Индиго

Хочу быть, как Маяковский. Говорить, как прекрасна жизнь и застрелиться. У меня такие красивые, длинные волосы. Русые. Слёзы на глаза наворачиваются. Я ведь когда-то так бережно к ним относилась. Почему я вижу себя? Сама на себя не похожа. Какая-то слишком счастливая. Мне это не свойственно. Скучаю по тому времени, когда радовалась каждой мелочи, как ребёнок. Мне было так прекрасно жить. А потом в моей жизни появился он. И вот я та, кто есть сейчас. Мрачная, холодная, пустая. Черная дыра уступает мне. Душа моя намного хуже. Никому там не место. Заблудятся и застрянут навеки. Чувствую прикосновение чужой руки к своей. Рука холодная. Сплетает наши пальцы, носом утыкается в затылок. Я ее знаю. Она уже причиняет боль. Но улыбаюсь почему-то. – Ты мне доверяешь? – голос, не похожий на ее. Не могу слова сказать, не идёт. Взгляд отпускаю на пол. Мои волосы лежат. Она срезала волосы! Нет! Мои волосы! В попытках уберечь оставшиеся, закрываю руками плотно. Но это не мешает им падать, оседая на полу. А мне так до одури жаль. В душе тугой узел затянулся. Открываю глаза. Чувствую слезы. Быстро их сморгнула. Неприятное ощущение преследует меня ещё несколько секунд, постепенно начинает отпускать. Ком в горле глотаю, дышу шумно. Отвлекаюсь на непонятные звуки. Уши режет. Кошки орут? Шевелю рукой. Больно. Но жить буду. Боюсь подняться. Эту боль скрыть от редакции и преподавателей надо обязательно. Почему не хочу, чтобы они она ответили по заслугам? Не знаю. – Бля-я-ть! – нервно протянула Кира. Ее голос везде узнаю, – вырубите это! Вы, блять, не люди что-ли? Соглашаюсь с ней. Приподнимаюсь. Твою же мать. Корчусь от боли. Делаю вдох глубокий. Слышу скрип на соседней кровати и взгляд на нее перевожу. Этот сон перед взором всплывает сразу. Захарова легко садится, обувь надевает. Пришла в себя? Трезвая? Я вернулась вчера, когда все уже спали и она в том числе. Неожиданно смотрит на меня. Словно пытается синяки свои разглядеть. Нравится тебе? Поднимаюсь с кровати, резко, игнорируя ломящую боль в теле. Выхожу из комнаты, захожу в ванную. Поднимаю футболку с волнением. Синяков нет. Лишь красные пятна. Но синяки есть на руках. Открываю тумбу. Ищу что-то похожее на тоналку. Попадается под руку сразу. Наношу на каждый синяк, замазываю пальцем. Замазываю синяк над губой. Заканчиваю и оцениваю свою работу. Я прирожденный визажист.

***

Выходим к нужному месту. Коробки стоят. На каждой фамилия с именем. Наблюдаю, как девочки срываются, начинают плакать. Страшно представить, что там у меня может лежать. Только если не фотография Хиккана. У Крис истерика. Улыбаюсь этому почему-то. Решаюсь наконец-то подойти, открываю. Камера. Колит в груди противно. Воспоминания, которые уже практически выбросила из головы, отвратительными фрагментами восстанавливаются. Ловлю триггер. Хочу ее разбить, но понимаю, что тут есть какой-то подвох. – Да вы чё, блять? Издеваетесь? – Медведева, ее трясет. – Нахуя так делать? Она обращается, судя по всему, к преподавателям. Голос срывается. Ловлю себя на мысли, что хочу успокоить её. Но делать этого не стану. Я злопамятная. Да. Вот, какая я мерзкая на самом деле. Я не буду подходить к кому-либо в целом. – Девочки, – вижу женщину, – здравствуйте, – она такая добрая, милая и приятная на вид, – меня зовут Любовь Розенберг. Я психолог проекта Пацанок. Что вы сейчас чувствуете? – Часть забытого вновь плотно осела внутри, – говорю. Все смотрят на меня. Они меня понимают. – Это испытание было дано не просто так. Это ваше прошлое. Прошлое, которое не даёт вам сделать шаг в будущее, которое крепко удерживает вас на одном месте, – она полностью права, – и я предлагаю вам сейчас избавиться от этого прошлого. Возьмите ваши коробки. Я успокаиваюсь только тогда, когда вижу, что коробка пылает в огне. И действительно, все плохое будто покидает меня. Не зря говорят – огонь отчищает. Жду остальных, стоя подальше. Медведева подходит. – Ты в порядке? – какие мы резко стали заботливые. – Ебёт? – я зла на неё. Не за то, что не заступилась за меня тогда. Она не обязана. А за двуличие. Вот, какая ты, Кира. Но я не понимаю, что ты этим пытаешься доказать. – Лиза, послушай меня, – волнуется. И без того после больного испытания, – я не хотела. Мне правда жаль, что я не смогла тебя защитить. Начинаю смеяться. Смотрю на неё, прямо в глаза. – Да ты ведь ещё хуже них, Кира, – ухожу. Навряд ли мои слова заденут её. Мне плевать.

***

– Алиса, Анастасия, Ангелина, Юлия, Мишель, Виолетта, Рони, – вслух озвучивает информацию с листочка Малышенко, – вторая группа – Кира, Идея, Елизавета, Валерия и Кристина. Кажется, в этой группе мы с Идеей явно лишние. Сюда бы Афанасьеву и Юлю Платок. Вписались бы больше. В целом, вся эта задумка со школой показалась мне глупой. В чем суть задания? Проверить наш уровень знания математики, географии, биологии? Если даже я, в свои двадцать четыре года, ничего не помню из школьной программы, что говорить о Захаровой, которой уже двадцать семь? Кстати, о Захаровой. Ей так идёт эта чёрная кепка. Уже сидя за партой, не свожу взгляда. Какие-то незнакомые лица с нами. Молчаливые и загнанные будто. – Начнём, – произносит преподаватель, очерчивая нас взглядом. Чувствую себя безмозглой, – кто может сказать мне годы Великой отечественной войны? Я не помню. Хоть убейте. Взгляд отпускаю вниз, чтобы препод не спросил у меня. Привычка с детства осталась. – Этот вопрос мучает меня до сих пор, – с иронией выдает Захарова, ручку между пальцем прокручивая. – Это же элементарно, – вмешивается незнакомая нам девушка, правильно отвечает. Крис задевает. – А ты не выебывайся. Самой умной себя считаешь? – опередила собравшееся высказывание Шумахер Кира. Кажется, я начинаю понимать суть испытания, – я корону с тебя сниму. Это раз. – Ты почему так со мн... – А я ебальник тебе вскрою, если не заткнешься. Это два, – смотрят друг на друга. Крис смехом мерзким заливается. А мне что-то совсем не весело. – Если кто-то умнее вас, это не значит, что нужно ебальник вскрыть этому человеку, – снова лезу. Захарова смотрит гневно. – Думаешь... Хотя, если бы ты думать умела, такой хуйни бы не несла, Индиго. Или мало было тебе? Может повторим? – говорит с издёвкой откровенной, вновь смеётся, – устроить не проблема. – Какая ты смешная, – делаю восхищённый вид саркастично, мимику подключаю, – оригинальная. Дрочу на тебя. Плевать. У Идеи челюсть отвисла от сказанных мною слов. Кристина языком по зубам провела, расплываясь в широкой улыбке. – Сама призналась. Эх, Индиго, Индиго, – качает головой, – как не стыдно? Понимаю, что не вывожу разговор с ней. На одно мое слово у нее найдется тысяча слов в ответ. – Крис, хватит, всё, – Медведева протягивает к ее плечу руку, сжимает в успокаивающем жесте. Смотрит на меня мол «заткнись». Беспокойство во взгляде читаю. Сколько ещё будешь подход искать ко мне? Ты нужна была, когда твоя подружка пиздила меня толпой. Это испытание напомнило мне, какого быть жертвой. Какого принимать токсичность близко к сердцу. Какого боятся постоять за себя.

***

Вечер. Темнеет. Дождь. Обожаю дождь. Атмосфера какая-то особенная. Сижу на кровати, укутавшись в плед. Сегодня в комнате удивительно тихо. Это потому, что Кристины нет. Где она, кстати? Все ещё ломит тело, напоминая о ее прикосновениях. Кира молчаливая очень. Ощущаю ее взгляд на себе. Мне безразлично. Дождь успокоился что-то. Хочу почувствовать этот прекрасный запах мокрых листьев и асфальта. Поднимаюсь, плед убираю, натягиваю толстовку сквозь боль и иду к балкону. Все ближе подхожу, поскорее на свежий воздух хочется. – Кристина! – слышу голос. Тихий, вкрадчивый смех. И это «потише, зайка». Дрожью все тело пробивает. Останавливаюсь и выхода на балкон. Не видят меня. Захарова обнимает свою блондинку Мишель за талию одной рукой, вторая зарыта в ее волосах. Смотрит на нее с любовью. Почему мне так больно становится? Не знаю, как себя вести. Нужно уйти. Но ноги словно к этому порогу приросли. Сдвинуться не могу. Целует ее. Без грубости, похоти. Мне так больно. – Ой, – возвращает в реальность этот наивно удивленный тон Гаджиевой, – Лиза, а ты чего тут? Кристина переводит на меня взгляд. Кажется, ситуация ее забавляет. Потому что эта, сука, мерзкая улыбка на лице снова играет. Мишель больше не говорит ничего, проходит мимо меня. – Не смотри на меня так, Индиго. Меня это начинает раздражать, – делает шаг ко мне, – если хочешь, ты только скажи. Я же все вижу. – Если бы ты все видела, то должна была увидеть, насколько противна мне, – как же мне мерзко. От самой себя. Я ревную? Ревную? Захарову? Нет, не может быть, ну... Лиза, ты в край ебнулась. Тебе нужно лечить свои травмы. У тебя их больше, чем у нее. Уходит. Снова. Снова. Постоянно уходит. А я сигарету достаю, заранее припрятанную в кармане. Зажигалку. Первый вдох делаю. Растворяюсь. Стараюсь прятать, чтобы случайно никто не заметил. Но так хорошо на душе становится. Не подозреваю даже, что кто-то уже за дверью смотрит. Вновь затяг делаю. Что же ты натворила, Лиза?