9. Некрасивые плаксивые глаза.
17 мая 2023 г., 20:00
Примечания:
ТВ: упоминания селфхарма, секс как способ самоповреждения
✧ ˚ · . ты пинался и плакал, как затравленный ребенок; взрослый мужчина двадцати пяти лет, он пообещал вылечить тебя от всего, но не вылечил, и не вылечит никогда ✧ ˚ · .
20 сентября, 12 лет назад
Все без ума от мистера Х. Секретарша директора строит ему глазки и дует губы. Девятиклассницы стали в два раза чаще брать у мам каблуки. Девчонки тратят карманные на дополнительные занятия с ним по английской литературе. У Эдди некрасивые плаксивые глаза, он еще не в девятом классе и не носит каблуки, у него нет денег на дополнительные занятия по английской литературе, но он тоже без ума от мистера Х, наверное, безумее всех. И у Эдди есть на это все основания, потому что мистер Х — прямо замечательный. Потому что мистер Х — жутко красивый. Потому что голос у мистера Х – просто завораживающий. Потому что мистер Х – единственный, кто садится с Эдди на обедах, хвалит его сочинения, говорит совсем-совсем на равных, как будто вовсе и не старше раза в два, Эдди и сам забывает об этом: какая разница? Все равно Эдди совсем-совсем взрослый, взрослее даже девятиклассниц на каблуках. Мистер Х после школы звонит Эдди по телефону почти каждый день, и они часами говорят совсем ни о чем и обо всем, и что бы Эдди ни сказал — он всегда оказывается жутко взрослым, и все его мысли становятся безумно интересными. Мистер Х протащил сочинение Эдди на конкурс, хотя прием работ уже закончился. А еще Мистер Х думает, что глаза Эдди, те самые, плаксиво-некрасивые — похожи на всепоглощающие черные дыры, на круговорот темной ночи и на черный-пречерный кофе. Родители говорят, что Эдди их позорит и вырастет похожим на своего дядю-алкоголика, а мистер Х говорит, что Эдди — талант, самый настоящий гений, а родители просто идиоты, и совсем неправы. Мистер Х сидит в жюри на оглашении результатов конкурса. Эдди — в зале, вместе с другими участниками. Волнуется, вытирает потные ладони о старые джинсы. Эдди мечтает хотя бы об одном из трех призовых мест. Все в зале пришли с родителями, с младшими братьями, которым не сидится на месте и они пинают чужие стулья, старшими сестрами, которые строчат кому-то сообщения, но все равно поглядывают на жюри и прислушиваются к именам, с тетями, от которых пахнет дорогими духами, с дядями, которые ничего не смыслят в литературе, с бабушками и дедушками, которые одинаково будут гордиться и первым и последним местом. Эдди пришел один. Ну, как один: мистер Х подвез его на машине. Но в зале он сидит один-одинешенек, зажатый между чьей-то старшей сестрой с блестящим стразами сотовым и чьим-то дедушкой с гордым взглядом. Родители не пришли, они говорят, что все это — бред. Все равно Эдди ничего не выиграет. — Третье место, - громогласно зачитывает какая-то тучная тетка в жюри, и все в зале замолкают. Все сестры откладывают телефоны, все браться перестают пинать стулья. - Элизабет Картер. Зал взрывается аплодисментами. Дядя Элизабет Картер свистит, как ковбой. “Моя девчонка!” - кричит он, вгоняя Элизабет в стыдную краску. Длинная и худая девочка выходит на сцену, и тучная тетка вручает ей грамоту. — Втрое место, - скрипит какой-то дедуля в жюри, поправляя очки. Аплодисменты стихают, пока он пытается прочитать имя на бумаге. - Барбара Холланд! Эдди знает Барбару Холланд, пухлую рыжую девочку, которая спешно поднимается по ступенькам. Знает, потому что когда-то ходил вместе с ней в литературный клуб, а потом родители посмотрели на оценки Эдди в школе и запретили нафиг этот литературный клуб. Бабушка Барбары сидит прямо перед Эдди, и с гордой улыбкой щелкает стареньким фотоаппаратом. К микрофону подходит мистер Х, и все снова затихают. Эдди вытирает ладони о дрожащие коленки. — Первое место, - медовым голосом произносит мистер Х. Он оглядывает зал, и останавливает взгляд на Эдди. Выдерживая паузу, мистер Х заставляет сердце Эдди раздирать грудную клетку. Все бабушки и дедушки поправляют очки, все родители хватают друг друга за руки, все дяди и тети вытягивают шеи, все старшие сестры прекращают жевать жвачку, все младшие братья от волнения колотят ножки стульев еще пуще прежнего. — Эдвард Мансон! - разносится по залу из колонок. Никто не щелкает фотоаппаратом, никто не кричит “Это мой мальчик!”, пока Эдди на ватных ногах поднимается на сцену. Барб Холланд его узнала и показывает большой палец. А Мистер Х хлопает, нет, гладит Эдди по спине, когда тот проходит мимо и шепчет на ухо: “молодец!”. И не надо Эдди никаких родителей, дядь, теть, бабушек, дедушек, старших сестер и младших братьев. Эдди знает, что стоя между двумя девочками в аккуратных рубашках и школьных юбках он сам смотрится странно в своей мешковатой футболке и старых джинсах. Но ему совсем не важно — все равно никто его не фотографирует. У Эдди дрожит голос от волнения, но он зачитывает свое сочинение вслух, в микрофон, и все хлопают и улыбаются, а мистер Х, мистер Х смотрит с гордостью и все разглядывает Эдди и разглядывает. — Не хочешь сходить поесть мороженого? - спрашивает он у Эдди, когда зал начинает пустеть, а солнце потихоньку скатывается с вершины неба. Рука, холодная, но такая нужная, ложится Эдди на спину. — Денег нет, - Эдди пожимает плечами, смотря на размытое пятно лица. Ласковый голос отвечает ему: — Я не спросил про деньги, я спросил про мороженое. Я угощаю. Тогда Эдди улыбается во все тридцать два, и размашисто кивает. А кто вообще не хочет мороженое? И они снова садятся к мистеру Х в машину. Эдди сидит на переднем сидении, прижимая к себе грамоту в золотистой рамке. По радио играет “Firework” Кэти Пэри, и Эдди разглядывает дорогу за окном. Первое место, произнесенное таким медовым голосом. Эдди о таком даже не мечтал. — Эта девчонка, - мистер Х чуть понижает громкость радио, и Эдди поворачивается к нему. - Барбара. Она твоя подружка? Когда взрослые (Эдди, конечно, тоже взрослый, но не совсем такого типа) говорят “подружка”, или “дружок”, они имеют в виду “девушка” или “парень”, если что. — Барб? - Эдди фыркает. Ему очень не хочется, чтобы мистер Х думал, что у него есть подружка. - Да мы с ней разговаривали в жизни раза два. Я просто ходил с ней на литературный клуб. Эдди кажется, что на размытом лице появляется маленькая улыбка, усмешка даже. Как будто мистер Х тоже не хочет думать, что у Эдди есть подружка. — У тебя еще не было девушки? - спрашивает вдруг мистер Х голосом чуть ниже обычного. Эдди сглатывает. — Нет, - бормочет он как-то пристыженно. Думая о слове “педик”, написанном мелом на любимой жилетке, он стискивает в руках свою грамоту. — М-м, - понимающе мычит мистер Х. Его взгляд, как солнечный луч, отражается в зеркале заднего вида и прожигает Эдди насквозь. - А что насчет парня? Эдди весь краснеет, как помидор, и вжимается в угол сидения. Он хочет помотать головой в ответ, но не выходит. Мистер Х улыбается в зеркало, как будто раскусил Эдди в чем-то. — Тебе ведь не нравятся девочки, я правильно понял? - спрашивает он, а Эдди, парализованный диким ужасом, не может ни кивнуть, ни ответить “нет”. - Да ты не бойся, в этом ничего такого нет. Мне самому, знаешь, больше мальчики нравятся. Глаза Эдди распахиваются в удивлении, а мистер Х спокойно ведет машину, только бросая на Эдди взгляды. Неужели правда? — Я… - бормочет Эдди растерянно. - Я… я не знаю, мне кажется… мне кажется, мне тоже. Родители говорят, что если бы их сын был геем, они бы выставили его за дверь, одноклассники называют Эдди педиком. А мистер Х мягко улыбается и кивает, не отвлекаясь от дороги. — И что, я в твоем вкусе? - спрашивает он, и Эдди не понимает, шутка это или нет. Но мистер Х поглядывает в зеркало и ждет ответа, так что, наверное, не шутка. Эдди краснеет еще сильнее и бормочет еле слышно: — Да. Мистер Х тихо смеется. — Это хорошо, - выдыхает он каким-то странным голосом. - Это хорошо.16 октября
Эдди и Стив вчера очень старательно избегали друг друга, но в итоге все равно столкнулись вечером в комнате. Робин и Крисси продержались дольше: они умудрились не пересекаться до самого утра. Робин в панике. Крисси, кажется, тоже. Все кажется таким глупым и запутанным, Робин растеряла все слова и не может разобраться в мыслях. Крисси ей нравится, если кто не понял. Просто жутко нравится. А она Крисси нравится? Вроде даже да, а если нет? Если Робин признается Крисси, а Крисси она не нравится? Это ведь будет ужасно неловко, им еще жить в одной комнате! А если Робин опозорится? А как вообще по-нормальному признаться в любви? Да и с чего вообще Робин решила, что она нравится Крисси? Крисси, вроде, вообще гетеро. Или нет? Или все-таки да? Или нет, но Робин ей все равно не нравится? Но с чего-то даже Гаррет этот решил, что они встречаются! И с чего-то же Стив смотрит на нее, как на дуру! Робин хочет отложить этот вопрос куда-нибудь подальше, продержаться на расстоянии от Крисси еще хотя бы день. Вот бы просто выйти из тела, как из игры, хотя бы на пару часов, ничего не делать и ни с кем не говорить, а просто думать, сортировать мысли в голове, перебирать и перетасовывать их, пока они не обретут хоть какую-то логику. И если бы среди всего этого бардака можно было поскрести по всем уголкам и полкам, порыться по шкафам, заглянуть под ковер, а еще лучше — заглянуть в какую-нибудь шкатулку с драгоценностями, и среди тяжелого жемчуга и блестящих фамильных бриллиантов раскопать самые правильные, отполированные слова и принести их Крисси, упакованные в шуршащую бумагу и перевязанные ленточкой… если бы можно было сделать так, Робин была бы счастлива. Но так сделать нельзя. И приходится сгорать от неловкости, каждый раз по новой формулируя одни и те же нудные и бедные слова в одни и те же нудные и бедные предложения. Робин даже вытащила Стива из комнаты после отбоя, и жаловалась ему на свою ситуацию, и Стив, добрая душа, даже помог ей накидать слова для Крисси, но Робин — не Стив, и его слова ей не подходят.***
Сегодня снова холодно. Такое странное ощущение, как будто вот-вот пойдет снег, а вся вода в округе заледенеет, хотя еще даже Хэллоуин не прошел. Макс лежит под одеялом в странном прохладном ощущении предвкушения праздника. Солнце уже встало, скоро прозвенит будильник. Макс впервые за долгое время есть, зачем хотеть встать с постели. Вчера вечером Стив постучался в комнату. Он вручил Макс спортивную сумку и передал привет от Билли. Макс, конечно, скривила лицо и сделала вид, что ей совсем-совсем не интересно и ни капельки не приятно. Она терпеливо дождалась, пока Стив выйдет из комнаты, а Джейн отвернется и начнет делать домашку, и только тогда открыла сумку и посмотрела содержимое. Это была самая прекрасная куртка, которую только можно было найти. Дутая легкая куртка большого размера, с воротником и глубокими карманами. Самого лучшего, любимого Макс оттенка красного: яркого, светлого, но чуть-чуть припыленного, самую малость, просто чтобы глаза не вырывало. Цвет недоспелой вишни. Приятная на ощупь, мягкая, теплая, но не слишком: самое то на осень, а если под нее надеть свитер, то и зимой будет супер. Под самой прекрасной курткой лежали самые замечательные перчатки: митенки в розовую и фиолетовую полоску, но с тыльной стороны к ним пришили еще и шапочку, как у варежек, так что если вдруг пальцы замерзнут, их можно закрыть и ходить так. А еще в сумке лежали самые вкусные на свете кислые леденцы. Огромная упаковка, которой хватит, наверное, до зимы, а если растянуть на подольше, то может, получится и до Рождества. И это все привез Билли. Билли странный. Он редко разговаривает с Макс, и они никогда друг другу не звонят и не переписываются. Все их встречи заканчиваются перепалками: Билли плохо контролирует свою агрессию, а Макс отлично умеет защищаться, даже нападать в ответ. Но если отойди от всякого духовного и симпатического, если представить, что Макс не тоскует от отсутствия болтовни и тепла, и посмотреть на материальное, то Билли, вообще-то, делает больше, чем должен ненавистный сводный брат. Да даже больше, чем должен обычный брат. Благодаря Билли у Макс всегда есть запасная крыша над головой, еда и одежда. А еще стоит ей только сказать неосторожно, что ей что-то надо, то это что-то скоро будет лежать в неприметном пакете на столе или на кровати. Так с самого того момента, как Билли начал мало-мальски зарабатывать. Если Макс пишет ему, что ей нужно Х денег, то ей на карту через пятнадцать минут придет Х + У денег. Всегда. В какой бы финансовой жопе Билли ни находился, и как бы они с Макс ни посрались накануне. Но что главное в самой-прекрасной-куртке-которую-только-можно-найти — Макс ее не просила. Макс не говорила, что ей холодно, Макс не жаловалась на отсутствие одежды. Может, Билли заметил, когда вез ее на “семейный ужин”, что едет она без куртки, может, в инстаграме увидел, что и в Хоукинсе она ходит тоже без нее. Увидел и сам купил, сам привез и передал привет. Сегодня, лежа на кровати и глядя на холодные лучи солнца, разлитые липкой газировкой на полу, Макс думает, что, может, даже любит Билли. А он, хотя бы чуточку, самую малость, может, даже любит ее в ответ. Может, все эти подарки и деньги — не просто способ как-то извиниться за скотское поведение. Может, он на самом деле не думает про Макс так, как говорит. Макс разрешает себе, но только одно утро, так подумать. Потому что она-то его любит. Немного, но любит, как единственного в ее жизни взрослого, который ее не только говном поливает и разводит с ней ссоры вселенских масштабов, но еще и хоть как-то помогает. И даже если основная, более разумная и менее сентиментально-детская часть мозга Макс права, и все эти материальные штуки — просто попытки извиниться, оправдаться, обелиться, глупые подачки и обычная жалость к Макс, она все равно его немного любит. И чуть-чуть хочет, чтобы этот привет он передал ей лично, а не через Стива. Звенит будильник Джейн. Обычно Макс если под него и просыпается, то лежит потом минут пятнадцать, пока до завтрака не останется минимально возможное количество времени. А сегодня она поднимается с кровати побыстрее и идет в ванную. — Доброе утро! - Джейн свисает с кровати, чтобы посмотреть на Макс в дверном проеме. Макс отвечает ей что-то похожее, только из-за того, что рот набит пеной от зубной пасты, выходит неразборчиво, и разве что смешит Джейн. Макс надевает в школу куртку. Самую прекрасную куртку, которую только можно найти. И перчатки, хотя перчатки на такую погоду и не нужны вовсе. Но какая разница, если Макс влетает в столовую самая счастливая, счастливее, чем в любой другой день. Болтает с Лукасом о какой-то ерунде, даже если Лукас – дурак и чуть-чуть сталкер, и с Джейн, которую пусть хоть кто-то попробует назвать дурочкой. Завтрак сегодня кажется вкуснее обычного, Лукас вдруг становится ужасно милым. В столовой тепло, но Макс не снимает куртку. Она сделала очень смешное селфи с Джейн в зеркале перед тем, как выйти из комнаты. У Макс получилось такое глупое лицо, а Джейн так забавно надула губы, и красная куртка сразу бросалась в глаза. А в столовой Макс сидит и очень хочет отправить эту фотку Билли. Ну такая она смешная и глупая получилась, а куртка такая замечательная, и Макс так хочет Билли об этом сказать, но никак не может себе разрешить… но, наверное, это тупо? — Отправляй, она суперская, - вдруг выдает Лукас. — Эй, ты че в мой телефон смотришь? - Макс щелкает его по лбу, и Лукас тут же начинает его тереть так сильно, как будто там вот-вот шишка выскочит. — Прости! - пищит Лукас, а Макс смеется. Но фотку все-таки отправляет. Билли сначала очень долго что-то печатает. Потом перестает, потом снова печатает. Потом снова перестает, потом снова печатает. Потом снова перестает и отправляет фотку в ответ: он тоже в зеркале, и очень смешно передразнивает глупое лицо Макс. И Макс разрешает себе полюбить Билли еще чуть-чуть.***
Лежа утром в холодной кровати, тяжело дыша от кошмаров, разглядывая прозрачный свет на потолке, Эдди думает, что просто не может дружить со Стивом. Потому что каким бы славным Стив ни был, как внимательно ни смотрел бы, как Эдди ни хотелось бы забить на все страхи и тревоги и утонуть в сладком мареве теплых прикосновений и ласкового шепота, Эдди помнит: с безымянным учителем английской литературы было все то же самое. Только руки у него были холодные, но все равно мягкие. Нет ничего страшнее, чем смотреть на кого-то пьяными от любви глазами, не соображать и видеть себя в каждой романтичной песне. Нет ничего страшнее, чем снова быть маленьким и беспомощным, открытым и доверяющим. Нет, конечно, не все так плохо, Эдди не пятнадцать, он не из тех эмо-подростков, которые постят грустные цитаты о том, что никому нельзя доверять на страничке в инстаграм. Эдди доверяет людям, иногда. Эдди доверяет Крисси. Эдди доверяет Стиву. Главное тут — не переборщить, не сказать лишнего, не зайти глубже, чем надо, чтобы не оказаться снова там: в теплой машине, чувствуя, как щеки краснеют, и не зная, какой пиздец будет дальше. Почему? Потому что если доверять хотя бы чуточку больше, не закрывать в себе все самое страшное, то Эдди так всегда будет тем, кто стоит перед кем-то на коленях со слезами на глазах. Это Эдди будет любить так сильно, что самому больно будет. Это Эдди будет выкладывать все секреты и чувствовать себя виноватым во всем. Потому что никто, Эдди знает, никто и никогда не будет любить его до скрипа зубов и дрожи в коленках. Потому что с Эдди хорошо потрахаться один разочек, хорошо сходить на пару свиданий, хорошо попользоваться им даже несколько лет, как некоторые. Но любить Эдди сложно, неприятно и вообще последнее дело. И Стив его тоже не любит и любить не будет, поэтому и Эдди уж постарается как-нибудь его не любить. А не любить Стива очень сложно. Стив — просто замечательный. Стив заботливый, Стив ласковый, Стив тревожный и Эдди хочется его успокоить, но так ведь нельзя. Нельзя, потому что Гаррет — дурак, Стив его не любит, а когда любишь кого-то, кто не любит тебя, Эдди знает, в какой-то момент становится жутко больно. Особенно если ты даешь себе поверить, что тебя любят в ответ. Эдди плохо и страшно, но он молодец, он вовремя опомнился, и не собирается подпускать Стива еще ближе. Он знает, как это все работает: мистер Х появился в жизни Эдди, когда родители совсем обозлились, называли его позором семьи и грозились выставить за дверь. Появился и оказался таким приторно-хорошим, говорил с ним часами обо всем и ни о чем, гладил по спине и все такое, а закончилось все тем, что Эдди ревел в трейлере у дяди Уэйна, которого видел впервые в жизни, резал руки и ненавидел себя. А Стив появился, когда кошмары не заканчиваются слишком долго, голос в голове становится только четче и воспоминания оказались жутко яркими, как будто с них смахнули пыль. И Стив тоже до одури хороший. Уэйн, правда, тоже появился, когда Эдди было ужасно плохо, и Уэйн в жизни не сделал ничего, чтобы ему навредить. Но Уэйн — не то, он — исключение, подтверждающее правило. И каким бы хорошим ни был Стив, он таким исключением не станет. От сегодняшнего сна Эдди физически плохо. Все становится только хуже: раньше кошмары были размытой пережеванной массой из разных эмоций, в которую только иногда вклинивались острые осколки более четкой памяти. А сейчас сон, короткий и жаркий, становится мерзотным приключением, насильным путешествием в прошлое, от которого хочется только отмыться. И Эдди просыпается спустя часа два такого приключения, просыпается с тошнотой и ватными ногами, и его тело — онемелое и бесполезное, голова гудит и сон никак не смывается с глаз. Ну, раз так плохо, наверное, надо вернуться к старым способам: к тому, что помогло Эдди забыть обо всем на предыдущий год. — Стив, - зовет Эдди лениво, и старается представлять это имя пустым набором звуков, который не несет в себе никаких эмоций. Стив выглядывает из ванной с мокрыми волосами. Глупый. - Ты не выезжаешь на этих выходных? Стив пожимает плечами. — Да нет. — Тогда я поеду, - выдыхает Эдди и падает лицом в подушку, и старается не думать о том, почему вдруг ему надо выезжать вторую неделю подряд. Эдди лежит лицом в подушку и не думает о времени. — Эй, ты в порядке? - слышится голос Стива, заботливый и взволнованный. Глупый. — В полном, - Эдди нагло врет. - Не выспался, забей. — Ты можешь со мной поговорить, - напоминает Стив в который, блять, раз. Глупый. — Ага, - бурчит Эдди честно безразлично. Он пытается выкинуть из головы загипсованную Стивову руку. Еще глупее.***
— Макс! Стив подходит к столу, который хорошенько так уже закрепился за тусовкой “квиров, курильщиков, феминисток и задротов”, как их называют Робин и Эдди. Макс, если что, феминистка. Она смотрит на обеспокоенного, но улыбающегося Стива, и сама перестает улыбаться и перестает разговаривать с Джейн и Лукасом. — А? - отзывается Макс. Стив кивает ей в сторону. — Можно тебя на пять минут? Макс вздыхает. Она знает, о чем будет разговор, и Стив знает, что она знает, но все равно отводит ее от стола и смотрит своим сочувственным добрым взглядом, а Макс глядит на него исподлобья, немного даже злится. — Нас все еще беспокоит твоя учеба, - вздыхает Стив. — Знаю, - Макс прячет руки в карманы знакомой Стиву куртки. - Крисси говорила со мной две недели назад. Я не могу стать отличницей за две недели. — Ты в курсе, что я имею в виду, - Стив старается поймать взгляд Макс, но только ловит на себе взгляд Эдди. Это странно, потому что Эдди не говорил с ним с утра. - Второй месяц учебы. В сентябре и октябре обычно показатели по учебе только растут, но не у тебя. Половина класса в сентябре еще не отошла от лета и начала с двоек, а сейчас у всех довольно неплохие оценки. А ты — наоборот. В начале года все учителя отзывались о тебе хорошо, а сейчас остался только Бауман. Эдди смотрит на Стива пристально, и Стив это чувствует. Макс не смотрит совсем, отводит глаза и бурчит тихо: — Я исправлюсь. — Макс, - Стив зовет спокойным голосом. Честно? Ему плевать на ее оценки. - Я не об этом. Макс устало поднимает глаза. — Если есть что-то, - говорит Стив вкрадчиво, негромко. - - Что-то, что тебе мешает, что тебя тревожит, и не дает тебе сконцентрироваться на своей жизни, то нам нужно это знать. Мы правда хотим тебе помочь. Это не работает. Стиву кажется, что совсем, ни капельки. Макс молчит, как партизан, но какие бы холодные, разозленные глаза у нее ни были, они еще чуточку напуганные. Стив вспоминает пятнадцатилетнего себя. Если бы кто-то, хоть один взрослый во всем мире подошел к нему и спросил “Все хорошо?” Стиву было бы намного легче. Но Макс не легче. Значит, Стив должен стараться лучше. Он вздыхает и рассказывает: — Я с тобой говорю сейчас, потому что через неделю будет педсовет. Если твои дела никак не изменится, директриса вызовет твоих родителей. Макс еле заметно дергает плечом, а лицо держит безэмоциональное. — Я исправлюсь, - повторяет она, как мантру. - Ты… ты не можешь это как-нибудь отодвинуть? Чтобы она их не вызывала? — Я уже отодвинул, - Стив смотрит на Макс виновато, потому что больше ничего сделать не может. - Она хотела их вызвать еще в сентябре, твоих и Майка. Мы с Робин убедили ее этого не делать. Майк поправил оценки, а твоих родителей она будет ждать. Извини, я не могу ничего сделать. Макс молчит. Молчит, но не смотрит на Стива и выдыхает шумно и долго. — Но если ты думаешь, что если она вызовет твоих родителей, то тебе может грозить какая-то опасность, скажи мне, - напоминает Стив. - Это будет другое дело. Они оба знают, что речь идет о недавнем синяке у Макс на щеке. И Стив видит, готов поклясться, что видит, что Макс на несколько секунд даже думает что-то ему рассказать. — Я знаю, что ты хочешь настучать кому-то про мою семью, - говорит Макс тихо, оглядываясь. Ее голос спокойный и слова взвешенные. - Пожалуйста, не надо. Я уже это проходила, в нашем городе просто отвратительная полиция и соцслужбы, им на все наплевать. Они говорят, что мы с Билли врем, приезжают, видят, что холодильник полный и мусора на полу нет, и уезжают, и делают только хуже. И я не хочу, чтобы что-то случилось с мамой. А если директриса просто с ними поговорит, то это точно ни к чему хорошему не приведет, они только разозлятся еще сильнее. Нил разозлится еще сильнее. Я обещаю, я постараюсь лучше учиться, только пожалуйста, сделай что-нибудь, чтобы директриса никого не вызывала. Или… или хотя бы вызвала Билли. Так ведь можно? Стив смотрит на Макс, на эти ее холодные напуганные глаза и бледное гранитное лицо. Смотрит и кивает осторожно. — Я постараюсь, - выдыхает он. - На крайний случай… на крайний случай я думаю да, Билли тоже может приехать. — Спасибо, - Макс кивает слабо и наконец-то смотрит Стиву в глаза. — Береги себя, - самое простое, что Стив может сказать этой страшно-взрослой девочке. И Макс еле заметно улыбается, и повторяет свое ”спасибо” одними губами, почти неслышно. Стив кивает и жестом показывает: свободна. Макс стоит еще пару секунд, покачиваясь взад-вперед, как будто на что-то решается, но потом просто возвращается к столу. Стив делает недостаточно, но не знает, как сделать больше.19 октября
Вся неделя — ебаный лихорадочный кошмар. Эдди работает, как ужаленный, лишь бы не думать. Документы, журнал с оценками, театралка, “Хеллфаер” крутятся у него в голове, как в барабане стиральной машинки. Эдди старается исключить Стива из своей жизни настолько, насколько это возможно в настоящих условиях. Эдди на этой неделе не был ни на одной его лекции, почти не разговаривает с ним по утрам, избегает его взгляда, отсаживается от него в столовой. Только иногда присылает какие-то исключительно смешные тиктоки с подписью “мы”, и не удаляет только потому, что Стив отвечает сразу. Но ответа на ответ Стив больше не получает. Это сложно и даже больновато, но а) больновато — тоже чувство, а учитывая то, что последнее время Эдди не чувствует буквально ничего, это даже небольшая победа и б) Эдди привыкнет. И Стив, наверное, привыкнет тоже, но это уже не важно. Даже ночью Эдди больше не думает про Стива, чтобы уснуть. Засыпать, правда, стало теперь гораздо сложнее, но это так, побочный эффект. Эдди привыкнет. А Стив еще не привык, и постоянно пытается что-то сделать, и чтобы Стив ничего не сделал, Эдди старательно избегает его. — Эдс! - слышится этот ебучий знакомый голос в коридоре, когда Эдди торопится в учительскую. Эдди пытается заскочить в открытую дверь, пока Стив не начал говорить, но Стив сам хватает его за плечо. Теплой своей рукой. Эдди нехотя поворачивается и тяжело вздыхает. Мысленно он отодвигает Стива на десять метров назад и наряжает его в голубое в полоску поло — фишка короля Харрингтона. Пошел он нахер вообще, что привязался? Эдди очевидно фигово, а этот тут еще цепляется. — Ты не зайдешь на урок? - спрашивает Стив как-то растерянно. Этот разговор уже происходил на неделе несколько раз, поэтому Стив уже даже не знает, с какой стороны заходить. — Не, - Эдди мотает головой без лишних слов. - Стив, я занят, отпусти. По-хорошему, Стив его даже не держит. Просто Эдди, замороженный пакет с фаршем, сам прилип к его теплой руке. — Ты постоянно занят, - Стив пожимает плечами. - В смысле… ты занят, или просто не хочешь со мной разговаривать? Эдс, скажи, если я что-то не так сделал! — Да, Харрингтон, весь мир крутится вокруг тебя, я просто притворяюсь, что работаю свою, блять, работу, лишь бы с тобой не общаться, - Эдди пытается выдавить из своего желчного пузыря все содержимое, лишь бы как-то обидеть Стива. - Повзрослей уже, не все происходит только из-за тебя, Король Стив. Стив морщится, как будто Эдди наступил ему на ногу. Все слова кажутся необоснованными и взятыми с потолка, Эдди — ленивый сценарист, который выдувает ссору из ничего, только бы Стив обиделся. Из-за недосыпа агрессия заполняет рот. — Не называй меня так, - просит Стив, отпуская плечо Эдди. - Я просто волнуюсь, ясно? Ты бегаешь, как под спидами, хотя у тебя не может быть больше работы, чем у нас. И ты… не знаю, может, я надумываю, но ты меня прямо избегаешь. Эдди молча пялится на Стива так, как будто тот сморозил совсем несусветную чушь. Стив смотрит на Эдди как обычно — взволнованно. Это не король Харрингтон, и даже не Стив 2.0. Это какой-то третий Стив, Стив с отчаянием в глазах, который хватает Эдди за плечо и ищет любой шанс поговорить. — Ладно, может… - Стив отводит взгляд и трет шею неловко. - Может, мне показалось. — Ради Бога, дай мне поработать, - шипит Эдди на Стива, как на маленького ребенка, а Стив совсем уж тушуется: — Извини. И Эдди заныривает в учительскую, лишь бы не думать. Документы, журнал с оценками, театралка, “Хеллфаер” крутятся у него в голове, как в барабане стиральной машинки. Потому что иначе в голове будут крутиться виноватые глаза Стива, тихое “извини”, когда он ни в чем, блять, не виноват, теплая рука на плече и дикий бесконечный стыд за свое поведение.22 октября
На выходные Эдди не поехал домой, к Уэйну, и не напросился на ночевку к Гаррету. Эдди стоит перед зеркалом в ванной в дешевом номере отеля в Индианаполисе, и смотрит на свое бледное лицо. Эдди было семнадцать, когда сердобольная классная руководительница чуть ли не через силу отвела его к школьному психологу. Эдди страдал бессонницей, планировал самоубийство, неумело скрывал шрамы на руках и время от времени к нему возвращались кошмары, а тревожность он забивал, как косяк, травой и преувеличенным, нереалистично-веселым поведением. Эдди было семнадцать, когда из болючего сросшегося клубка проблем он вытянул одну-единственную: совсем случайно, даже не зная, с чего ему вообще начать разговор с дядькой в голубой рубашке. — Мое тело мне не принадлежит, - комкая в руках салфетку, сказал тогда Эдди. А психолог ответил: — Значит, сделай что-то, чтобы почувствовать его своим. Тупой ответ на тупой вопрос. Нельзя сделать своим тело, в которое зарубцевавшейся кожей вросли чужие руки. Эдди с тех пор обходил кабинет психолога стороной. Все было бесполезным и безнадежным, будущего не существовало. Эдди готовился пополнить статистику самоубийств с секунды на секунду. Мысли о смерти перестали его ужасать, съехать на машине с моста казалось неплохой идеей. Иногда даже страх того, что похороны разорят дядю Уэйна, притуплялся на фоне страха закрыть глаза и увидеть вонючий туалет и начищенные туфли. Страх смерти внезапно был куда меньше страха жизни. Эдди в любом случае умер бы: от недосыпа, от передоза, от слишком глубокого пореза на руке, от рака легких или от веревки на шее, это не важно. Это тело — не его, на нем чужая печать, а значит, и убить его не так жалко. “Сделай что-то, чтобы почувствовать его своим” - вспомнил Эдди, лежа ночью без сна и разглядывая трещины на потолке. Эдди было семнадцать. Психолог имел в виду занятия йогой по утрам или пробежки в парке, групповые занятия аэробикой или плавание в густой воде городского бассейна. Практики осознанности, чувствуй, что ощущает каждая клетка твоей кожи. А Эдди поднялся с кровати, вышел на улицу и на ночном автобусе доехал до Индианаполиса — оттуда длинноногими паучками разбегались слухи про гей-клуб, где никогда не проверяют удостоверения личности. Непривычная музыка, неловкие попытки подкатить, запах травы и бухло для смелости за чужой счет превратились в обрезанные чуть ли не до сосков футболки, пирсинг в каком-то подвале, бандану в кармане и умелый флирт. Эдди пересмотрел столько порнухи, что мог бы защитить по ней диссертацию, и перетрахался со столькими парнями, что сам мог бы в ней сниматься. Тело болело, неестественно гнулось, из горла выходили звуки, как будто записанные на диктофон или вырванные из взрослого кино. Но это его тело болело, это на его ляжках не сходили синяки, это на его запястьях краснели следы от наручников. Когда рубцы чужих рук покрывают тело полностью, с головы до ног, они перестают быть рубцами и становятся особенностями кожи. Иногда тело перестает слушаться. Прикосновения на нем ощущаются глухим отголоском, кожа покрыта ватой, толстым слоем бесполезной защиты. Иногда даже порезы, даже самые глубокие оказываются просто неприятным покалыванием. Зато после секса Эдди может заснуть, физически измотанный по полной, а потом проснуться живым и прислушиваться к боли и синякам. Эдди не может отрезать себе руку или размозжить голову об асфальт: градус физического насилия над самим собой повышать сложно и очень заметно. Зато можно с простого секса без особой нежности перейти на элементы БДСМ, а шлепки легко занимаются на плетки, Эдди уже не против наручников, веревок, грязные разговорчики стали фоновым шумом, царапины на спине никогда не зарастают полностью. Удары с каждым разом становятся сильнее и сильнее. Оскорбления заменили ласковые прозвища. Все тело постоянно покрыто несходящими красными следами, синяки уместились на бедрах, запястьях и шее перманентной пигментацией, ссадины от чужих ногтей, следы от зубов, засосы, ожоги от воска, очертания ремней и ударов никогда не пропадают, а просто переходят с места на место. Вкус спермы не вычищается изо рта неделями. Челюсть сводит от красного шарика кляпа. Эдди умеет все. Если какая-то практика применяется в гейском сексе, Эдди ее пробовал. В том самом гей-клубе его уже узнают работники, про него ходят слухи и сплетни. Когда Эдди пропадает на месяц, два, полгода или даже год, говорят, что это потому, что он работает проституткой, и богатые мужики просто снимают его на долгий срок. Иногда Эдди не появляется в клубе даже больше года — тогда говорят, что он умер где-то под мостом от СПИДа. — Давно тебя не видели, - здоровается сегодня бармен. - Мы уже ставки ставили, вдруг сторчался. — Не, умер, - отвечает ему Эдди, запрыгивая на высокий стул. На самом деле ему просто было лучше. Было, пока мерзкие сны не вернулись, тело не стало снова ощущаться чужим и игрушечным, а Стив Харрингтон не оказался таким славным. Эдди не появлялся тут полтора года, но все все равно его помнят. Бармен выглядит, как родной, половина лиц – знакомые. Карие глаза бегают по помещению, мозг прикидывает, с кем бы переспать сегодня. На стойку перед Эдди со стуком опускается стакан, бармен подмигивает: любимый коктейль за счет заведения. С барменом Эдди тоже спал. В паре стульев от себя Эдди замечает кого-то, кого ни разу тут не видел. Потертая джинсовка, накачанные плечи, кудрявые волосы собраны в хвост. Парень сидит к нему спиной, Эдди скользит с одного стула на другой. — О. Эдди никак не ожидал увидеть этого человека тут. Парень стягивает на нос совсем ненужные в клубе солнечные очки и окидывает Эдди взглядом. — Мансон, - выдыхает он. — Харгроув, - Эдди повторяет чужую манеру. Он опирается локтями на барную стойку, наклоняет голову. Взгляд Билли скользит по полуголой выгнувшейся спине. - Я тебя тут ни разу не видел. — Я тебя тоже, - Билли пожирает его глазами, Эдди к такому привык. Сигарета летит в пепельницу, Харгроув поворачивается всем телом и расставляет ноги пошире, как будто приглашает. - Зато слышал много. — Да ну, - глаза пробегаются по подкачанному телу Билли. Джинсы, видимо, еле на него налезли. - Про меня что, все еще ходят разговорчики? — Ага, - Билли одним глотком опустошает свой стакан от пойла. - Про тебя и твою безотказность. Днем работаешь в школе, а ночью ходишь по гей-клубам, разодетый, как шлюха, у вас так можно? Они едва ли хоть секунду смотрели друг другу в глаза: Билли, даже не скрываясь, разглядывает неприкрытую самопально обрезанной майкой с логотипом какой-то группы талию, кольца на пальцах и ноги в драных колготках и шортах. Стыд. А Эдди тоже не стесняется и смотрит на накачанные бедра в облепившей их натянутой ткани. В таких джинсах даже члену, кажется, встать некуда. — Все можно, пока порнуху с тобой не слили в интернет, - отвечает Эдди очень просто. — Так что, это все не слухи? - рука Билли оказывается у Эдди на коленке, а Эдди только двигается ближе. Онемелое тело ничего не чувствует. - Что ты делаешь все, что попросят? — Налоги я за тебя не оплачу, - Эдди фыркает и тоже поворачивается к Билли всем телом. - Но в пределах спальни я — ебаная фея-крестная. Харгроув усмехается. Его глаза — жадные и похотливые. Эдди зеркалит его позу и тоже расставляет ноги в стороны. — Значит, я тебя не зря со шлюхой сравнил? — Зря, - Эдди допивает свой коктейль. - Я денег не прошу. Ты тут живешь? — Пять минут на машине. Эдди хмыкает и на секунду задумывается. Переспать с Билли Харгроувом звучит, как наихуевейшая идея, но честно? Хуже уже не будет, а Билли смотрит из-под длинных ресниц так жадно, как будто только этого и ждал. Тело ничего не чувствует, Эдди уже хуево, и испортить все вряд ли получится, а значит, можно поставить стакан на стойку, спрыгнуть со стула и поманить Билли за собой.***
Хуже уже не будет. Может, только если на трассу выйти, ну серьезно. Эдди просыпается в кровати Билли и нихуя не помнит. Нет ничего хуже, чем с ватной головой проснуться в пустой кровати после секса и нихуя не помнить. Обычно всплывают хотя бы какие-то крошечные отрывки: поза, цвет простыней, чужой голос, короткие ожоги рук на теле. Обычно Эдди может хотя бы приблизительно представить, что было, а чаще – восстановить полную картинку из обрывков памяти и ощущений. А сейчас у Эдди ничего не болит, не ноет, в памяти не всплывает ни-ху-я. Пусто. А это значит то, чего Эдди так боялся: самый последний способ справиться с прострацией и депрессией, к которому он прибегал только когда было очень плохо, просто невыносимо, перестал работать. Организм выработал резистентность к самому сильному антибиотику. Теперь либо умирать от гриппа, либо искать что-то еще сильнее. А сильнее – только вскрыться. Эдди переворачивает подушку, прислоняется щекой к холодной стороне. Глаза опухли, как будто он вчера весь вечер плакал, а тело все еще не его. И он ничего не помнит. Ему не больно, и это плохо. Эдди точно знает, что это не из-за того, что Билли какой-то до жути нежный: Эдди видел наручники, которые болтаются на изголовье кровати, следы от них на своих (не своих) руках, заметил, сколько презервативов валяется вокруг. Билли не был нежным, а Эдди не больно, потому что тело — не его. Эдди здесь нет. И вчера, кажется, не было тоже. Мозг забился ватой и мысли путаются. Эдди в кровати один, а значит, скоро придет Билли и мягко намекнет на то, что пора съебывать. И это хорошо, если мягко. Или Билли уже ушел куда-то, и где-нибудь на тумбочке лежит записка, которая уже сейчас мягко намекает на то, что пора съебывать. Это же Харгроув, он точно нежничать и осторожничать не будет. С глухим стоном, Эдди переворачивается на бок и пытается снова заснуть. Голова пустая, гулкая, тело ватное, но тяжелое. Чем дольше Эдди будет спать, тем на подольше получится оттянуть момент, когда будет пора съебывать. Нет, конечно, Эдди не надеется на кофе в постель и утренние обнимашки. Это все бред. Такое Харрингтон любит. Наверное. Эдди не в курсе, но похоже на то. А самому Эдди кажется, что в сексе главное – хоть что-то почувствовать, а нежность, в отличие от боли, – вещь настолько эфемерная, поверхностная и легкая, что сквозь ватную броню не пробьется. Так что нафиг это все. И нет, Эдди не больно лежать в одиночку в пустой, холодной кровати. Хотя, может, если бы Эдди спал с Харрингтоном, все было бы совсем по-другому. Потому что прикосновения Стива всегда ощущаются нормально. Как и все, что связано со Стивом. Первый день. Эдди сидит на качелях, на которых его нет, его тело, пустое и гулкое, чуждое, само себя качает взад-вперед. Эдди не чувствует металла цепей, ему не холодно, задница не затекла сидеть на одном месте несколько часов. Голова не болит, это было враньем. Эдди вообще ничего не чувствует, не слышит и не видит, весь мир – пустая желейная прострация без конца и края. Мучная тишина. Мучная тишина, в которой слышно только голос Стива. Он не громкий до разрыва перепонок, он не доносится откуда-то издалека, он нормальный. Самый обычный голос, как он и должен звучать, когда Стив стоит в пяти шагах. Когда Стив стоит в пяти шагах, а все остальное слышится как из-под воды. Эдди опять засыпает под мысли про Стива. Темнота сгущается вокруг глаз. И руки Стива тоже нормальные. Эдди покрыт ледяным конденсатом, и весь мир вокруг – холодный и придуманный, но Эдди оттаивает, стоит Стиву только прикоснуться своими живыми теплыми руками. Поэтому и хочется все время оказаться как-то поближе, налететь в коридоре, обнять, похлопать по плечу, дать пять, хоть как-то коснуться, чтобы на секунду оказатья существующим и настоящим. И поэтому Эдди так млеет каждый раз, когда Стив касается сам. Может, со Стивом даже нежный секс будет ощущаться. Эдди опять думает про Стива слишком много. Крепкий сон оказывается дремотой, просто Эдди вообще ничего не понимает. Он сейчас и смерть от бодрствования хер отличил бы. Слышно стук: не нормальный стук в дверь, а такой, чисто ради приличия, когда уже зашел и пытаешься привлечь внимание. — Мансон, - зовет Билли, как будто из-под воды. Вот и все, пора. — М-гм, уже съебываю, - бормочет Эдди. А может и не бормочет, а просто думает про себя, переворачиваясь обратно на спину, потому что Билли внезапно спрашивает: — Ты пиццу какую ешь? Опухшими глазами Эдди пытается рассмотреть, с кем он говорит. Билли не смеется, а с интересом выглядывает из дверного проема и держит телефон в руках. Или Эдди так кажется, все плывет перед глазами. — Пепперони, - Эдди бурчит еле разборчиво первое, что приходит на ум. Он трет лицо рукой. — Тебе когда в Хоукинс? — Вечером, - натягивая одеяло повыше, Эдди абсолютно уверен, что спит. Или абсолютно не уверен. — Тебя подкинуть? Я все равно хотел к Макс заглянуть. Ну, не хотел, но бля, надо бы. Эдди нихуя не понимает. Слова плывут в воздухе мыльными пузырями неразборчивых звуков и лопаются на лету. Эдди снится, что он их видит. — Ага, - продолжает Эдди несуществующий, наверное, диалог. — Мне тебя оставить досыпать или попытаться растормошить? Во сне голоса все одинаковые и только отдаленно похожи на свои прототипы. А Билли разговаривает неразборчиво, но своим голосом. Эдди разлепляет глаза. Билли стоит там же, в дверном проеме. Не снится. — Я не сплю, - Эдди выдыхает и садится в кровати. Раз разговор был настоящим, можно прокрутить его с самого начала и вдуматься в слова. - Погоди, ты типа хочешь, чтобы я тут до вечера торчал? Звучит, как претензия. На самом деле, это игра, в которую Эдди играет каждое утро после секса, а сегодня жесточайше проебывает, даже не пытаясь следовать правилам: дать понять партнеру, что ты понимаешь, что он хочет, чтобы ты съебал, но не так, чтобы он подумал, что тебе обидно, потому что тогда обидно будет ему, а так, чтобы элегантно и изящно показать, что ты все понимаешь, но если партнер поймет, что тебе всегда приходится съебывать по утрам, то ему станет тебя жалко, поэтому надо очень осторожно, и Эдди сам уже запутался. Поэтому сегодня он без схемы. Билли смотрит на него, нахмурив брови и оперевшись на закрытую дверь. — Нет, ты просто можешь тут до вечера торчать. Ты же не в Индианаполисе живешь. А я собираюсь бахнуть пива, и в ближайшие пару часов я тебя никуда не повезу, потому что на выездах из города стоят копы с алкотестерами последнюю неделю. Так что как минимум до обеда ты тут проторчишь, если не решишь поехать на автобусе. Вот это великодушие. Билли Харгроув сам решил его подвезти, сам решил покормить его пиццей на завтрак, сам разрешил потусоваться в его квартире и сам решил заехать к Макс. И оставил на полу штук пять использованных презервативов. Вот это лошадиная сила. Эдди снова прокручивает слова Билли в голове. Кто вообще пьет пиво с утра? Хотя это в стиле Харгроува. — Погоди, - Эдди опять трет глаза тыльной стороной ладони и в уже более четком изображении смотрит на Билли. - Это же не намек на какое-то романтическое продолжение? Мы просто разок поебались, общаемся дальше, как раньше. — Да нужен ты мне с романтикой, Мансон, - искренне отмахивается Билли. - Хочешь идти по улице шляться или в междугороднем автобусе блевать? Валяй, мне похуй. Просто когда тебя выебали несколько раз подряд, а потом утром отправляют гулять на все четыре стороны, вроде не очень прикольно. Хотя ты, конечно, такой мазохист, что может, тебе и это будет в кайф. Билли похуй, он просто ведет себя, как джентльмен. Это обнадеживает. Он стоит и копается в телефоне, а Эдди, наконец-то хоть как-то проснувшись, заглядывает под одеяло на предмет наличия одежды. Одежды на нем нет совсем. — Все в конче, - отвечает Билли на незаданный вопрос. - Если до вечера остаешься, я в стирку кину, должно успеть высохнуть. И Билли швыряет в Эдди свои чистые боксеры, спортивки и футболку, еще до того, как тот успеет что-то ответить. Это даже не совсем забота. Ну, вернее, забота, но какая-то настолько базовая, что никто, кроме Эдди, ей бы не удивлялся. Какие-то прописные истины, которые все и так знают: потрахались – предложи переночевать, переночевали – предложи подвезти до дома, особенно если по пути, одежда испачкалась – предложи свою, позавтракайте вместе и разъезжайтесь. И в этом правда нет ни капли романтики, это бытовуха, самая настоящая, но Эдди так к этому всему не привык. Эдди привык чувствовать себя использованным и болящим, а сейчас забирается в чистую, сухую футболку Билли, натягивает боксеры и штаны, и чувствует себя… плохо, да, все еще отвратительно, но хуже есть куда. Он хотя бы чувствует себя. Эдди не почувствовал вчера никакой боли, зато сегодня чувствует, как приятно хрустит чистая ткань хлопковой футболки. Сидит, снова в прострации, прислушиваясь к ощущениям ватного тела. — Ты в порядке вообще? - вдруг спрашивает Билли. И это, наверное, тоже прописная истина. Даже Стив говорил на одной из лекций: спрашивать, в порядке ли партнер, пока вы еще не начали заниматься сексом, уточнять в процессе и удостовериться сразу после, а еще лучше наутро тоже. В нормальном мире все так делают. Только у Эдди нихуя не нормальный мир, и сам он нихуя не нормальный. И Эдди даже не знает, забавно это или грустно, что самыми нормальными в его мире оказываются Стив Харрингтон и Билли, блять, Харгроув. Да и хватит с него, с Харгроува этого. Поспрашивал – молодец, хороший мальчик. А проблемы Эдди – не его проблемы. Поэтому Эдди, как обычно, врет: — Ага. Опять оно. Слишком много думал, и Билли смотрит теперь поверх телефона так странно-странно. Но Билли не Стив, и в душу не лезет. Хватит постоянно думать про Стива. Ты же не влюбился. Пока что. И Эдди вдруг хочется, чтобы ему залезли в душу. Чтобы с болью и без анестезии разрезали этот ебаный абсцесс, чтобы весь многолетний гной вылился наружу, или хотя бы маленькая его часть. Такая соблазнительная мысль – поплакаться в плечо Билли. Они не встретятся еще хрен знает сколько времени, этот секрет останется между ними. Никто не узнает о том, что они трахались всю ночь, и никто не узнает, о чем Эдди рассказывал. Эдди запретил себе плакать при Стиве, чтобы не влюбиться, и оказывается, что просто наличие в жизни человека, при котором можно плакать, нет, рыдать взахлеб, немного необходимо. Может, Билли случайно окажется таким человеком, всего на день. Конечно, Эдди не станет ничего рассказывать. Как обычно. Хочет-то хочет, а вот язык не поворачивается. — Да ебаный в рот, Мансон! - зовет вдруг Билли, кажется, что уже в который раз. Но Эдди не услышал, потому что Эдди здесь нет, и теперь смотрит на Билли в ступоре. - Вот опять. Ты в отлете каком-то? Эдди рассеянно кивает. “В отлете”. Вполне подходит. — Я говорю, - Билли повторяет свои слова уже не впервые, и старается говорить как можно четче. - Если даже я тебя спрашиваю, в порядке ты или нет, значит, что у тебя на ебале написано “нет”. Можешь играть в молчанку, а можешь вернуться в реальность и объяснить, почему ты такой странный. А, вообще-то, ну это все нахуй. Да, прямо так: нахуй! Если переспать с Билли было самой худшей идеей, значит, рассказать Билли про то, что крутится на уме, хуже не может быть. А если и может — ну это все нахуй. Эдди не чувствует ничего, кроме шуршащей ткани хлопка. — Блять, - выдыхает Эдди вместо ответа. И Билли, неожиданно, садится на другом конце кровати лицом к Эдди. И готовится слушать. Эдди не знает, как начать говорить. Билли без понятия, как спросить. Билли не совсем похуй. Это обнадеживает. — Почему “опять”? - спрашивает Эдди, выползая из-под одеяла и усаживаясь на нем. В горле комком встала толпа слов. — В смысле? — Про то, что я в отлете. Ты сказал “ну вот опять”. Почему? Билли смотрит на него, щурясь. Кажется, как будто диалог намечается не из легких, не такой, как обычный смол-ток на утро после потрахушек. Эдди тошнит от смол-токов, а Билли лезет в тумбочку за сигаретами. — Вчера ты тоже отлетел, - объясняет он, вытягивая из пачки одну штуку и предлагая Эдди. - Почти сразу, как мы начали трахаться. Но ты сказал не останавливаться, я и не останавливался. Ты всю ночь был как будто… хуй знает, не здесь. Втыкал в одну точку, неизвестно, о чем думал. Ну, не прям, как кукла какая-то, конечно, ты там реагировал на все, стонал, все дела, но… не знаю. Как будто не то что-то. Эдди сглатывает и тоже берет сигарету. Так вот, почему он ничего не помнит. — У меня такое бывает, - Эдди отвечает расплывчато, не привыкший разговаривать. - У меня есть такая… фигня, которая иногда накатывает. Голубые глаза смотрят вопросительно. Внезапно, Билли слушает. Билли правда слушает. — Я называю это “эпизоды”, - объясняет Эдди. - Они случаются по одному и тому же сценарию уже лет десять. Все начинается нестрашно: мне снится какой-нибудь кошмар, или… или я “отлетаю” ненадолго. И это быстро проходит, и я такой “класс, мне показалось”. Но мне еще ни разу не показалось. Кошмары начинают сниться все чаще и чаще, “отлеты” удлинняются, я не могу спать, не могу нормально работать или учиться, у меня все валится из рук. Самый маленький триггер – и меня уже нет. Я просто перестаю чувствовать себя… в принципе. Мне кажется, как будто мое тело мне не принадлежит, оно как марионетка. Я им управляю, оно меня слушается, но это не я. А я в это время нахожусь… где-то еще. И… Эдди делает затяжку. Он никогда еще об этом не говорил, а Билли все так же слушает. — …И это все становится только хуже. Только больше кошмаров, только больше отлетов, я делаю все на автопилоте. В какой-то момент я совсем перестаю спать, хожу, как зомби. Ничего не чувствую. — Поэтому руки режешь? - Билли кивает в сторону чужих запястий. Очень старается быть понимающим. - Типа… что-то чувствовать. — Ага. И… и это по началу помогает, - дым тихонько рассасывается по комнате. - А в какой-то момент перестает и нужно что-то пожестче. Ты знаешь, я перепробовал, наверное, все способы себе вредить: я принимал душ в слишком горячей воде, в кипятке прямо, курил, как паровоз, крыл себя матом по поводу и без, вырывал себе волосы маленькими такими пучками… потом начал резать ноги, чтобы было незаметно, потом место закончилось и я перешел на руки. А потом это все просто перестало действовать. Мне не было больно, совсем, как будто… знаешь, когда тебе зубы лечат, и вкалывают обезбол, у тебя пол-лица немеет и ты можешь себе щеку прокусить и не почувствовать? Вот я так же чувствую себя. Полностью. И вот, когда это все просто перестало действовать, я нашел что-то, что каким-то образом делало мне еще больнее. Не просто телу, а мне. То есть как будто… мое тело наконец-то было связано с мозгом. Я не был где-то в хуй пойми каком отлете, я был прямо тут, пока меня кто-то ебал всю ночь напролет. А потом утром я чувствовал, как у меня все болит. И боже, это было охуенно. Ты сказал: “когда тебя выебали несколько раз подряд, а потом утром отправляют гулять на все четыре стороны, вроде не очень прикольно”. Это не просто не очень прикольно, это больно. И это помогало мне не отлетать. А теперь… кажется, и это перестало работать. Я нихуя не помню из того, что вчера здесь было. И я не знаю, что мне теперь делать. Комок из слов в горле прорвало, как помойную трубу. Эдди говорит и говорит о том, о чем не говорил никогда, а Билли слушает. И Билли не похуй. Билли не похуй, но он абсолютно без понятия, что сказать. Эдди откашливается. Хочется как-то смягчить углы. — И… - Эдди кашляет снова: от сигареты, от слов, снова застревающих в горле, или еще от чего. - Ко всему сверху, мне кажется, что мне нравится Стив Харрингтон. Тема меняется довольно быстро. Может, Эдди просто был не готов вываливать все это под пристальным взглядом. Может, именно выговориться Харгроуву было самой хуевой идеей его жизни. Билли фыркает. — Конечно, тебе нравится Стив Харрингтон, - говорит Билли просто и ехидно, как будто это самый очевидный факт на свете. Эдди чувствует себя голым. — В смысле “конечно”? — Пока мы трахались, - это слово вылетает из горла Билли со скрипом. Как будто после того, что рассказал Эдди, ему немного стыдно. - Ты ни разу не назвал меня Билли. Ты звал меня Стивом. Ауч. Эдди попал. Когда тебя зовут чужим именем в постели, кстати, тоже больновато. Эдди знает. Но Билли не выглядит обиженно. — Я… – Эдди смотрит ошеломленно на то, как струя дыма выползает у Билли изо рта. - Я звал тебя Стивом? Пока мы трахались? — Ага, - Билли просто кивает. - Я подумал, что вы… не знаю, типа парочка, и поссорились, или что ты в него влюбился безответно и пришел в клуб, чтобы подцепить кого-нибудь и думать про Стива, пока… ну, в общем, да. Теперь фыркает Эдди. Ну вот, все опять очевидно. А он, как дебил, боится Стива до чертиков. Билли внимательно наблюдает за тем, как Эдди курит. А у Эдди дрожат руки. Билли спрашивает: — А что не так со Стивом? Он натурал? — Нет, - Эдди тяжело вздыхает. - Не натурал. — Тогда чего мнешься? - спрашивает Билли самый очевидный и простой вопрос. И Эдди, помолчав с полминуты, негромко говорит фразу, от которой снова превращается в маленького ребенка: — Мне страшно. Эдди уже почти научился говорить “мне больно”. С “мне нужна помощь” все немного сложнее. Но “мне страшно” — это фраза, с которой крошечные дети приходят ночью к родителям и просят разрешения забраться к ним в кровать. Это фраза, которую со слезами на глазах говорят больные раком маленькие девочки. Так говорят, когда держаться уже не получается. Это хуже, чем просто просить о помощи, это просить о помощи жалко и по-детски. И Эдди говорит это Билли. И Билли продолжает смотреть вопросительно, а Эдди и не замечает, что, кажется, копит крохотные слезинки в уголках глаз. Дым колется в легких. — Отношения, - неумело объясняет Эдди. - Любить кого-то – страшно. — Ты ведь уже любишь Стива, - напоминает Билли, хмуря брови в недопонимании. — Я не говорю это вслух, - Эдди тушит сигарету о пепельницу на тумбочке и Билли, глядя на дрожащие руки и нервно бегающие глаза, предлагает ему взять еще одну. - Я… я делаю вид, что ничего не происходит. Я все контролирую. Держу дистанцию. Билли сам поджигает сигарету, зажатую между чужих зубов, и не отводит от Эдди напряженного взгляда. Шестеренки крутятся в его голове медленно, в странную сторону. – Да, Мансон, я уже понял, что ты делаешь вид, что он тебе не нравится, - говорит Билли медленно, выделяя каждое слово, пока откладывает зажигалку в сторону. - Но почему? — Потому что, блять, - неожиданно бессильно сипит Эдди. Слезы горят на глазах, и ему кажется, что он смотрит на Билли снизу вверх. Ему снова пятнадцать и он пытается что-то объяснить. - Потому что… Эдди делает глубокий рваный вдох, которого все равно надолго не хватит. Билли не отрывает глаз. — Потому что когда тебя выебали несколько раз подряд, а потом утром отправляют гулять на все четыре стороны, это больно. Это больно, но я сам это выбрал. Я хотел, чтобы мне было больно. А когда… - Эдди глотает дым вместо воздуха. - Когда ты кого-то любишь, когда ты кому-то доверяешь, открываешься, и… и думаешь: вот он, хэппи-энд, а потом просыпаешься… просыпаешься в пустой кровати, и все болит, и ты понимаешь… понимаешь, что… Договорить не выходит. Слеза кипятком скатывается по щеке. Это он тоже чувствует. Эдди перескакивает через фразу. Хрипит слабым голосом: — Это очень больно. Это охуеть, как больно. Щелк. Глаза Билли загораются ужасом. Он догадался до того, до чего ему не стоило. — Тебя изнасиловали? Ай. Билли вскрыл абсцесс ржавым канцелярским ножом. Это очень больно. Охуеть, как больно. Эдди не отвечает. Вместо гноя из раны хлынули слезы из глаз. Трясущиеся руки еле годятся на то, чтобы закрыть лицо. Сигарета, не выкуренная даже наполовину, летит в пепельницу. Сначала казалось, что рассказывать о своих проблемах проще Билли, чем Стиву. Билли не смотрит с такой нежностью и волнением, и Билли не хочется поцеловать в самой патетичной и жалкой форме. Но Стив умеет держать себя в руках. Стив находит слова, Стив обнимает так крепко и ловко, что плакать и говорить становится почти легко. А Билли сидит сейчас с открытым ртом, и ничего не может сказать. Но честно? Эдди и не нужно, чтобы Билли его обнимал. Эдди хочется, чтобы Стив его обнял, и сказал хоть что-нибудь. “Тебя изнасиловали?” - проносится в голове еще раз и Эдди взвывает, как раненая собака. Да. Да, именно так. Именно это и случилось, и случалось, но никто это не называл так. Никогда. Уэйн не может выдавить из себя это слово, родители говорят… блять, пошли они нахуй. Эдди не хочет думать о том, что они там говорят. И со стороны Билли спрашивать такое — охуеть как грубо и неэтично, и вообще так никогда нельзя такое ни у кого спрашивать, но Эдди вдруг понимает, что ему легче. Эдди плачет и пытается не быть слишком громким. Эдди не держится. Эдди почти сорвало крышу от этого тупого и грубого вопроса, но Билли – Билли, блять, Харгроув – стал первым, кто назвал вслух то, что случилось. Может, это и правильно. Может, так надо было сразу, с самого начала. Назвать вещи своими именами. Не искать мягких эвфемизмов, которые пытались бы укрыть воняющий труп тонкой бумажной салфеткой. “Ты можешь плакать” - нежный голос Стива вклинивается в хаос в голове. “Я никому не скажу”. И Эдди срывает крышу совсем и окончательно. Эдди ревет, еще сильнее, чем тогда, в общей комнате, ревет, как какое-то подстреленное животное, случайно впивается ногтями в свое лицо. Он рыдает о всех поебонах, когда он просыпался в пустой кровати, о всех кошмарах, которые ему снились, и о всех, которые ему не снились, потому что он не спал. Он рыдает о маленьком мальчике, который трет куртку грязными салфетками, рыдает о нем и вместо него. Сегодня Эдди выплачет все слезы, которые у него только есть, или хотя бы все, которые физически можно выплакать за одно утро. Никто его не останавливает и не пытается успокоить. Билли просто сидит рядом, слушает и ничего не говорит. Он кладет руку Эдди на плечо, очень просто, по-пацански. Это не мягкие обволакивающие объятия Стива, но хотя бы что-то. Что-то, что лучше, чем ничего. Билли дает Эдди время успокоиться, закидывает его вещи в стирку, наливает ему пива в кружку, следит, чтобы он наелся пиццей. Билли смотрит на него с сочувствием, Билли стоит рядом с ним в ванной, пока он умывается, и так почти мило, глупо и внимательно держит в поле зрения все острые предметы. Билли довозит Эдди вечером до Хоукинса, Билли заходит на час в комнату к Макс. Билли пожимает Стиву руку перед тем как уйти, останавливается перед Эдди и хочет что-то сказать, но молчит. Эдди сам обнимает Билли на прощание и шепчет “спасибо”. А Билли крепко обнимает его в ответ и не отпускает, пока Эдди сам не отойдет.
Примечания:
если я вас случайно вогнала в депрессию, залетайте в мой комфортненький тг канал:
https://t.me/rollingstonedocx
