Sarei il tuo Pigmalione

Полуденное солнце нагревало песок, делая его обжигающим не хуже раскалённой на огне сковороды, на которой женщины жарили лепёшки и готовили мясо. Каждый камень, лежащий на пути, словно считал своим долгом впиться в подошву случайного путника, заставляя того шипеть и браниться, перескакивая с ноги на ногу в тщетных попытках притушить жгущее ступни пламя. Храм находился между песками и лесом, там, где начинались горы. Он прятался среди них - двух каменных изваяний, на которые ветер набрасывал песок, делая их похожими на засахарившиеся финики. Ступени храма начинались там, где песок переходил вначале в сухую землю, а затем, постепенно, в травянистый ковёр. Храм был высокий. Казалось, вместе с горами он вот-вот пронзит небесный свод, и кто-нибудь из богов однажды спустится, чтобы настучать людям по шее за такую своевольность. В храме служили Амону. Ежедневно жрецы подносили к ногам Бога вина и фрукты, пергаменты с молитвами и пели ему вечерние восхваления. Быть жрецом считалось почетным. Попасть туда было непросто: отобрать мальчика себе в услужение должен был сам аль-Ахмар, и путь жреца начинался совсем не просто. Понравиться человеческому воплощению Амона было лишь началом испытаний. Кавех знал это не по наслышке. Впрочем, он до сих пор не понимал, как вообще попал в храм. Караван тогда провёл в пустыне больше месяца. Верблюдов сносило порывами ветра к вечеру, а когда наступал ночной холод, весь караван спешно кутался в войлочные одеяла и жался поближе к животным, пытаясь сохранить хоть каплю тепла. Кавеху было семь. Или восемь. Возможно, он был старше или младше. Он цеплялся худыми пальцами за верблюжью шерсть. Та царапала кожу, но согревала. Кавех плакал. На запястьях болтались кандалы, слишком большие, чтобы не натирать, но недостаточные для того, чтобы сбросить их и попытаться сбежать от мучителей как можно дальше. Кавех, в общем-то, сбежать и не пытался. Даже маленький ребёнок понимал - один в пустыне он не выживет. С караваном у него был шанс. В родной стране была война. Впрочем, саму войну Кавех совершенно не помнил. Помнил лишь горящие дома, крики людей и ощущение белого пепла, крошащегося, стоило загрести его руками. Помнил, что пришли люди. Много людей. Они забрали тех, кто остался. На руки Кавеху надели кандалы, ноги сковали колодками и привязали к верблюжьему седлу. Не заставляли идти за караваном пешком босыми ногами по раскаленному песку, как взрослых, уже было хорошо. Первые недели кормили. Кормили лепешками, сухим мясом - невкусным и дико солёным. Ещё давали молока. Оно было жирным и сладковатым, совершенно не таким, к какому Кавех привык. От мяса пытался отказываться, но старый бедуин, который часто кричал на всех идущих, хлестал за это кнутом. Приходилось есть. Потом мяса не стало, и Кавех радовался - он ел лепёшки, пил молоко и не получал по спине и рукам. Синяки начали проходить. Однако, люди с каждым днём становились всё мрачнее, воды выдавали всё меньше, вместо двух лепёшек Кавех получал одну, а затем и вовсе - половину лепешки на день. Кавех не понимал, почему болит живот и кружится голова, плакал. Старый бедуин отхаживал его кнутом словно своего верблюда. Верблюду, правда, больно не было. Кавех же после каждого удара кричал и плакал, чем злил старика ещё больше. В день, когда Кавеху не дали лепёшки, убили трёх мужчин, шедших за караваном в кандалах и мешках на голове. Кавех тогда не знал, как это - умирать. Но то, как отлетает голова, отсечённая саблей, запомнил на всю жизнь. Каждый последующий день пути убивали одного или двоих. Кавеху теперь позволяли сделать всего четыре глотка молока и два - воды. Было жарко. От солнца болели глаза и голова, кожа покрылась странными пузыриками и чесалась. Касаться её было больно. В горло словно забился песок - оно горело и ощущалось сухим. От верблюжьих горбов на боках натёрлись мозоли. Ночами мальчишка мёрз и беззвучно плакал. Глаза жгло. Щёки поначалу обжигало от солёных слёз - они разъедали и без того болевшую кожу. Потом слёз уже не было. Постоянно хотелось пить. Куда его везли, зачем - Кавех не знал. Караван гудел незнакомым ему, неприятным и грубым языком. Возможно, годы спустя, уже зная язык пустынников как родной, если бы он помнил хоть что-то, кроме окриков старика, Кавех смог бы наконец понять, чем жили эти люди. Впрочем, став взрослым и ознакомившись с нравами народа пустыни, он и так мог сказать - вариантов было не много. Наиболее вероятным было желание продать его в рабство какому-нибудь богатому извращенцу из Академии или в бесплатные работники. Но караван двигался к Храму, а значит, он вполне мог быть жертвенным мясом в дар Дешрету. Было даже забавным то, что Дешрет его в итоге и получил. Как жаль, что перед смертью те пустынники так и не узнали, что ненавидимый ими Амон и почитаемый Алый Король - едины. До Храма караван не дошёл. Тот день Кавех не мог вспомнить полноценно, как не пытался. В сознании он почти не находился - жажда, постоянная усталость, болящая голова туманили, и потому всё было смазанным, словно ненастоящим. Утром собрали верблюдов. Животные выли и отказывались идти. Они чего-то боялись, и справиться с ними не помогали ни вопли, ни кнуты, ни пинки. Из пленников остался один Кавех. Бедуины спешно завтракали, поправляли мешки на верблюдах и пытались отправиться в путь. Поднимался ветер. Было странно. Утром в пустыне ветра почти не бывало, в тот день же песок разлетался, вздувался и не пускал их. Верблюды вязли в нём, не слушались и брыкались. Небо темнело, словно собиралась гроза. Воздух был тяжёлым, напряжённым. Казалось, зажги кто сейчас огонь - и всё взорвётся. Песок поднимался всё выше, и становилось его всё больше. В какой-то момент песчаная стена закрыла каравану путь. В какую сторону не поверни - везде песок. Кавех ещё слабо помнил, как кто-то закричал. Как верблюд, к которому он был привязан и на которого никак не мог забраться (сил у него тогда почти не осталось), понёсся вперёд, в песчаную бурю, и его потащило следом. Как отовсюду разом сверкнули молнии. Верблюд остановился резко - Кавеха дёрнуло и отпустило. На ободранное, воспалённое лицо упали первые красные капли кровавого дождя. Очнулся Кавех уже в Храме. Окутанный запахом сандала, отмытый и натёртый мазями, забинтованный. Рядом был кувшин с водой. Кавех помнил, как, едва осознав себя, он пытался притянуть этот кувшин к себе и напиться, но не мог поднять даже мизинец на руке, настолько слабым и разбитым было его тело. Его выхаживали два пожилых жреца - они давно уже не выполняли службы, и оставались в Храме как помощники. Жрецам некуда было идти после того, как их срок подходил к концу. Мальчик стал для них новым смыслом для жизни. Дешрет пришёл, когда Кавех смог вставать на ноги и разговаривать. Горло отходило дольше всего и тогда ещё болело. Амон, которому поклонялись в Храме, явился в комнату, где держали мальчика. Это случилось, когда Кавех наконец смог вставать на ноги и немного разговаривать. Горло ещё болело, но он уже отвечал жрецам Храма. В тот день было необычно тихо. Молчали чаши, в коридорах Храма затерялось пение жрецов, а запах благовоний почти выветрился из комнаты, в которой Кавех оставался ночевать. Кавех сидел на тонком ковре у стены, кутаясь в лёгкий плащ, который ему дали вместо прежней, изорванной одежды. Кандалов на руках больше не было — запястья всё ещё болели, но теперь их обматывали мягкими бинтами. Он держал в ладонях глиняную чашку с водой и пил маленькими глотками. Когда в дверном проёме появилась высокая фигура, Кавех сначала подумал, что это статуя. Человек — или бог — был слишком… нереальным. Он был высоким, широкоплечим, в тёмных одеждах, расшитых золотыми нитями. Длинные волосы были собраны, открывая лицо с резкими, правильными чертами. Часть волос была разделена на несколько прядей, концы которых собирались в хвосты. Высокий мужчина с неожиданно светлой кожей пугал и восхищал Кавеха одновременно. Глаза — светлые, почти прозрачные — смотрели так, будто видели не только настоящее, но и всё, что когда-либо было. Жрецы склонились до пола. Кавех попытался повторить их жест — и едва не упал. Сильная рука поймала его за локоть. — Не нужно, — было первым, что Кавех услышал. Мужчина говорил на незнакомом языке, но мальчик от чего-то понимал каждое его слово. Голос у него был низкий, спокойный, но в нём слышалась сила, от которой дрожали стены. Он легко удержал мальчика, словно тот ничего не весил. Кавех замер. От прикосновения по телу разлилось странное тепло. — Как тебя зовут? — спросил Амон. — …Кавех, — выдохнул он. Говорить было всё ещё тяжело. Бог кивнул. — С завтрашнего дня ты начнёшь работу в Храме. Ты будешь получать еду только если выполнишь всё, что тебе приказано. Храм не приемлет лентяев и лгунов. Попробуешь обмануть — тебя накажут. Я не терплю тех, кто пользуется моей добротой. Кавех видел перед собой того, кому приносили жертвы. Того, о ком шептались караваны. Того, чьё имя произносили со страхом и благоговением. И этот кто-то сейчас смотрел на него — просто. Внимательно. Почти… заинтересованно. — Я… раб? — тихо спросил Кавех. Слова вырвались сами. Он уже знал, что это значит. Амон долго смотрел на него. Потом медленно покачал головой. — Нет, — он провёл пальцами по бинтам на запястьях мальчика. — Ты будешь моим служителем.