному дыханию в голодной до звуков тишине. Снаружи течет кран, капли бьются о раковину не в такт тяжелым вдохам и выдохам. Руки чешутся пойти и перекрыть воду. Эдди не шевелится. — А что с моим сочинением? - задает он вопрос, разглядывая мужские туфли. Незнакомец испускает тихий смешок. — Замечательное сочинение, - он снова начинает медленно ходить взад-вперед, но все время остается в поле зрения. Как будто специально. - Размышления взрослого, умного человека. Миссис Райли не предлагала тебе… отправить на городской конкурс? Слова ласкают Эдди слух. Он очень старался над тем сочинением, но родители считают его увлечение фэнтези глупым и бесполезным, одноклассники называют его лузером, а учителя ничего не говорят. И вот появляется этот… кто он вообще такой? И оказывается, что у Эдди взрослые размышления. — Она считает меня фриком, - Эдди не сводит глаз с обуви — единственное пока физическое воплощение чужого голоса. - Говорит, что это не будет никому интересно. — Галилео тоже считали своего рода “фриком”, как ты говоришь, - мужчина снова останавливается напротив двери. Сердце Эдди пропускает один удар. - Я в жюри на этом конкурсе. — Предлагаете мне по блату пройти, что ли? - Эдди откладывает куртку. От чужого тихого смеха скручивает живот, и Эдди не знает, в плохую сторону, или в сторону, за которую его называют “педиком”. — Вовсе нет, - отрицает голос. Эдди сглатывает. - Я всего лишь хочу сказать, что видел тексты, которые туда присылают. Ребята постарше твоего, знаешь ли. Но твое сочинение пока… Эдди тянет руку к защелке двери и отпирает ее. Голос манит его, как сирена, и нет сил сопротивляться. — …На первом месте в моем личном топе. И сейчас Эдди уже не помнит, как выглядело то лицо, хотя видел его столько раз. Он помнит только голос, туфли и костистую руку, которую мужчина тогда ему протянул: — Ну здравствуй, Эдди. И имя, которое незнакомец ему назвал, он тоже не помнит, хотя слышал его столько же раз, сколько видел человека в лицо. Из улыбчивого рта, единственного кусочка картинки, который всплывает в голове, выползает неразборчивый набор букв, мыльный и нелогичный. И тем четче на контрасте ощущается рукопожатие, крепкое и ледяное. Эдди просыпается, и ему нужно неприличное количество времени, чтобы привести в порядок свое дыхание. Это — самый страшный кошмар, который снился ему за последнее время.

17 сентября, 02:23

Среди тихой-тихой ночи по пустому коридору общежития разносится невыносимо-громкая музыка. Она звучит со второго этажа, но Стив слышит ее даже на первом, даже сквозь сон. Тупо надеясь, что это выключат, он переворачивается на бок и зажимает уши подушкой, но звуки не прекращаются. Какие-то дебильные громкие басы, и… стоп, еще раз. Громкие, блять, басы, что слышно аж с первого этажа, аж сквозь сон, посреди ночи? Стив подскакивает в кровати, и, на ходу забираясь в тапки, шепчет себе что-то строгое под нос. Стив врывается в одиннадцатую комнату, как торнадо. — Что за ночной клуб? Вы время видели? - его голос это что-то среднее между шепотом и ором. Стив тянется к выключателю, но его тут же останавливает чей-то голос: — Не вклюючай свет, не выключай, все спят! - Хендерсон шипит, как кот, которому наступили на хвост. Стив ничего не видит, только экран телефона подсвечивает Дастину лицо, когда он выключает музыку. Тишина, неожиданная и уже непривычная, кажется звенящей. — Все спят? Хендерсон, я это твое музло с первого этажа услышал, ты хочешь сказать, что оно твоего соседа не разбудит? — Именно так. — Что это было вообще? - Стив тихо закрывает за собой дверь. — Это… это будильник мой, - быстро находится Дастин. - Все нормально, просто будильник. — Будильник. — Ага. — В… - Стив смотрит в свой телефон. - Полтретьего ночи. — Сбился, - оправдывается Хендерсон высоким голосом. Стив смотрит на невнятное темное пятно, которое должно быть Дастином, осуждающе. С секунду поразмыслив, он все таки поворачивается обратно к двери. — Ладно, верю, - сжаливается Стив, слыша облегченный вдох. - Давай только больше без будильников, окей? — Окей, - Дастин выдыхает облегченно. Стив кивает, когда бросает что-то вроде “спокойной ночи”, и медленно, все еще прислушиваясь к комнате, выползает обратно в коридор. Но стоит двери захлопнуться, как Харрингтон слышит за ней предательское девчачье хихиканье и грубое шикание. — Так, я не понял, - Стив влетает обратно, на этот раз включая свет. Оказывается, что на двухэтажной кровати занята только верхняя часть, где сидит взъерошенный и напуганный Дастин. А к стене и деревянному шкафу прижались, будто хотят слиться, аж пять человек: Джейн и Уилл в одинаковых пижамах держатся друг за друга, Макс зажимает Лукасу рот и всклокоченый Майк в идиотском костюме динозавра еле на стенку не лезет. Секунд десять в комнате гробовая тишина. Стив смотрит на Дастина, Дастин – на Уилла, Уилл пялится на Майка, Майк делает страшные глаза на Лукаса, Лукас растерянно косится на Макс, Макс взглядом шикает на Джейн, чтобы та не смеялась слишком громко, а Джейн, честно очень стараясь, смотрит на Стива. Круг замкнулся. Стив еще раз окидывает взглядом всех шестерых. — Кто не понял, я жду объяснений, - уточняет он. - У вас тут что? Ритуальное собрание секты? Или вы тут в комнате на двоих живете вшестером? Еще пять секунд переглядок. — Джейн не могла заснуть, - выступает, наконец, Уилл, виновато глядя на Стива. - И пошла ко мне. — Так, - кивает Стив. - У вас тут что, групповое помешательство? У всех бессонница? — Да! — Нет! Майк и Лукас шикают друг на друга и переглядываются. Стив хмурится, складывая руки на груди. Снова все молчат, как будто стоит слово сказать – и тебя съедят сразу же. Джейн и Макс еле-еле держатся, чтобы не засмеяться. — Короче, - наконец не выдерживает Дастин. - Джейн не спится, она идет к Уиллу. Потом Макс становится скучно, она идет к Джейн, Джейн тут, значит Макс идет сюда. А тут уже сидит Лукас – мы с ним проект делаем, видишь тетрадки на столе? А Майк вообще по приколу пришел, ему тоже скучно стало, наверное. Стив снова окидывает взглядом всю комнату. Либо версия Дастина — правда, либо вранье, с которым все согласны. — Окей, - вздыхает Харрингтон. - Поддерживаю ваше стремление к учебе, общению и совместному досугу, но вы четверо давайте улепетывайте. Не-не-не, куда пошел? Я всех до дверей провожу, заблудитесь еще! Вздыхая, кряхтя и возмущаясь, как кучка стариков, ребята отлипают наконец-то от стены. Лукас сгребает тетрадки со стола в одну кучку, Уилл лезет в кровать, а Джейн пока обнимает его так крепко, как будто те несколько часов, оставшихся до утра, что они не увидятся – это какой-то невыносимо-долгий срок. И Стив честно разводит всех по комнатам, следит, чтобы Майк и Лукас разложились по кроватям, а девочки выключили свет. Он не забывает пригрозить всем, что придет еще раз и проверит, хотя почему-то уверен, что все шестеро вырубятся минут через пятнадцать. Да и сам тоже, в общем-то, не против уже и вырубиться. Стив зевает и потягивается, когда плетется сонной мухой по коридору, и собирается уже вернуться в комнату, когда носом слышит подозрительный горький запах. И да, Эдди, если приглядеться, нет в кровати. Харрингтон влетает в общую чуть не с ноги. — Мансон, ты сдурел? - он все еще в настроении на кого-то ругаться, а помещение все затянуто сигаретным дымом. - Ты давай еще к шестому классу зайди, у детей над ухом покури, что мелочишься! — Стив, съебись. У Эдди сдавленный, слабый голос, а сам он как будто вот-вот развалится. Сидит, дрожа, в одной майке и пижамных штанах на диване, глядя куда-то в пустоту, у него в руках догорает сигарета, а на столе уже собралась кучка пепла. Стив не двигается с места. Настроение ругаться пропадает, как будто его и не было. — Стив, блять, съебись отсюда нахуй, я уберу и проветрю, - повторяет Эдди уже настойчивее, и Стив видит, как трясутся его руки. Ночь — ясная и беззвучная, луна прокралась в больше окно и баюкается у Эдди на плече прозрачно-белым светом. В огромной пустой комнате он кажется таким одиноким, что почти жалким. — Стив, выйди отсюда к ебаной матери, ты уже заебал, хорош меня нянчить, - Эдди повышает голос, который ломается на середине предложения. - Пожалуйста, уйди. — Нет, - настороженно и не совсем твердо отвечает Стив. Он все еще стоит на месте. Как магнитик завис между двумя полями: Эдди не хочет его видеть, Эдди хочет его прогнать, но вместе с тем он сейчас расплачется, и будет сидеть здесь один, и даже сама эта мысль какая-то болезненная и неприятная. И Стив чувствует себя последней тварью за то, что не двигается с места и закрывает дверь, но еще большей тварью он бы чувствовал себя, если бы сейчас ушел. Эдди молчит, стискивает, наверное, зубы, потому что Стив видит, как напрягается его челюсть, а глаза у него – красные и влажные, и смотрят куда угодно, но не на Стива. — Ты можешь плакать, - говорит Харрингтон тихо и мягко. Эдди весь трясется и дрожит. - Я никому не скажу, обещаю. — Я не собираюсь… - голос ломается, и его совсем перестает быть слышно. Эдди роняет недокуренный бычок и утыкается лицом в свои руки. Стив видит, как трясутся голые плечи, но не слышит почти никаких звуков. Диван поскрипывает, когда Харрингтон садится рядом с Эдди, стараясь сохранить дистанцию. Может, ему правда стоило уйти, может, Эдди правда сам разберется, может, правда стоит забить на всю ситуацию и перестать вести себя, как чья-то мамочка. Но ему хочется обнять Эдди, успокоить его хоть как-то, хотя Стив не может и пошевелиться. — Эдди, - зовет он почти неслышно. - Хочешь, я тебя… Эдди начинает быстро и размашисто кивать еще до того, как Стив произносит “обниму”. Он убирает руки от лица, и молча пододвигается ближе. Тогда Стив обнимает его, сначала — неловко и невесомо, а потом Эдди утыкается лицом в его плечо, обхватывает всего руками, и Харрингтон прижимает его покрепче. Гладит замерзшие плечи и спину, успокаивая. — Все хорошо, Эдс, - шепчет Стив ему на ухо. Он впервые использует это имя, такое умилительно-короткое, но ему кажется, что сейчас оно приходится как нельзя кстати. — Н-нихуя не хорошо, - взвывает вдруг Эдди, впиваясь пальцами в его бока неосознанно. Стив слышит громкие едва контролируемые всхлипы, и чувствует себя свидетелем чего-то, чего не должен видеть. Эдди плачет в его плечо, всхлипывает и скулит, как раненая собака. — Я думал, оно закончилось, - Эдди говорит неразборчиво, сдавленно, Харрингтон едва его понимает. - Я… я хотел, чтобы оно закончилось, Стив, я, блять, так не могу, я сейчас сдохну… Стив, я не могу, я не смогу, я не выдержу, у меня не получается… я забыл про эту хуйню на несколько лет, я думал, оно закончилось, я думал, все хорошо! Я больше не могу, у меня не получается, я не… — Ты сможешь, - успокаивает Стив, хотя понятия не имеет, о чем говорит. Эдди только всхлипывает и зарывается лицом в его плечо. - Я слышу, как тебе трудно, но ты это сделаешь, все будет хорошо, слышишь? — Прекрати, блять, я чуть лезвие не схватил, - Эдди бормочет, жуя слова, и Стив ничего не может разобрать. — Извини? - тихо переспрашивает он. Повторить у Эдди совсем не выходит, язык кажется во рту инородным предметом и отказывается слушаться. Эдди нервно выпутывается из объятий, совсем не успокоившийся, и просто показывает Стиву свои руки, ничего не говоря. Стив уже видел его порезы, но сначала боялся спрашивать, а потом просто перестал считывать их, как что-то необычное. Но руки у Эдди все исчирканы этими полосками, как тетрадный лист, на котором расписывали фломастер. Какие-то такие бледные, что уже почти не видно, какие-то выделяются на светлой коже жженым красным, почти коричневым. Стив тихо вздыхает, не совсем знает, как себя вести, но рад, что не видит свежих. Он поднимает глаза на чужое лицо, которое, если честно, чужим совсем и не кажется. Это совсем не тот Эдди Мансон, с которым Стив знаком. Эдди Мансон — шумный, безбашенный и странный, постоянно привлекает к себе внимание, шутит и смеется, а не режется и плачет. И смотрит на Стива снисходительно и как на дурака, а не вот так — виновато прося о помощи. Но Стив и сам поменялся. А значит, кем бы ни был этот новый Эдди Мансон, новый Стив Харрингтон будет с ним рядом. — Все в порядке, - снова шепчет Стив, когда наконец-то выпутывает хоть какие-то слова из вставшего в горле кома. - Эдс, правда, хорошо, что ты этого не сделал. Слышишь? Эдди кивает и снова зарывается лицом в домашнюю толстовку Стива. Он плачет, плачет, а Харрингтон только крепко его обнимает и гладит по спине. — Что случилось? - еле слышно спрашивает Стив, обдает чужое ухо теплым дыханием. Он не знает, откуда столько нежности и ласки в голосе, но это совсем не кажется неуместным. Эдди делает глубокий вдох и мотает головой. Пушистые волосы щекочут Стиву руку. - Все хорошо, я не прошу ничего объяснять. Ты можешь просто одним словом описать, почему ты плачешь? У тебя срыв, кошмары, что-то произошло? Мансону нужно время собраться, и Стив не торопит, разрешает повисеть у него на плече сколько нужно, глотать воздух, сколько легкие вберут, и всхлипывать, пока слезы не закончатся. — С-сон херовый, - наконец отвечает Эдди, стараясь дышать хоть немного ровнее. – Типа… очень херовый. Стив и так видит: явно не лучшая ночка. Он ничего не говорит, а просто издает понимающее “м-гм”, и Эдди этого достаточно. Мансон выбирается из теплых объятий обратно в холодную комнату и утирает глаза рукой. Как будто немного забывшись, то ли не выпутавшись еще из сна, то ли обратно в него заныривая, Стив проводит рукой по спине Эдди, гладит, как ласкового котенка, а Эдди и сам как этот самый ласковый котенок. Льнет к руке и расслабляется под прикосновением. Все равно они никому не расскажут, что тут было. — Чай тебе сделать? Или просто воды налить? - у Стива все тот же тихий и теплый голос, как у заботливой мамы. — Можешь ту инста-штуку сделать, с молоком и чем там еще? - просит Эдди и смотрит исподлобья виновато. Стив только улыбается. - Типа… если не сложно. — Могу, - он кивает и встает с дивана. Эдди откидывается назад, чуть не бьется головой о стену, закрывает лицо руками. Все еще слишком маленький в почти пустой комнате, как будто можно положить в кармашек и унести с собой. Стив все еще не понимает, откуда в нем столько нежности к этому Эдди. Но, справедливости ради, будь на месте Мансона Робин, Крисси, кто-то из детей или вообще кто угодно, Стив все равно стоял бы сейчас за столом и вливал молоко в миндальный чай. Другой вопрос — гладил ли бы он этого кого угодно по спине так ласково? М-м, вряд ли. Стив возвращается скоро и ставит перед Эдди кружку, а потом снова садится рядом. Внимательно приглядывается к каждому движению, нервному и неспокойному. У Эдди все еще дрожат руки, когда он держит ими чашку. Темные глаза бегают по комнате, Мансон делает медленные, большие глотки, чтобы хоть немного прийти в себя, а потом так же медленно, теперь уже неуверенно наклоняется в бок и кладет голову Стиву на плечо. Тихо и спокойно. Ткань домашнего свитшота мягко трется о щеку. — Блять, извини, - чертыхается Эдди неловко, стоит Стиву немного зашевелить рукой. — Нет-нет, все нормально, я просто…, - ему нужно немного отстраниться, чтобы эта самая рука оказалась у Эдди за спиной и зависла в воздухе в паре сантиметров от голого плеча. - Если это не слишком. Эдди смотрит на Стива нечитаемым взглядом широко открытых глаз. — Не слишком, - тихо отвечает он и снова прижимается, когда Харрингтон обнимает его одной рукой. Они не говорят больше ни слова. Эдди молча допивает чай, Стив молча потирает его плечо тепло и заботливо, а Эдди, все еще молча, разрешает ему это делать. Кошмары отпускают Эдди на эту ночь.

17 сентября

В классе шумно: все собирают вещи, смеются и разговаривают. Ища на компьютере презентацию к следующему уроку, Стив успевает перекинуться с детьми парой слов. Он не отрывается от ноутбука, когда кто-то с шумом ставит рюкзак на его стол. — Стив, - но голос заставляет поднять глаза. Крисси выглядит как обычно мило и безупречно, ни прядки не выпадает из прически, ни одной веснушки не выглядывает из-под тонального крема. Только глаза полны необычной какой-то решительности и твердости. — Привет, - отвечает Стив, немного даже испугавшись стального голоса. - Все нормально? — Я не спала, - Крисси падает на вежливо подставленный ей стул. - Ни секундочки. Думала про наш вчерашний разговор. — Про… о. Ага, - Стив отодвигает ноутбук и поворачивается к подруге. - И что ты надумала? Она делает глубокий вдох и оглядывается, чтобы убедиться, что никто из ребят точно не подслушивает. Собравшись с мыслями, она выпаливает: — Я лесбиянка. Стопроцентная лесбиянка. Самая настоящая гомосексуалка. Без вариантов. Стив кивает, а Крисси нервно кусает губы и как обычно начинает перебирать что-то в руках. — И какие мысли это у тебя вызывает? — Боже, ты звучишь, как психолог! - она со стоном запрокидывает голову назад, но потом быстро собирается снова. - Это такой стыд. Все свои кризисы прошли лет в пятнадцать, а я в двадцать три только доперла! И то, с помощью Баумана! — Я потерял нить, с помощью Баумана? — Он подошел ко мне в столовой и развел речь на полчаса, в конце которой пришел к выводу, что я не встречаюсь ни с кем их вас потому, что я влюблена в Робин, - объясняет Крисси, снова осматриваясь по сторонам. Все дети уже ушли, они со Стивом вдвоем. — Бауман часто несет какой-то бред, - Стив пожимает плечами. - Не бери в голову. Джонатан говорил, что… Но страшные глаза Крисси заставляют его замолчать. — Подожди, - он хмурится в недопонимании, а Крисси жалобно кивает. — Только я тебя умоляю, ни слова, никому, это просто ужасно. Я чуть не убилась, когда поняла. А теперь сижу и думаю: блин, а как я раньше не въехала? Ну то есть… у меня не было шансов в нее не влюбиться, она же просто… о, боже, нет, я точно лесбиянка. Или Робинсексуалка. Не знаю даже, что ближе. Стив сглатывает и прокашливается. Мысленно он уже просчитывает, насколько полноценные отношения получатся из этих двоих. И с какой вероятностью ему придется их строить, учитывая социальную неловкость Робин и неопытность Крисси. Ответ: процентов девяносто. — Можешь ничего не говорить, - ноет Крисси. - Я знаю, она на меня даже не смотрит. Ей точно нужен какой-то парень вроде тебя. Стив сглатывает снова. Ах, бедная Крисси, как мало она знает! Но у Стива с Робин договор: Стив никогда и ни при каких условиях не рассказывает никому про ее ориентацию. Даже если уверен, что это пойдет ей на пользу. Но о, господи, будь Стив сейчас королем Харрингтоном, он бы рассказал Крисси и о том, как Робин ловит гей-панику с любой девушки, и о том, как ловит конкретно с нее. Выдал бы ее с потрохами. — Ну, - вздыхает Стив, пытаясь найти способ выразить свои мысли самым незаметным способом. - Думаю, если бы ей правда нужен был парень вроде меня, мы были бы уже женаты. — Думаешь, у нее другой типаж? - предполагает Крисси, и Стив бы ударил себя по лбу со всей силы. — В общем, да. Совсем другой типаж. — Вроде Эдди? - Крисси забирается на стул с ногами и выглядит еще более расстроенной, а Стив может только поднять брови так высоко, как только может и определенно-неопределенно качнуть головой. В общем, он ничего не отвечает, а Крисси, закономерно, ничего не понимает, и продолжает быстро моргать. — Ты на что-то намекаешь. — Определенно. — И я не понимаю, на что. — Совсем. — Но прямым текстом ты не скажешь. — Не могу, даже под страхом смерти. Крисси надувает губы и уходит в размышления. Стив может прямо снаружи видеть весь мыслительный процесс: вот она хмурится, сопоставляя все факты, вот щурится, пытаясь найти между ними связь, вот сжимает плотно губы, и… о, да, вот оно. — Подожди, она по девочкам? — Я этого не говорил, - Стив с головой ныряет в ноутбук. — Но имел в виду! — Не знаю! — Нет, подожди, она типа… би? Или лесбиянка? Ты это хотел сказать? — Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть это без присутствия моего адвоката, - Стив почти выпрыгивает из-за стола и трехметровыми шагами несется к двери. — Эй, ты куда? — Мне нужно очень срочно попить воды из кулера на другом конце здания, - он выскальзывает в коридор. — А кто твой адвокат? - кричит Крисси вслед, и удивлена, что Стив ее слышит. — Мюррей Бауман, очевидно, - отвечает он уже из двери прежде, чем закрыть ее. *** Робин все еще не поняла концепцию стука. — Нужен мужик, - заявляет она, опираясь спиной на настежь распахнутую дверь в комнате парней. — Тебе-то? Мужик? - Стив выглядывает из-за угла, все равно набрасывая куртку. Лицо у него какое-то обреченное. — Не мне, а Крисси. — А Робин тебе за мужика не сойдет? - Эдди поднимает глаза от телефона и обращается к Крисси. Та неловко топчется у подруги за спиной. — Я занята, мне нужно перетащить коробки с материалами для кружка из машины Стива в класс. Так что ты идешь с Крисси и помогаешь ей собрать туалетный столик, который мы купили на той неделе. — Не-не-не, я таким не занимаюсь, у меня со сбором мебели личные контры. Возьмите Стива, ему как раз дай шанс маскулинностью похвастаться. Стив тяжело вздыхает, хлопает по карману, где звенит ключ от машины. Поправляет волосы и идет к двери, где Робин ловко хватает его за плечо. — Ты еще не понял? Если Робин надо таскать коробки, значит таскать их буду я. Эдди быстро моргает, собирая паззл в голове. — Получается, если Крисси надо собрать стол… — Собирать его будешь ты. — Логику уловил. — Вы все драматизируете, - виновато говорит Крисси. - Я просто… это не смертельно, Эдди, если ты не можешь, все нормально, просто мне бы… — Так, не отговаривай меня, я уже морально подготовился, - и Эдди наконец-то, кряхтя, поднимается со стула и выскальзывает из комнаты вслед за Стивом. - Пупок не надорви с коробками своими, Харрингтон! В комнате у девочек Эдди без спроса устраивается на кровати Крисси в обнимку с инструкцией к куче деревяшек, болтов и одному зеркалу. Какое-то время он молча, сосредоточенно изучает ее, крутя то вертикально, то горизонтально, то по диагонали. Если бы этот стол был для него, он бы инструкцию даже не открыл, но стол для Крисси, а для Крисси как-то хочется все сделать поаккуратней и поправильнее. Сама Крисси за ним внимательно наблюдает. Она сидит на столе, склонив голову на бок. — Так, вроде понял, - наконец заключает Эдди. Закатывает рукава, спускается с кровати и обращается к куче деталей. Но сначала он снимает с пальцев привычную груду колец. - Посторожи, а то Стив зайдет и спиздит. Кольца звенят, когда падают на стол рядом с Крисси. Она издает тихое “мгм”, улыбается, а потом эта улыбка теряется, оставляя место озабоченности и какому-то волнению. — Чего? — Ничего. Просто… твои руки… — Что мои руки? - Эдди хмурится. - Из жопы растут? Ничего не поделаешь. Но Крисси не смешно. Она коротко мотает головой, осторожно берет Эдди за руку и проводит по ней своими пальцами. Аккуратно, еле касаясь. А потом Эдди понимает: не по руке. По шрамам. По тем же шрамам, на которые Крисси так обеспокоенно смотрела тогда в машине. Эдди заметил этот взгляд сразу, и удивительно, что они так и не подняли эту тему ни разу. — А, - голос у Эдди спокойный. - Это. Я в завязке уже с августа. — Получается? Вообще, неожиданный немного вопрос. Обычно говорят “как мне жаль!” или “ты молодец!”. — Теперь курю больше. Одна херня. — М, - Крисси кивает. Ей на самом деле жаль, искренне жаль, она может даже не говорить вслух, Эдди достаточно того, как она смотрит и с какой осторожностью держит его руку. - Это… очень грустно. Но ты их не стесняешься? — А зачем? - он пожимает плечами. - Привык уже. Они тут кучу лет уже. Насрать как-то на то, как это выглядит. Это правда, одна из немногих правд которые Эдди вообще говорит. Ему честно насрать на все эти шрамы, он не волнуется ни о том, как они выглядят, ни о том, кто и что о них думает. Это не важно. Это не важно, потому что по сравнению с тем, из-за чего эти шрамы появились, они сами — вообще не страшные, так, побочный эффект, при том не худший из всех, которые у Эдди есть. Крисси ежится, сидя на столе. — А я комплексую, - тихо признается она. Эдди требуется секунда, чтобы понять, что Крисси только что сказала. — О… блять, - так же тихо выдыхает Эдди. Он — не Стив, слова находить не умеет. - Я… слушай, это… ну… слушай, мне жаль, окей? В смысле… я знаю, как это, и, ну… ты поняла. Избегая неловкого взгляда, Эдди возвращается к кучке деревяшек. Крисси занимает свои руки, крутя в пальцах одно из чужих колец. В комнате тихо, и Эдди без понятия, что ему говорить. Что вообще сейчас можно сказать? Мне жаль? Все будет хорошо? Держись? Что он сам хотел бы услышать? Он пытается восстановить в памяти слова Стива, потому что они сегодня ночью показались каким-то волшебным заклинанием, но почему-то Эдди кажется, что от него это будет звучать неловко и бессмысленно. Так что он просто молча возится с болтами и инструментами, а уши горят от стыда. — А можно… можно еще вопрос? - спрашивает Крисси виновато, и Эдди хочется просто, чтобы она знала: он ей не то, что на любой вопрос ответит, он на стенку полезет, только бы любую просьбу исполнить. Бедная, бедная маленькая Крисси! — Можно, - отвечает Эдди быстро и старается все это вложить в голос. — Ты так эмоции вымещаешь, или у тебя есть… мысли? К этим “мыслям” Крисси проглатывает прилагательное, но Эдди все равно ясно. Он коротко вздыхает, не поднимая особо глаза, но и не отрываясь от работы. — Есть мысли, - и Эдди просто надеется, что звучит спокойно. Крисси крутит в руках кольцо, тишина давит на голову. — И как… - Крисси замолкает, пытаясь подобрать правильный вопрос. Эдди откладывает в сторону получающийся стол и смотрит в глаза Крисси. — Как не убить себя? - голос тихий, но твердый. Крисси кивает. Эдди издает тяжелый вздох, и его задумчивое “пу-пу-пу” через надутые щеки выглядит как-то слишком забавно для этого разговора. - Сам не знаю. — Но ты же жив до сих пор. Должна быть, наверное, какая-то причина. Ну, жить. Нужно время, чтобы найти ответ. Эдди отворачивается, закапываясь с головой в ворох мыслей. Крисси не мешает, она молчит. С улицы слышно ветер, чьи-то голоса, но в самой комнате совсем тихо. “Жив до сих пор”. Нет, Крисси, конечно, права. Эдди жив, вот он, тут. У него пушистая копна волос, которая забавно подпрыгивает с каждым движением, он умеет изображать голосом разных персонажей, у него есть руки, чтобы обвешивать их тучей колец и голова, чтобы проколоть в ней дополнительных дырок под сережки, украшения и снова кольца, теперь потоньше. У мертвых такого нет. Так что да: Эдди правда жив до сих пор. С причиной все сильно сложнее. Жив-то жив, а почему? — Нет причины жить, - наконец выпаливает Эдди, стоит только ответу сформулироваться у него в голове невнятным пятном. - Есть причины не умирать. Крисси моргает непонятливо. — Типа… “в этом мире слишком много хорошего” или что? — Типа “я обещал, что приду к ребятне на спектакль в мае”. Или “я не умру, пока “имя группы” не выпустят новый альбом”. Или “если умру сейчас, никто так и не узнает гениальную концовку моей кампании”, - Эдди делает паузу на то, чтобы глянуть на свои руки, как будто ищет шпаргалку. - Или “похороны оставят моего дядю без денег”. — Оу, - тихо вздыхает Крисси. Теперь ее очередь уходить в свои мысли, и очередь Эдди молча ей не мешать. Он снова возвращается к обретающей логику кучке деревяшек, и сам старается особо не думать. Но все дособрать оказывается делом пяти минут, а Крисси все молчит, и из Эдди слова тоже не лезут. Тогда он пододвигается поближе к столу, на котором она сидит, и, все так же ничего не говоря, прислоняется головой к ее ноге. Грубоватая ткань розовых джинс неприятно трется о щеку, но Крисси любит, когда Эдди лезет вот так вот под руку, поэтому можно и потерпеть. Он чувствует себя какой-то лечебной собакой, когда Крисси запускает руку в его волосы. Волосы все так же пушатся, щека все так же трется о джинсы: все еще живой. — Крис, - зовет Эдди тихо. Она откликается таким же тихим “М?”. - Я все понимаю, но я тебя хоронить точно не собираюсь. — Это ультиматум какой-то? - Крисси усмехается горьковато. — Он самый, - Эдди поднимает голову и старается поймать взгляд голубых глаз. - Ты раньше меня не умрешь, уговор? Крисси протягивает ему мизинчик только через время. — Уговор, - и Эдди видит слезы, блестящие у нее на глазах. *** Билли насрать на ссоры отца с женой. Билли насрать на самого отца и саму Сьюзан. Билли насрать на его мелкую сводную сестру, настоящую занозу в заднице. Билли насрать на это все и на них всех, и еще сильнее было бы насрать, если бы оры на кухне прекратились хотя бы после полуночи, и если бы он мог нормально поспать. Идиотский “семейный вечер”, фишка Сьюзан, начался, вроде, даже нормально. С Макс Билли даже словом не перекинулся: они разосрались еще в машине из-за какой-то мелочи, она назвала его мразью, он ее — шлюхой, да ничего необычного, на самом деле. За столом с родителями все зашло неожиданно дальше разговоров про школу Макс и работу Билли, сегодня получилось досидеть аж до “ну что, когда покажешь нам свою девушку?”. А потом сбой в системе самоустранился и в ход пошло пиво, потом – водка, а потом какое-то настолько странное дешевое месиво в бутылке, что Билли даже заподозрил в нем бензин или стеклоочиститель. Макс выскользнула в комнату еще на втором пиве, а Билли сначала выслушал лекцию о том, как важно быть мужчиной, а не бабой, прежде чем сослаться на усталость и пойти молча лежать на диване мыслями в потолок. Билли отмеряет степень опьянения отца. Первая — поверхностная, почти трезвый: он начинает злиться на самого Билли, орать или отчитывать, как будто ему десять. Уже прошла. Вторая — чуть сильнее, переходит на Сьюзан. Сейчас он здесь, предъявляет ей какие-то невнятные претензии и кричит, как капризная девочка, только страшным басом. Билли насрать, но он не засыпает. Потому что за второй степенью идет третья. В коридоре хлопает дверь. Билли насрать, но он напрягается, готовый встать с кровати. — Ты конченный, блять? Отъебись от нее нахуй! - орет Макс звонко, и слышно на всю квартиру. Третья стадия — отец переходит на мелкую. *** Сьюзан лежит в кровати в отключке, и у нее даже ничего не сломано. Нил растянулся рядом с ней, в такой же отключке и с растекающимся по лицу синяком, потому что Билли потерял любой контроль, стоило этому мудаку коснуться Макс. Мышцы горят: сначала драться, а потом таскать сраный центнер алкоголика из кухни в спальню. — А если не проснутся? - подает голос Макс, впервые за вечер обращаясь к Билли напрямую. Тот сначала смотрит на кровать, на бессознательные лица, а потом поворачивается к девочке. — Похуй. Макс пожимает плечами. По скуле у Билли красным расползается синяк, у Макс кровь течет из брови к виску и по щеке. Аптечка уже несколько лет как переехала из ванной на кухню, потому что большая часть стычек случается именно здесь. В старой жестяной коробке из-под когда-то подареного чая лежит в основном то, что покупала Макс: бинты, кровоостанавливающее, обезбол, антисептик. Коробка с грохотом плюхается на стол, Билли роется в ней в поисках того, что нужно. Макс молчит, втыкает куда-то в пустоту перед собой. — Я сама могу, - наконец подает голос Макс, когда Билли включает холодную воду и мочит в ней полотенце. — Ага, глаз себе щас выколишь, - бурчит он в ответ, и Макс перестает сопротивляться удивительно быстро. На самом деле, правда сама может. Билли знает. Он тут уже шесть лет как не живет, и если бы Макс сама не могла себя подлатать, она бы просто сдохла где-то по дороге. Но почему-то проще своими руками стереть с ее лица кровь и самому возиться с ватками в растворах и пластырями, чем смотреть, как Макс корячится перед зеркалом. — Сядь спокойно, дура, - шипит Билли, когда чуть не заклеивает ей пластырем глаз. - Всё, свободна. Но Макс остается сидеть на месте, хмурая и тихая. Как маленькая темная тучка, нависшая над самым полом. Билли смотрит на нее, ничего не говоря. В тишине гудит работающий холодильник. С грохотом открывается морозилка, Билли роется в ней и достает какой-то столетний заледенелый пакет горошка. Завернув его в полотенце, поворачивается к Макс. — Поймаешь? Она не отвечает, но поворачивается к Билли. Пакет оказывается у нее в руках через секунду. На адреналине разбитая бровь совсем не болит, кровь почти остановилась, а если лед приложить — то будет еще лучше, и это, вообще-то, все, что Билли может сделать. Брови зарастают, синяки проходят, шрамы рассасываются, но что-то внутри остается всегда. Осталось у Билли, останется и у Макс, и Билли этого очень, очень не хочет. Но Билли, блять, не умеет разговаривать, и ничего не может сделать. Билли помнит себя мелкого, как он впервые отмывал кровь с лица и гуглил, как отстирывать ее с футболки. Это не было тем самым моментом, когда все пошло совсем не так, как нужно, не было точкой невозврата или каким-то переломным моментом, но Билли очень хотелось, чтобы кто-то оказался рядом, и на осознание этого желания потребовалось аж десять лет. И вот здесь Макс, тоже вся в крови и синяках, и Билли рядом с ней, и что он делает? Что он должен сделать и что из этого он может сделать? Вот бы был учебник какой-то, что ли… — Ты нормально? - только и может придумать Билли. — Ага, - кивает Макс, а другого ответа никто и не ждал, по правде. И Билли совсем не знает, как сделать так, чтобы вот это “нормально” превратилось в честное и настоящее. Но они снова проваливаются в жидкую, гнетущую тишину, где не получается вытянуть из слипшегося горла ни слова. Билли смотрит на Макс, даже если она не смотрит на него в ответ. Что, что он может сделать, чтобы из этой мелкой засранки, умной и сильной, не выросло такого же куска говна, как из самого Билли? Если бы ответ на этот вопрос можно было загуглить, если бы ради того, чтобы помочь, нужно было бы сорвать звезду с неба, подраться с великаном, собрать все камни бесконечности или еще какой бред, Билли бы это сделал. Но он не знает, не имеет ни малейшего представления, как спасти эту девчонку, которую раньше так искренне ненавидел, а теперь по инерции не может перестать беситься. Все, к чему Билли прикасается, сыпется в руках, гниет и тлеет. И ему кажется, что жизнь Макс — тоже, и никак он помочь не сможет. — Эй, - зовет Билли. Помочь он не поможет, но отвлечь — вполне в его силах. — Чего? — Мне тут птичка нашептала, что в вашей общаге главная нянька — Стив Харрингтон. Макс хмыкает и кивает, снова к нему поворачивается. — Это правда, что вы учились в одном классе? - спрашивает она. И оказывается, что не все, к чему Билли прикасается, рассыпается. Макс не может уснуть до утра, и Билли развлекает ее, рассказывает все, что только получается вспомнить про старшую школу: как подрался с Мансоном из-за плейлиста на дискотеку, как Харрингтон блевал в его стакан на вечеринке, и еще много-много всяких ужасов старших классов. Макс смеется, и это главное. Все воскресенье она проведет у Билли дома, будет отсыпаться и смотреть документалки про маньяков, пока сам Билли ночует в квартире Хезер, с которой он работает. А в то же воскресенье вечером Макс выходит из его машины на парковке средней школы Хоукинса с заклеенной бровью и синяком на щеке.