Sarei il tuo Pigmalione

      Если бы Кавеху предложили описать своё состояние на момент пробуждения, он бы сказал «взъебанный». Действительно, универсальное слово, в равной степени описывающее как человека, боровшегося с работой на пороге дедлайна, так и того, кто хорошо повеселился прошлой ночью. К великому сожалению Кавеха, он был из первой категории, и даже сон, — поистине потрясающий, насыщенный сон, — нисколько не смог придать ему хотя бы налёта бодрости.       Просыпается парень с ощущением того, что ночью на нём как минимум прыгали, а как максимум — пытались отстроить ту самую пирамиду, которая ему снилась. Когда он открывает глаза, перед ними всё ещё стоит образ высокой, цвета слоновой кости пирамиды, мосты к которой заносит песчаная буря. Песок этот кружится, попадает в рот и в нос, режет глаза и шумит в ушах, он такой реальный, что Кавех пытается протереть лицо, но с удивлением обнаруживает, что нет никакого песка, он вовсе не стоит на коленях возле пирамиды, растянутый на цепях между двумя стражниками, обращёнными в камень. И перед ним уж точно нет чёрного смерча, сжирающего собой людей, в страхе бегущих как можно дальше от пирамиды.       У Кавеха болят руки и сводит лопатки так, словно он действительно провёл в полуподвешенном состоянии больше двух суток, а не сладко спал в своей кровати. А ведь его сны этой ночью начинались так прекрасно — он был в объятиях кого-то невероятно могущественного, одним взглядом способного свергнуть небеса. Он был любим, ценен и желанен, большие сильные ладони обнимали его лицо, пока чужие губы дарили ему поцелуй словно награду. Но затем были крики, было больно, словно Кавеха били толпой и со всей дури, после чего подвесили на цепях, заставляя смотреть на чудовищные разрушения, оставшиеся после пробуждения в памяти лишь смутным ощущением страха и безысходности. — Потому что надо спать! — делится Кавех со своим сонным и измученным отражением в зеркале. — Желательно чаще раза в месяц. — отражение хмурится в ответ и показывает язык. Зубчики расчёски путаются в светлых волосах, неаккуратно задевая кожу головы. Кавех шипит сквозь зубы и шарит по полке над раковиной в поисках невидимок. Пряди не хотят собираться в хвост аккуратно, сминаются под заколками и топорщатся. Кавех психует, переделывает причёску дважды, борясь с желанием растрепать всё к чертям и пойти с живописным гнездом.       Он брызгает лаком из балончика, чтобы хотя бы на сдаче работы быть в приличном виде, и кашляет от едкого запаха. — «Нежный карамельный аромат и никакой химии…», врут и не краснеют, — ворчит он.       На завтрак — кофе 3 в 1 и одинокий помидор, завалявшийся в холодильнике на общей кухне. Кавех искренне извиняется перед хозяином несчастного овоща, но голод, как известно, та ещё злобная тётка.       Перед сдачей трясутся руки, а болящая как с похмелья голова вовсе не даёт уверенности в том, что он сможет хоть слово нормально сказать перед преподавателем скульптуры. По дороге Кавех перебирает в пальцах обычно висящие на левой руке чётки-браслет, повторяя простую мантру на удачу — ещё одна привычка, переданная любящей бабушкой нерадивому внуку. — Неважно выглядишь, — насмешливо раздаётся рядом, стоит Кавеху оказаться в стенах Академии. — Всю ночь давал преподавателю ради зачёта? — Ты тоже, Скар. Всю ночь караулил у двери Кадзухи? Смотри, как бы не сдали за преследование, — Кавех ослепительно улыбается. Тигнари рядом с ними закатывает глаза и вздыхает так выразительно, что Кавеху на секунду становится стыдно. Всего на секунду. — Просто завалитесь уже оба, — Сайно наваливается сзади на Кавеха и Тигнари одновременно, и последний тут же расплывается в дурацкой улыбке. — Эй, а как же преподавательская этика? — Вы ничего не видели и ничего не докажете, — Сайно пожимает плечами и вместе с Тигнари растворяется в толпе. Разница в возрасте у них просто смешная — года четыре, вряд ли больше, хотя бы потому, что по словам Тигнари они знакомы ещё со школы. Сайно ведёт семинары на факультете экономики и кружок военной подготовки для всех желающих.       Скарамучча одаривает Кавеха высокомерным взглядом и тоже куда-то девается. Кавех, в общем-то, не особо переживает по этому поводу, для них такие перепалки — не что-то новое, а иногда и вовсе поднимают настроение, если на них есть силы. Сейчас ситуация немного другая, у Кавеха нет никакого настроя пособачиться, так что раз он почти сразу переключается на экзамен. Он тонет в толпе других студентов.       На втором этаже невозможно пройти среди работ художников-первокурсников: картины для просмотра занимают почти весь пол и стены практически до потолка, а что творится в их мастерских, страшно и представить. Кажется, Кавех умудряется наступить на чью-то ногу дважды, пока пробирается к переходу в другой блок университета. В голове он раскладывает всё, что ему предстоит говорить и делать ближайшие несколько часов.       Как жаль, что нельзя и эмоции вот так разложить, не путаться, но выходит лишь задвигать как можно дальше и в конце учебной недели смеяться в баре с Кэйей и Тартальей, мешая Дилюку делать свою работу.       Возле мастерской он бестактно отпихивает одного из одногруппников и со спины наваливается на Альбедо. В вакханалии, именуемой последними штрихами к скульптурам, ему даже удаётся чмокнуть друга в щёку. Кавех знает, глубоко внутри себя Альбедо безумно волнуется и не верит ни в свои силы, ни в своё глиняное изваяние. Кавех не замечает чужих косых взглядов, ему бы пробраться к своему рабочему месту и проверить, точно ли никто в запаре или по злому умыслу не испортил его гипсового бога.       Альбедо, вообще-то, не то, чтобы очень общительный, он со всеми всегда с расстояния и близко почти не подпускает, но вот Кавеху почему-то иногда позволяет заглядывать в свой мирок, и даже позволяет узнать такое личное и обычно сокрытое, как любимый человек и младшая сестра. — Ты как моя сестра, такой же шумный и бестактный, — любит говорить Альбедо, и Кавех часто спрашивает в ответ, говорит ли он Кэйе тоже самое, но ответа никогда не получает.       Наконец, проход немного освобождается, и парни заныривают в мастерскую, занимают свои рабочие места. Кавех придирчиво осматривает гипсовую скульптуру, с удивлением отмечая, что с ней не только ничего не случилось, но и сама она словно стала более плавной в изгибах, потеплел цвет материала.Каждая мышца будто бы теперь более округлая, напряжённая под кожей, и к тому же, Кавех абсолютно не помнит, чтобы вылепливал вены, но вот они, на руках и на шее обнажённого произведения искусства.       Живее в дневном свете кажутся волосы, переливаются глаза. Кавех приходит к выводу, что он просто гениальный скульптор. Когда преподаватель подходит, мандраж накатывает с новой силой, и во всеобщей суете Кавеху чудится, что кто-то осторожно сжимает его ладонь, но рядом с ним лишь скульптура, которая уж точно не может делать подобного. Парень в очередной раз обещает себе больше спать. — Неплохие линии, студент, — профессор едва удостаивает Кавеха взглядом, да и его работе достаётся немногим больше внимания, — Динамики не хватает и дыхания. Но сносно. — Это же статуя, как он может дышать, — едва слышно фыркает Кавех. — Вы с чем-то не согласны? — Нет-нет, профессор, вы абсолютно правы!       Преподаватель простукивает плечи и грудь скульптуры кончиком карандаша, что-то хмуро бормочет себе под нос и уходит к другому студенту. Кавех всё ещё не понимает, сдал он или нет, но раз ему не выдали список претензий, его можно назвать гением, не так ли?       Он облегчённо вздыхает и опускает голову на грудь статуи, машинально обнимает фигуру вокруг талии. — Кажется, мы справились, — шепчет, улыбаясь, и ему на секунду чудатся ответные объятия.       На Альбедо, возле которого преподаватель провёл добрых двадцать минут, что-то втолковывая ему, совершенно нет лица, и лицо его ничуть не румянее куска мела. — Пойдём перекусим, всё равно пока он не проверит всех, оценки не скажут. Я хочу жрать и мне нужна компания! — Кавех наконец отлипает от скульптуры и кладёт руку на плечо друга. — А вечером отметим у Дилюка! — Сейчас два часа дня, мы не знаем оценок, а ты уже думаешь о вечерних посиделках. — У меня стресс! — Согласно моим данным, ты говоришь это примерно четыре раза за день, и чаще всего твоё состояние отличается, — Альбедо цокает, но подхватывает свою неизменную сумку и, не дожидаясь, сворачивает в выходу из мастерской. Кавех спешит следом, на ходу показывая язык тем, кто всё ещё вынужден ждать своей проверки.       В столовой корпуса Кавех набирает полный поднос, сгребая на него картофельные оладушки, рисовые шарики и мясную лепёшку. Рядом с Альбедо, выбравшим сок и фруктовый лёд, он выглядит особенно смешно. — Не смей говорить, что у тебя нет с собой денег, — Альбедо останавливается перед кассой, задумчиво крутя в руках сладкую булочку. — Не говорю. — Я не Тарталья, чтобы оплачивать тебе еду. — Конечно, ты мой самый лучший друг! — Кавех ослепительно улыбается, на что Альбедо искренне кривится, качая головой, но позволяет пробить их еду вместе. В такие моменты Кавеху даже становится немного жаль его, но гордость и природная наглость не позволяют этому длиться долго.       За столиком он молча ставит тарелку с оладушками посередине и придвигает к Альбедо вторую вилку. В конце концов, за еду платил именно он, а сам Кавех обещал Кэйе следить за тем, чтобы его парень не забывал есть что-то кроме сладкого. Альбедо с подозрением принюхивается к клюквенному соусу и ограничивается сметаной с оладушками. — Вы что, уже освободились? — Кавех аж давится, когда на соседний стул плюхается Кэйа. Тот сочувственно хлопает друга по спине. — А у меня всё только началось. — Если началось, почему ты сидишь здесь? — Альбедо невозмутимо промакивает губы салфеткой. — Ты не рад меня видеть? — Кэйа укладывает голову на плечо своего парня и пытается укусить оладушек с его вилки. — Ага. Свали на пары, — Альберих обиженно надувает губы и липнет ещё сильнее. — Вы такие милые, что меня сейчас стошнит. Не трогай мою еду! — Кавех вскакивает, но Кэйа всё равно успевает положить украденный рисовый шарик в рот, и скульптор почти ложится животом на стол, пытаясь разжать челюсти друга, — Ааааа, помереть захотел?! — Прекратите балаган, мне за вас стыдно. — Альбедо вздыхает и отсаживается подальше, спасибо, что не за другой стол — это было бы вполне в его стиле.Кэйа верещит и обнимает парня за талию, Кавех, надувшись как мышь, сгребает свои тарелки и садится боком. — Как дети. О боги, за что мне всё это.       До конца экзаменационного просмотра остаётся ещё полтора часа, Кэйа перетягивает Альбедо на свои колени, как бы тот не упирался, и Кавех может лишь смеяться с того, как эти двое вообще умудряются уживаться вместе. В столовую небольшими группками стягиваются студенты, громко обсуждая преподавателей и экзамены, столики рядом занимаются и пустеют спустя какие-то жалкие минуты, которые студенты тратят на еду — все торопятся или вернуться на сам экзамен, или попасть на оставшиеся пары. — Как думаешь, профессор уже закончил? — Кавех спрашивает, поправляя съехавшую с волос невидимку. — С вероятностью в восемьдесят и три сотых процента, — глубокомысленно изрекает Альбедо и тут же посмеивается, — Шучу, расслабься. Скорее всего, после нас оставалось не так много людей.       Кэйа умоляет их не уходить, ведь тогда ему придётся идти на зачёт, так что в какой-то момент от него приходится буквально отпинываться. Кавех обещает ему, что вечером они хорошенько оторвутся, и это помогает спровадить Альбериха на учёбу в свой блок.       Кавех с Альбедо возвращаются в мастерскую и застают объявление оценок. Преподаватель, абсолютно недовольный их долгой отлучкой, с выражением жалости и отвращения на лице называет обоим «отлично» и просит убрать свои места прежде, чем они «снова нарушат дисциплину и уйди посреди учебного процесса».       Вместе с остальными одногруппниками они собирают свои скульптуры, чтобы увезти их на склад. Кавех достаёт плёнку и принимается осторожно накрывать ею статую древнего бога. Когда он опускается вниз, чтобы закрепить покрывалом накинутую плёнку на подставку, колено больно врезается в её угол. Кавех давит в себе блять, как же сука больно и возводит глаза к потолку.       Сверху вниз на него глядит гипсовое совершенство. Хотел бы Кавех оказаться на коленях перед настоящим Хайтамом и в совершенно других обстоятельствах. Секундная стрелка на воображаемых часах в голове Кавеха подёргивается в истеричных конвульсиях, безбожно тормозя, и парень немного теряется, зависнув на одном месте, пока Альбедо его не отвлекает. — Ты сам не свой в последнее время, — Альбедо подходит со спины и похлопывает Кавеха по плечу, — Давай, ставь на тележку и повезли, ты один остался. — Что, зайка, волнуешься за меня? — Кавех улыбается так натянуто, что даже гитарная струна рядом с его улыбкой покажется петлёй. — Ладно, прости, — ага, откати немного, он тяжёлый кошмар, — просто немного устал. Не бери в голову. — Все мы здесь устаём, — Альбедо понимающе кивает и фиксирует ремни на тележке. — В другой жизни отдохнём. — Ты и в прошлой так говорил, — хихикает Кавех. Альбедо после этих слов смотрит на него как-то особенно странно, но ничего не говорит.       Кавех встаёт и вытирает вспотевшие ладони о брюки. Он работает на своё светлое будущее, настолько светлое и перспективное, что можно сразу ставить его на одну полочку с их слепками за первый курс — слой пыли там будет примерно такой же. Кавех откровенно устаёт от усталости, но он всё ещё слишком любит себя и слишком повздорил с семьёй ради этой специальности, чтобы сдаваться. Подумаешь, пальцы трескаются от сухости, подумаешь — жизнь немного тоже.       Отвозить своё творение на склад ему безумно жаль, он столько сил вложил в эту работу, а сам итог заставляет его колени подгибаться против воли своего хозяина. Вряд ли Кавех однажды встретит мужчину, хотя бы немного похожего на это совершенство, которое он теперь вынужден везти на склад студенческих работ, где статуя вначале покроется пылью, а затем и развалится от сырости и плесени.       Перед тем, как выключить свет на складе и запереть его, Кавех задерживается перед своей статуей и нежно проводит по скрытой полиэтиленом гипсовой щеке, шепча: — Мы ещё встретимся, мой дорогой.       Вместе с мигнувшей перед тем как потухнуть лампочкой в помещении склада мелькает слабая красная вспышка. Но ни Кавех, ни Альбедо этого уже не видят.       В холле первого этажа они встречаются с Кэйей, слишком бодрым для того, кто несколько часов ныл в общем чате о том, как сильно он хочет спать, и с Томой, руки которого последнюю неделю вообще не отмывались от краски. — Как ваши руки, господа скульпторы? — Тома пожимает им ладони как приветствие. — Как видишь, пока не отвалились, — подмигивает Кавех, — А как поживает стальная спина художника? — Пока хожу, спасибо, — друг картинно потирает поясницу и лыбится во все зубы — точно доволен, по нему это всегда сразу видно. Кэйа обнимает их за плечи и подталкивает к выходу: — Да будет пьянка, друзья мои! Я даже угощу вас отменным вином за начало экзаменационки! — Твой брат угостит, ты хотел сказать, — поправляет Альбедо, не отрывая взгляда от заметок в своём блокноте. — Одно и то же. Осторожнее, детка, впереди дверь!       Кавеха невероятно веселит такая семейная сцена, а Кэйа и вовсе обладает чудесной способностью поднимать ему настроение. Он тихонько хмыкает, прикрываясь зевком в ладонь, и аккуратно снимает чужую руку со своего плеча.       Пустая болтовня с друзьями вселяет в него потерянные остатки сил: он словно заряжается от их дружеских перепалок и шпилек. С Томой они расстаются уже возле бара «Доля ангелов», который когда-то открыл приёмный отец Кэйи, а теперь держит его сводный брат — Дилюк. — Ты предаёшь нашу дружбу! — Кэйа театрально хватается за сердце, — Бросаешь! — Камисато попросил меня позаниматься живописью с его младшей сестрой, не мог же я отказать преподавателю, — Тома отчаянно краснеет и смущается. Кавех с Кэйей тут же свистят, но соглашаются отпустить, синхронно протянув Ну раз сам Камисато… — Можно я тоже уйду? — Альбедо поджимает губы, но, вопреки своим словам, первый же заходит в бар.       Вечерние дружеские посиделки довольно быстро перетекают в масштабную попойку. Вначале к ним присоединяется Тарталья — одногруппник Кэйи и местная звезда, известный тем, что ещё на первом курсе он переспал с кем-то из преподавателей, но до сих пор неизвестно, с кем именно. (Впрочем, у Кавеха были свои источники и личность он знал доподлинно.)       На третьей бутылке вина из одуванчиков к компании присоединяется Розария, смена которой только закончилась. Она даже не снимает фартук, просто смотрит на наручные часы, убирает поднос на угол стойки и садится на стол рядом с остальными, ударом по дну бутылки выбив из неё пробку. Кавех искренне аплодирует. — Когда твой брат смотрит так на нас, я начинаю его бояться, — доверительно сообщает Кавех на ухо Кэйе. Тот оглушительно смеётся: — Не переживай, я тоже! Всё в порядке, пока он не пытается нас выгнать. — они чокаются бокалами и выпивают за то, чтобы вино не заканчивалось и Дилюк не злился. Альбедо, пьющий всё это время яблочный сок, скучающе сообщает, что он не будет растаскивать их по домам. (Все прекрасно понимают, что он лжёт — он уведёт хотя бы Кэйю как минимум потому, что они живут вместе последние полтора года.)       К ночи Кавех позволяет себе валиться с ног от усталости и выпитого алкоголя — он плюхается на заднее сидение такси, громко хлопнув дверью. Водитель ругается, но Кавех может лишь развести руками и виновато улыбнуться, так что мужчина довольно быстро замолкает и выезжает на дорогу. Кавех приваливается лбом к прохладному стеклу и бормочет под нос мантру, чтобы не уснуть. Чётки на запястье в эти минуты ощущаются горячими.       Пока машина съезжает на узкую улочку, виляя между корпусами общежитий, Кавех прикрывает глаза — ему бы протрезветь и успокоить от чего-то поднимающуюся в груди панику. Он очень расплывчато запоминает то, как его довозят до общежития и как он расплачивается одолженными у Тартальи деньгами. Во рту всё ещё играет вкус земляничной настойки и хрустящего картофеля, который Розария принесла в качестве закуски.       Ползти в душевые безумно лень, поэтому Кавех брызгает водой из подтекающего крана и, переодевшись в подаренную бабушкой на прошлые зимние праздники пижаму, растягивается на мягкой постели. Он вырубается спустя несколько мгновений после того, как голова касается подушки. День был долгим. И трудным.       Ночь, вероятно, будет тоже. Проспав едва ли с час, Кавех сквозь сон ощущает, как под одеяло врывается что-то холодное и незнакомое. Спросонья он едва соображает, трётся щекой о твёрдую ладонь, но уже через секунду его сердце готово разорваться — он живёт один с начала семестра, и очень вряд ли неожиданно решивший вернуться в общежитие сосед решит вот так его ласкать.       Кавех взвизгивает и подскакивает, путаясь в одеяле, садится у стены, лихорадочно думая, что бы такого схватить, чтобы отбиться. — Охренеть, — выдыхает Кавех, едва увидев нарушителя своего спокойствия. От него на загривке шевелятся волосы. — О. Мой. Бог. — Ну, почти угадал, — хрипло говорит в ответ…аль-Хайтам. Совершенно не гипсовый. — Не-не-не, мне это снится, — Кавех несколько раз щипает себя за руку и ругается, потому что ему — больно. — Так, ладно, Кэйа, если это из-за вашего бара, я лично перебью все бочки в вашем погребе! — бормочет он, хватаясь за телефон и пытаясь позвонить то ли Кэйе, то ли Дилюку, то ли обоим сразу.       Аль-Хайтам смотрит на эту возню пару минут, после чего одним движением руки забирает у Кавеха телефон и выключает. Блондин хлопает глазами, пытаясь осмыслить произошедшее. И падает в обморок.