Мир
9 декабря 2022 г., 20:27
***
Бомгю не чувствует, что что-то изменилось. Пропасть не разверзлась под ногами, а Ёнджун не ушёл громко хлопнув дверью... Хотя куда бы он делся из собственной квартиры? Бомгю сделал пару глубоких вдохов в попытке успокоиться и прикрыл глаза. Сквозь шторы в комнату проникал резкий бьющий в глаза свет, однако Ёнджун спал так безмятежно и крепко, словно его совсем ничего не беспокоило. Ни похмелье, ни солнце, ни даже другой человек на противоположной стороне кровати. От мысли этой Бомгю покраснел невольно и зажмурился сильнее. Сердце его билось болезненно сильно, а мысли всё никак не могли собраться в кучку. Да и сам Бомгю чувствовал себя грудой бесполезных, но невероятно счастливых осколков. Да, пропасть так и не разверзлась под его ногами, и он так и остался лежать на чужой кровати, помятый и смущённый, но в нём самом, казалось, что-то всё таки изменилось. Стало мягче и счастливей, не это ли главное? Бомгю улыбнулся самому себе широко и открыто, а после самого же себя идиотом почувствовал. Что он творит вообще? Это же безумие какое-то, так быстро доверится, так быстро влюбиться, сдаться... Но Ёнджун на другой стороне кровати с вымученным от пробуждения стоном перевернулся лениво на другой бок, из-за чего Бомгю тут же обожгло внимательным взглядом старшего. — И как давно мой мальчик проснулся? — от голоса его по телу поползли неконтролируемые мурашки, и Бомгю сглотнул ставшие слишком густыми слюни. Он чувствовал себя так, словно сдаёт самый сложный в своей жизни экзамен перед самым сложным в своей жизни преподом и это было... Ужасно. Но почему-то, несмотря на это, Бомгю не был против. Нет. — "Мальчик мой"? Серьёзно? Хён, звучит пиздец как мерзко — Бомгю морщится демонстративно, а Ёнджун смеётся ничуть не смущённый, хотя, если честно, Бомгю вообще не уверен, что смущение хоть как-то входит в список его заводских настроек. — Пойду кофе поставлю — внезапно говорит Ёнджун и, сладко потянувшись, выпутывается из одеяла, чтобы встать и, ничуть не смущаясь своей наготы, подцепить телефон с тумбочки, а после вместе с ним удалиться на кухню. И наблюдая за ним Бомгю почему-то смущается, хотя казалось бы чего уж. Там не то что всё видели, всё чувствовали скорее... От мыслей становится только хуже, а потому с мученическим стоном утыкается лицом в подушку, мечтая одновременно и задохнуться и повторить. Ужасно! По ощущениям Ёнджуна нет целую вечность, но Бомгю не торопится проверять. Если честно, ему страшно. Почти до дрожи в коленках. Бабушка всегда говорила Бомгю, что накручивать себя плохая привычка, но Чхве ничего не может поделать с собой, он постоянно волнуется. А потому лежит сейчас, отчаянно вслушиваясь в то, как старший ходит неторопливо по кухне и время от времени звенит посудой. Ёнджун его тоже звать не спешит, и от этого кровь у Бомгю бурлит, а градус напряжения в теле с новой силой поднимается. А если для Ёнджуна всё это было ошибкой? Или несерьёзно? Или... Нет, нет, нет, нужно успокоиться. Он говорил, что любит, что Бомгю его сокро... — А вот и завтрак в постель! — и голос у старшего так и лучится от счастья — Ну же, вставай уже , соня... И это заставляет Бомгю вмиг обо всех своих переживаниях забыть, он садится в кровати неуверенно, позволяя тем самым старшему поставить на его укрытые одеялом ноги поднос. — Хён, я... — Выше нос, сокровище***
Ёнджун вздыхает. Бомгю ушёл домой всего полчаса назад, но стены собственной комнаты каждую секунду этого времени почему-то особенно сильно давят виной. Ёнджун закрывает глаза, но ничего не меняется. Пахнет Бомгю. И то ли совесть у него проснулась, то ли с десяток гневных голосовых от Субина мозги вправили. Ёнджун ещё не слышал, но всё равно на сто процентов уверен, что они гневные, по другому и быть не может, это же Субин, он всегда был, как бы это помягче то... За правду. В темноте ему слышатся слова любви. Чудятся чужие касания, и сердце от этого бешеным ритмом заходится. Это не правильно. Это глупо. Но Ёнджун чувствует, что что-то неуловимо изменилось в нём, что всё это больше не похоже на забавную игру. Чувствует... А потому стены давят на парня всепоглощающим чувством вины. Давят запахами обмана и любви. Давят неоправданными ожиданиями и... И Ёнджуну впервые за последние лет пять так сильно хочется плакать. Он чувствует себя гадким и брошенным. Чувствует себя тварью недостойной любви, но чувства эти отбрасывает. Это глупость. Почти смешно. Ёнджун не может быть брошенным, его все любят и Бомгю любит тоже. Любит так сильно, что даже странно вспоминать о том, как младший отчаянно сопротивлялся вначале. Как упорно не хотел подавать руки... От воспоминаний этих Ёнджун усмехается, но не расслабляется. Ему кажется, что внутри у него появляется чёрная дыра. Она разрастается всё сильнее с каждой брошенной в пустоту комнаты мыслью. Она пульсирует болью, не позволяя думать ни о чём кроме. Не позволяя успокоиться, выдохнуть, переступить и... Обрести мир. Ёнджуну почему-то вдруг становится страшно. За себя, за последствия, и он надеется отчаянно, что вся эта ситуация обратится в миг в больной и сумасшедший сон. В жестокую шутку сознания. И Ёнджуну хочется простонать от досады, от осознания, что нет. Правда. Чистая. Пугающая. И ему вдруг так хочется, чтобы Бомгю позвонил, написал, не важно. Чтобы сказал ласково своим слегка высокомерным тоном, что забыл в квартире у Ёнджуна свою совесть. От мыслей этих Чхве улыбается. О! Это было бы так прекрасно, Ёнджун бы тогда сказал, что находил только девственность, а Бомгю бы на него обиделся. Не по настоящему, конечно, притворно. Бомгю любит такое, он вечно дуется. И вот сейчас, вот. Он позвонит. Признается, что скучает, и Ёнджуну станет проще, он поймёт, что всё в порядке, и Бомгю всё так же верит ему. Что ничего не изменилось, что Ёнджун не монстр и ничего страшного не произошло. Не произошло ведь? И Ёнджун утыкается в отчаянии в подушку, всё ещё желая разрыдаться от досады. Вот только подушка тоже пахнет Бомгю. Одна ночь. Один день. Но словно вся жизнь перевернулась. Квартира дышит Бомгю, словно он всю жизнь жил здесь, прятался в тенях, наблюдал из тёмных углов. Словно это Ёнджун чудак, которого случайно закинуло в эту тёмную, пропитанную виной комнату, словно... Звук входящего разрезает тишину комнаты, и Ёнджун вскакивает, дрожащими пальцами снимая блокировку с телефона и... Сообщение от Феликса: "Ебать. Ты реально сделал это?!"***
Бомгю поцеловал его в щёку украдкой, когда на следующий день они встретились с ним во время пары в пустом коридоре. Его ласковое — Привет, хён — внезапно вместо привычного тепла обдало жгучим чувством стыда, но Ёнджун лишь отмахнулся. Ему некогда было, ему не хотелось и он не видел смысла копаться в себе. А потому легче было сделать вид, что ничего не почувствовал. Именно поэтому Ёнджун усмехнулся нагло и поцеловал по настоящему, глубоко и жарко. Он чувствовал, как под его губами Бомгю теряет голову, чувствовал, как плавится и теряется в ощущениях. Это вселяло некое чувство уверенности и совсем немного, но собственного превосходства. После поцелуя, губы у Бомгю блестели в ярком свете от слюны, а грудная клетка ощутимо вздымалась, но самым притягательным для старшего стало его громкое дыхание, особенно остро различимое в полной тишине. Именно вслушиваясь в дыхание Бомгю, Ёнджун, наконец, полностью успокоился. Он упёрся своим лбом в лоб Бомгю, почему-то не думая сейчас о том, что другие ученики или даже учителя могут застукать их в любой момент. Он прикрыл глаза, жадно дыша с Бомгю одним и тем же воздухом, потому что это было как-то особенно запретно, даже интимно. Было особенно остро, ярко. Было прекрасно... В широкие коридорные окна бил яркий утренний свет, и когда Ёнджун вновь открыл глаза, он неожиданно встретился с Бомгю взглядом. Глаза у младшего в этот момент были особенно тёмными, притягательными, словно обратившись в две бездны, они манили Ёнджуна вглубь себя, нашёптывали ему сотнями сладких голосов, что утонуть это выход, если тонуть нужно в чужих глазах. И в этот момент, сам от себя не ожидая, Ёнджун выдохнул Бомгю прямо в губы. — В следующий раз я бы хотел взять тебя над твоим морем...***
— Вам нужно расстаться — строго начинает Субин, сложив в недовольстве руки на груди. Ёнджун на это лишь хмурится и, смотря в глаза с никому не нужным вызовом, вдруг уверенно произносит — Не хочу — Субин вздыхает так словно говорит с неразумным ребёнком. — Хён, Бомгю хороший человек, и он достоин счастья, понимаешь? Что будет с ним, если он узнает раньше? — и Ёнджун злится, до белых пятен перед глазами, хотя по идее и не должен, вроде. — А что будет со мной?! Ты подумал?! Почему ты никогда не думаешь обо мне? Я чёрт возьми твой друг, а не он! — Субин чуть взгдрагивает и на несколько секунд вжимает шею в плечи, в детском желании показаться меньше и слабее. Но почти сразу он берёт себя в руки, распрямляется и вновь заглядывает в глаза. Уверенно, прямо. Чтоб его... Взгляды свои отстаивает. — Я всегда есть, был и буду на твоей стороне, хён, какие бы отвратительные вещи ты не задумал. И я был на твоей стороне, когда не предупредил его. В сложившейся ситуации я такой же преступник, как и ты. А ты знаешь, как я не люблю подобное — от слов младшего сердце у Ёнджуна внезапно колет виной, и это чувство в последнее время становится ему слишком привычным. А Субин всё продолжает так же ровно и уверенно. — Для тебя это игра, хён, ты переживёшь, забудешь. — и в этот момент, Ёнджун внезапно начинает ощущать некую благодарность за то, что младший не притащил сюда свою Йеджи... Тоже та ещё дофига справедливая тварь. — Хён — Субин повторяет настойчиво, с нажимом, словно бы намекая на то, что не против повторить второй раз, третий, четвёртый, двадцатый... В этой войне старшему, увы, не выжить. В искусстве "упорно говорить" Субину никогда не было равных. И Ёнджун вздыхает, по детски скрещивая пальцы лежащей в кармане руки. — Хорошо, я обещаю сделать так, чтобы он бросил меня... — Субин ему улыбается, и Ёнджун почти физически ощущает, что он хочет ляпнуть какую-нибудь бесячую хрень из серии "это правильное решение, хён", а потому заранее закатывает глаза. Как же с этими борцами за справедливость сложно то!***
— Ну и куда мы идём сегодня? — Ёнджун усмехается намеренно неопределённо пожимая плечами и следя за тем, как рот у Бомгю растягивается в беззвучном возмущении. — В кино, целоваться на последний ряд — и Бомгю аж останавливается растерянно от такой новости. — Чего? Ты поднял меня в четыре часа утра ради сеанса в кино?! — Ёнджун посмеивается над его реакцией в кулак, но кивает уже невозмутимо, искренне надеясь, что он поверит. И похоже, что у него получается. Бомгю моргает несколько раз растерянно, а потом шепчет красноречивое "класс..." От которого так и веет воодушевлением за версту. Ёнджун усмехается. — Фильм хоть какой? — в полумраке серого города Бомгю в своих старых потёртых джинсах и кремовой толстовке выглядит так гармонично, почти сказочно, и хотя Ёнджун не может объяснить для себя подобные мысли, он не может ни остановиться, ни переключится на что либо другое. Лишь на Бомгю смотрит. Лишь о его глазах мечтает. — Хён? Эй! Хён... Хён! Ну! Фильм то какой?! — Ёнджун хмурится, словно из наваждения вываливаясь, а потом ухмыляется нагло, чуть вызывающе — Не скажу — а сам вроде и наслаждается чужой реакцией, но взгляд от торчащей из под рукава фенечки отводит с трудом. Бомгю ожидаемо надувается, но не спорит, лишь в глазах его горит лёгкое разочарование от банальности идеи. И Ёнджун улыбается. Как тут не? В конце концов Бомгю такой ещё ребёнок местами, что смотреть смешно. Обычно простым смертным кино нравится, а этому лишь бы по крышам лазить. Остаток дороги они проходят в тишине. Бомгю переплетает их пальцы молча, смотря при этом на проезжающие мимо машины, словно всё в норме и подобное для них в порядке вещей, а сам переживает безумно, Ёнджун видит это по тому, как старательно младший отводит взгляд. Ну что за прелесть? Пустынные улицы пока ещё не спешат просыпаться и оживать, а потому прохожие встречаются довольно редко, и эти залитые предрассветным полумраком узкие улочки довольно сильно напоминают сцены из постапакалипсических фильмов. Но несмотря на это именно сегодня и именно сейчас особенно хорошо и легко дышится, словно из груди пропадает в миг тяжкий груз. Ёнджун сжимает невольно руку Бомгю сильнее, но ощущения свои сваливает на красоту вокруг. Бомгю, кажется, обман разоблачает, но ничего пока не говорит, чтобы не портить себе сюрприз. Ёнджун ему за это немного благодарен, но только немного, потому что это по большей части само собой разумеющееся действие и только потому, что это Бомгю, ведь от этого можно было и пару ложек яда получить. О да, яд и Бомгю это вообще лучший брованс на века. Возможно, Ёнджуну даже в пору начинать ревновать, но он этого, всё же не делает. — Ещё немного осталось — Бомгю кивает молча, даже не потрудившись убедиться, что Ёнджун смотрит. От этого старший усмехается, но ничего не говорит. Горбатого могила исправит, что тут ещё скажешь? Набережная встречает их ползущими по воде лучами рассветного солнца, и Ёнджун усмехается самодовольно, чувствуя, как от восторга разжимаются чужие пальцы. Бомгю рывком преодолевает расстояние до ограждения, хватаясь за него руками и свешиваясь немного вниз, чтобы рассмотреть лучше. Ёнджун чуть осуждающе качает головой, но всё равно подходит, чтобы обнять Бомгю за тонкую талию и прижать к своей груди ближе, положить подбородок младшему на плечо и прикрыть глаза. Солнце, пока ещё не освещает пустынные улицы, но уже бьёт в глаза ярко. Бомгю свешивается сильнее и разжимает руки, чтобы помедлив в лёгкой нерешительности пару мгновений, раскинуть их в стороны на манер птицы. Ёнджун не видит, но чувствует его широкую улыбку, а потому усмехается. Конечно, это ведь намного "оригинальнее" кино. Никто ещё рассвет в этом мире не видел. Однако Бомгю уже не важна какая-то там оригинальность, он смеётся так радостно, что перед его смехом даже рассвет меркнет. Он искрится буквально своим счастьем, изнутри сияя. Такой живой и такой трогательно настоящий. Ёнджун улыбается, изо всех сил стремясь запомнить его таким. Своим и счастливым.***
— Эй, уёбище, разговор есть — Донхёк усмехается как-то особенно устрашающе, и у Бомгю ноги сами собой в пол врастают. Ни сбежать, ни скрыться. Стоящий рядом Ёнджун хмурится, но пока ничего не предпринимает. — Хахаля своего тоже прихватить можешь, мне плевать в общем то — и сердце у Бомгю в пятки уходит. Он переводит на Ёнджуна испуганный взгляд, надеясь найти в нём поддержку, однако старший и сам выглядит как-то уязвимо, испуганно что ли. Они знают. В этот момент стоило бы и усмехнуться язвительно, ведь они с Ёнджуном и правда не были осторожны, но страх мешает дышать, а адреналин кипит в венах, и Бомгю становится дурно. С лёгкостью считав их беспокойство, Донхёк цокает языком, гордо вскидывая подбородок и чувствуя, что уже победил. Бомгю, к сожалению, ему возразить нечего. Донхёк кивает головой, молчаливо побуждая следовать за собой, а сам разворачивается, чтобы скрыться в ближайшем туалете. Бомгю вновь кидает на Ёнджуна тревожный взгляд, но не найдя поддержки молча следует за обидчиком. Несмотря на то, что Ёнджун от него не отстаёт, Бомгю не чувствует себя в безопасности, напротив, он чувствует себя в капкан загнанным, и это так себе, если честно, ощущение. Словно в горящем доме запертый сидишь и угарным газом задыхаешься. В туалете они с Донхёком оказываются втроём. Хулиган ведёт себя на удивление уверенно, хотя без своры своей обычно не нападает, и это тоже Бомгю пугает. За его спиной Ёнджун тихонько закрывает за собой дверь, словно бы отрезая последние пути к отступлению. Бомгю Донхёка всегда боялся и даже не пытался этого скрывать. Толку то? А потому... Потому ему правда сбежать хотелось, даже слишком, наверное. Он сжимал изо всех сил запястье с подаренной Ёнджуном фенечкой и надеялся, что она отведёт от него беду. — Ну и зачем мы здесь? — от голоса Ёнджуна Бомгю почти вздрагивает, и только почувствовав, что хён делает несколько аккуратных шагов ближе, расслабляется немного. Вместо ответа Донхёк роется в кармане несколько секунд, а после достаёт из него пачку сигарет с зажигалкой. Зажигалка у него мерзкого кислотно-зеленого цвета, такие обычно называют одноразовыми и продают подешёвке в ларьках. И это вроде не важно совсем, но Бомгю почему-то запоминает чётко и на всю оставшуюся жизнь. Донхёк закуривает лениво и неторопливо, явно растягивая удовольствие и игнорируя близость звонка. Бомгю кусает внутреннюю сторону щеки, но молчит. В отличии от Ёнджуна он привык ждать. Он знает, что рано или поздно Донхёк не выдержит. Так и происходит. Донхёк упирается поясницей в раковину, выдыхает в воздух дым, а после начинает, всё так же неторопливо и как-то хрипло. — У меня есть фото — Бомгю чувствует, как напрягается за его спиной Ёнджун, но молчит. Пока молчит. — Вы целуетесь в коридоре. Мерзость редкостная, конечно, но мне на руку. — Бомгю старается изо всех сил дышать глубже и медленнее, чтобы не задохнуться, а Донхёк продолжает, усмехнувшись зло, но с ощутимым ликованием. — Хочу, чтобы ты прилюдно признал, что гей — и Бомгю кажется, что мир его в миг замирает, чтобы разрушится — Мне надоело, что люди осуждают меня, знаешь ли. Пусть поймут, кто из нас прав. — Он не — Заткнись! — Ёнджун рычит тихо, но затыкается, а Донхёк тушит сигарету о край раковины и кидает окурок на пол. — Ты, видимо, не понял, красавчик. Никакой больше популярности. Никаких поблажек. Тебя выпинут из команды, и богатый папочка уже не поможет. А знаешь почему? Потому что и он тоже возненавидит тебя — Ёнджун замирает, а Донхёк усмехается. И в этой ситуации Бомгю кажется себе единственным сравнительно адекватным человеком в этом театре абсурда. Бомгю не понимает, как они остались вдвоём. Не понимает, как вышли из института, и как добрались до машины старшего не понимает тоже. Он не понимает, как они оказались у Ёнджуна в квартире. Как в кровати. Он наблюдает за всем как будет бы со стороны. Действительность протекает мимо, и слишком больших усилий стоят даже самые привычные и очевидные действия. Бомгю чувствует, как ласково Ёнджун перебирает его волосы, но ничего не говорит. Он понимает, что старшему тоже плохо и страшно. Он вспоминает, как там, на мосту, почти месяц назад, Ёнджун признавался ему, что боится. А потом вспоминает, как почти неделю назад старший целовал его на этой самой кровати... Бомгю чувствует себя психом, но решение принимает.***
Ёнджун пьёт уже третий, но ничего не говорит. Он чувствует на себе хмурый взгляд Субина, но... На откровенности пока не тянет, возможно, после пятого, а пока... Пока музыка бьёт по голове, а клубное освещение слепит глаза. Пока в голове лишь раздражение глухое и острое беспокойство. Ёнджун не понимает, что с ним. Внутри что-то как будто не на месте. Болит излишне навязчиво. — Как он? — голос Йеджи разносится словно издалека, но Ёнджун и не пытается сосредоточиться. Судя по тому, что ответа не следует, Субин пожимает плечами, а старшему ещё хуже становится. Если они сейчас начнут доёбываться до причин, то его точно вырвет. Нет, Ёнджун своих друзей любит, но иногда в них для него слишком мало драйва и слишком много здравомыслия, а это утомляет местами. Однако, вопреки ожиданиям, Субин шепчет Йеджи что-то на ухо, и она уходит, так ни разу и не обратившись к Ёнджуну напрямую. И посидев немного в абсолютном молчании, Субин аккуратно, словно бы боясь дикого зверя спугнуть, начинает. — Хён — его спокойный, тихий голос смешивается с окружающей их вакханалией звуков, но Ёнджун слышит. Он поднимает на младшего глаза и щурится лукаво, пытаясь изображать себя обычного. От алкоголя сознание плывёт, а мир вокруг ощущается нечётким. Улыбка его в неровном свете получается похожей на оскал, но Ёнджуну так плевать, если честно. Они с Бомгю не общались уже несколько бесконечно длинных дней, потому что... Чёрт. Потому что Ёнджун... Не боится. Нет... Конечно же нет! Просто разгромить что-нибудь бесконечно хочется. Не более. Глядя на него, Субин хмуро вздыхает, пряча затаённую на дне зрачков жалость. Правильно. Ёнджун не нуждается в подобных глупостях. Ведь это бред. Бред и ничего более. И как только подумать можно было?! И Ёнджун уже хочет возмутиться, напасть, действовать на опережение. Но Субин всё же успевает первым. — Давай потанцуем — не дожидаясь ответа, младший тянет Ёнджуна за локоть на танцпол, а сам Ёнджун оказывается обезоруженным и сбитым с мысли. — В конце концов, все так веселятся, почему мы должны отставать? — Ёнджун осматривается, словно из транса выйдя. И правда. Шумное помещение, множество веселящихся подростков и столько знакомых лиц, что Ёнджун снова теряется. — А мы... — На вечеринке в честь день рождения Хонджуна — А это... — Твой одногрупник, хён — Ёнджун отвечает красноречивым "а" и кивает, но, если честно, то информация в его голове усваивается с большим трудом. Всё, что происходит вокруг кажется каким-то инородным и неправильным, но Субин всё тянет его вглубь людского водоворота, и Ёнджун окончательно сдаётся ему на милость. Пускай. И у него даже получается. Ёнджун танцует по инерции, отпуская мысли и освобождая голову. Алкоголь твердит расслабиться, забыть и измученное недосыпом и переживаниями сознание пустеет. Мимо мелькают люди, звуки, блики. Свет всё ещё больно бьёт в глаза, однако музыка уже не кажется такой ужасной. Ёнджун чувствует, что он почти в порядке. С ним здороваются то и дело, и он кивает в ответ, не различая лиц. Всё вроде бы в верную колею, но... — Это что Бомгю? — голос Субина обрушивается на Ёнджуна оглушающе внезапно, словно гром среди ясного неба, и старший замирает настолько резко, что кто-то, не успев среагировать, врезается в его плечо. — Что?! — от его вскрика Субин хмурится недовольно. Но всё же кивает в сторону выхода. Ёнджун переводит туда взгляд и ему кажется, что весь его мир пришёл в движение, чтобы в скором времени разрушиться. Ёнджун чувствует на языке привкус надвигающейся бури, но мысли его так сильно путаются, что парень всё не может собраться и понять, что конкретно не так. Почему ему так страшно? А Бомгю тем временем выпивает залпом кем-то оставленный на столе стакан с неизвестным алкоголем, и это Ёнджуна пугает ещё сильнее. — Бомгю! — Ёнджун бы и рад пробраться к нему, но ноги внезапно начинают заплетаться, а люди вокруг кажутся непреодалимой преградой. Всё вокруг кружится от ядрёной смеси алкоголя и нервов, и Ёнджуну хочется молча утечь куда-нибудь вниз, чтобы не знать, не видеть, не существовать... Бомгю его выкрик игнорирует, зато Субин, видимо, понимая, что намечается что-то нехорошее, ловко пробирается к выходу, чтобы помочь. Вот только и он не успевает, Бомгю выбирает из рук проходящего мимо официанта поднос, из-за чего по клубу проносится грохот ударившегося о пол подноса да разбившейся бутылки виски. Находящиеся неподалеку люди начинают осматриваться, а некоторые даже прекращают танцевать, и в этой суматохе, в тишине, между двумя песнями, не обращая внимание на шокированного подобным проведением официанта, Бомгю заявляет громко и излишне чётко, чтобы точно услышали — Я гей. И в момент, когда по помещению начинают разноситься уверенные биты I'm not cool, до Бомгю, наконец, добирается Субин. Он улыбается неловко, столпившимся вокруг зевакам, лепеча что-то о том, что его друг сильно перепил и это лишь глупая шутка, но Бомгю и не думает сдаваться, Ёнджун видит это по его глазам. Видит и не понимает. Субин берёт Бомгю за предплечье, собираясь вывести его на свежий воздух, но младший рывком вырывает руку, чтобы, воспользовавшись секундной растерянностью Субина, обхватить руками его шею и, поднявшись на носочки, поцеловать. Это его действие производит более сильный эффект, и пока Субин испуганно пытается оттолкнуть от себя Бомгю, люди вокруг начинают воодушевлённо перешёптываться, а некоторые даже фотографировать пару на телефон. Субину всё таки удаётся вытянуть Бомгю за дверь, но Ёнджун думает, что для Бомгю уже слишком поздно. Одно дело слухи и совсем другое дело правда. По непонятным для самого себя причинам, Ёнджун вовсе не чувствует себя спасённым, хотя его репутация теперь и останется незапятнанной. Постепенно, ажиотаж среди окружающих стихает и люди вновь начинают веселиться, а Ёнджун уже не может. Он понимает, вроде бы, что должен сейчас кинуться вдогонку. Должен прижимать к груди, утешать... Но зачем, если всё это изначально было лишь нелепым фарсом? А потому единственное, что Ёнджун делает, это кидает официанту опустошённое — Я заплачу...***
Ёнджун слышал, что новость о вчерашнем разнеслась по институту с бешеной скоростью, но с Бомгю они так и не поговорили. Взволнованный Феликс уже к утру завалил вопросами, но все они так и остались непрочитанными. Ёнджун не понимал, что с ним. Не понимал и почему сердце его не на месте. В последнее время как то много всего навалилось и от переизбытка проблем противно кружилась голова. Неожиданно подкралась сессия, а капитан команды как нельзя кстати вспомнил о тренировках.... Точнее, как нельзя кстати напомнил о них Ёнджуну. Да и вся эта ситуация с Бомгю... Ужасно. Ужасно. Ужасно. Ужасно. Ужасно. И Ёнджуну хотелось головой об стену биться. Он не знал, кому рассказать и у кого просить помощи, не привыкший к сложностям, он увяз при первом же случае и это было... Субин бы его не понял. Накричал бы скорее всего, заставил признаться во всём, надоел со своим призрачным: "чтобы не стало хуже". Но некуда было хуже. А потому нужно было собраться. И Ёнджун собрался. Он вставал по утрам, как обычно, улыбался своему отражению в зеркале, флиртовал по поводу и без... Вот только ничего не было как обычно, и сердце его терзали какие-то странные чувства. Ёнджун начал избегать Бомгю, избегать Субина, избегать Йеджи. Он ударился в спорт и бездумно списывал конспекты лекций. Его жизнь стала вдруг серой и наполненной поролоном. Это... Угнетало... С признания Бомгю прошла почти неделя успешной игры в кошки мышки, когда.... — Хён! — Ёнджун вздрагивает и останавливается. И снова коридор, который однажды так сильно их подвёл. Снова разгар пары и мнимое одиночество. Ёнджун улыбнулся как обычно довольно, с лёгкой хитринкой и сам себе удивился. Улыбка эта далась ему особенно сложно. Бомгю улыбнулся ему в ответ, осмотрелся воровато, но не подошёл и не бросился на шею, лишь кивнул приветливо. А у самого Ёнджуна внезапно кончики пальцев пронзило навязчивым желанием притронуться. — Ты прости, что не объяснился раньше — улыбка Бомгю из радостной вдруг превращается в робкую, а Ёнджун лишь упорно маскирует растерянность под понимание, отвечая своё пропитанное ложью — Всё в порядке — Бомгю, к счастью, не замечает, он сжимает правой ладонью левое запястье, а Ёнджун не должен в общем-то, но понимает, что там, под рукавом рубашки у Бомгю злосчастная фенечка, от воспоминания о которой, у Ёнджуна внутренности вдруг в узлы скручиваются. — Просто я подумал, что тебе пока не стоит светиться рядом — и Ёнджуна вдруг в самое сердце внезапным раздражением пронзает. Он чувствует во всём это что-то неправильное, чувствует себя обманутым, но понимает, что это не так. Что с какой стороны не посмотри, а жертвой в этой ситуации является Бомгю. Бомгю, Бомгю, Бомгю... И все мысли около этого имени крутятся! Все дорожки к этому человеку ведут. — Как ты? — вопрос этот вырывается как-то сам собой, Ёнджун даже осознать его не успевает, зато Бомгю улыбается с такой щемящей душу нежностью, что Ёнджуну не по себе становится. На щеке у Бомгю гордо красуется огромный ярко синий синяк, и в их ситуации довольно сложно на полном серьёзе подумать о падении с лестницы. — Я в порядке, хён... Для меня ведь ничего не изменилось. Я был неудачником, я им остался. Ёнджун не отвечает, однако снова чувствует себя обманутым. Этим разговором Бомгю снял с его плеч груз ответственности, но... Но ложь так и горчит на языке. Горько. Больно.***
Бомгю уже не в том возрасте, чтобы менять решение или забирать слова назад. А потому он упорно шепчет себе, что всё хорошо, когда просыпается по утрам. Он прямо смотрит в зеркало, игнорируя живущее там чудовище и упорно перешагивает своё кривое, асфальтированное солнце, упорно не обращая внимание на тот факт, что контур его давно уже стёрся от чужих равнодушных подошв. Бомгю не собирается отступать сегодня. Не собирается завтра. Даже послезавтра. Для него после признания не изменилось ничего. Совсем. Почти... Только в глаза людям смотреть стало гораздо сложнее. Бомгю постоянно казалось, что все смотрят на него, шепчутся о нём, ненавидят его. Одногруппники, с которыми отношения и так были не самыми радужными, начали обходить Бомгю стороной, словно он был прокажённым, и лишь Джису упорно пинала его по ноге под столом, когда парень в очередной раз слишном сильно уходил в себя на лекции. Но и это не было так уж страшно. Бомгю привык. Бомгю принял. Бомгю понимал. И даже, вроде бы, не был против. В конце концов, какое ещё отношение может быть к такому как он? Всё вполне логично и закономерно. Бабушка всегда учила Бомгю, что каждый достоин понимания, и кто Бомгю такой, чтобы спорить? Ведь он всегда слушал её... Ах... Нет... Бабушка просила Бомгю беречь себя... Что ж... Значит из него и внук никудышный... Не важно. Важно то, что Бомгю уже не в том возрасте, чтобы жаловаться и не в том, чтобы молить о помощи. А потому он упорно не ищет Ёнджуна глазами, упорно не пишет ему смс. Он не пытается оправдаться или забрать слова назад, и даже с Джису лишь едва заметно кивает в знак признательности. Бомгю не жалел о своём решении, нет. И только перед Субином было немного стыдно. В конце концов, они так и не поговорили в тот раз. Бомгю сбежал, не оставляя себе шансов, а Субин догонять не стал. Даже если они и не были хорошо знакомы, старший был другом Ёнджуна, да и пусть не очень удачно, но пытался помочь...***
— Держи, держи его! — Вот сучёныш, ещё находит в себе наглость рыпаться! — но Бомгю не слушает. Голоса в его голове смешиваются в один сплошной шум, и он чувствует себя беспомощным и выжатым словно лимон. В последнее время следить за своей жизнью становится как-то особенно сложно, и Бомгю правда хочется остановиться на пару секунд. Вдохнуть в лёгкие побольше воздуха, успокоиться... Но не складывается. Чужие грубые руки всё-таки опускают его коленями на грязный и холодный кафель, при этом больно сжимая запястья, чтобы не сопротивлялся. А Бомгю просто дышать хочется. Просто дышать. За спиной раздаётся презрительный смешок, а после люди начинают перешёптываться, и возможно в Бомгю взыграл эгоцентризм, но он почти на сто процентов уверен в том, что шепчутся они о нём. Ситуация не выглядит обнадёживающе, кто-то рывком поднимает голову Бомгю за волосы вверх, а самому Бомгю просто хочется, чтобы они закончили быстрее. Побили, ушли, бросили на грязном полу посреди мужского туалета, не важно. Главное — оставили в покое. И пока Бомгю морщится болезненно от того, как сильно его заставляют вскидывать голову, в сознание вспышкой молнии врезается голос Донхёка. Опустошающе и смертоносно. Словно прочерчивая в жизни Бомгю кривую полосу, делящую её на "до" и "после". — Ну что, уёбище, развлечёмся? — Бомгю молчит, а шакалы Донхёка смеются, что-то воодушевленно говоря друг другу. Но Бомгю не понимает. Он словно в миг корейский язык забыл. Ему хочется их послать, возможно, даже плюнуть Донхёку в лицо, подражая героям боевиков. Но Бомгю уже не в том возрасте, чтобы быть наивным и глупым. Это Ёнджун, это он поселил в Бомгю этот гадкий яд гордости. Он заставил поверить в то, что Бомгю может быть важным и ценным. Что может быть любимым. Что достоин спасения. Но на практике всё совсем не так вышло. На практике Ёнджун сейчас на курсе по социальному партнёрству, а Бомгю... А Бомгю больно бьют по лицу, чтобы привлечь внимание, потому что безучастная жертва не так интересна. Что ж, это ничего, Бомгю понимает. В конце концов, бабушка всегда говорила Бомгю, что каждый в этом мире достоин понимания, а потому Бомгю понимает. Всё понимает. Кто-то наваливается на него сзади всем своим весом, из-за чего Бомгю не удержавшись падает щекой на кафель. Люди вокруг смеются, а самого Бомгю пронзает в миг зябким холодом. Он дёргается под чужим телом бессмысленно и жалко, извивается словно червь, но сделать ничего не может. Давление на плечи усиливается так, что становится больно. Бомгю шипит дикой кошкой, но ни поцарапать, ни укусить не может. Возвышающийся над ним Донхёк усмехается. Точно усмехается. Бомгю даже смотреть на него не нужно, он шкурой чувствует. Носок его когда-то белой кроссовки грубо упирается Бомгю в щёку и кто-то из подручных Донхёка, всё поняв без слов, слова хватает за волосы, чтобы заставить поднять голову. От унижения, боли и холода Бомгю хочется плакать, но он держится. Он сам так решил, сам дал им зеленый цвет. Но это ещё ничего... Совсем скоро слухи доберутся до администрации школы, а там и до родителей не далеко. Вот тогда... А пока ничего. Пока Бомгю говорит себе, что всё в порядке и изо всех сил пытается сдержать предательские слёзы. В конце концов они сейчас ни к чему. Дома поплачет. — Вылижи — и раньше, чем Бомгю успеет обработать полученную информацию, изо рта его как-то само самой вырывается задушенное: — Что? — ответ его ожидаемо Донхёка не устраивает, а потому его кроссовка вновь грубо бьёт по лицу. Бомгю уверен, что на этот раз у него останется синяк. А ещё уверен, что ситуация безвыходная и путей отступления не существует, но всё равно не может заставить себя молча взять и сделать это обидчикам на зло. Бомгю вновь чувствует себя слишком слабым и жалким для этой жизни, а потому жмурится до разноцветных кругов перед глазами и пытается отвернуться. Но ему не дают, держат крепко, лишают воли к сопротивлению. Донхёк кричит нетерпеливое — Ну — и бьёт снова, а Бомгю скулит побитой собакой, чувствуя, как из разбитой губы течёт кровь. Сзади раздаётся одобрительный свист, а Бомгю сильнее плакать хочется. Он уже не хочет домой. Он хочет к своему хёну. Сидеть с ним на краю крыши, бегать по холодному песку или целоваться ночь на пролёт — не важно. Важно к нему. Сейчас. Иначе Бомгю уже не справится. — Вы посмотрите только! Эта мразь мне своей кровью кроссовки испачкала! — Мне кажется, ему стоит извиниться за это! — Хэй, слышал, уёбище? — кто-то там, сзади, дёргает за волосы, уже почти привычно, но всё равно больно. Но Бомгю не отвечает, лишь упорно не смотрит в глаза, чтобы не выдать того, как же сильно он на самом деле боится. Всё внутри сжимается от ожидания чего-то ужасного. Донхёк усмехается шире, и Бомгю вовсе не нужно смотреть на него, чтобы почувствовать, как из-за этой усмешки накаляется атмосфера. — Тише, друзья мои, вам вовсе не стоит быть такими жестокими! — и от его преувеличенно дружелюбного тона у Бомгю мурашки ползут по спине — Убогим, наоборот помогать нужно! Все вокруг смеются, и Бомгю остаётся единственным, кто не понимает, что происходит. Его волосы, наконец, отпускают, и он ошарашенно осматривается по сторонам, натыкаясь, однако, лишь на презрительные ухмылки... Донхёк отходит от него к ближайшей кабинке и учтиво открывает дверь, кланяясь при этом шутливо. Но Бомгю так страшно становится, что дыхание спирает. А ещё ему вспоминается, как почти вечность назад Ёнджун придержал для него дверь на выходе... От ассоциации этой Бомгю становится, мерзко, но он не успевает толком подумать об этом, его волокут к кабинке, не давая возможности ни встать на ноги, ни дёрнуться в сторону. Словно из под толщи воды, до Бомгю доносится насмешливое. — Поможем бедняжке умыться... А потом как в тумане. Бомгю захлёбывался в грязной воде и ненависти к себе, мечтая о том, чтобы всё это поскорее кончилось. Сознание его плавало, не давая сосредоточиться, и даже страх поутих немного. Ему казалось, что не здесь. Это не с ним. Не о нём. Бомгю не понял, в какой момент всё прекратилось. В какой момент его обидчики ушли он не понял тоже. По ощущениям, там, на холодном полу он пролежал так долго, что в пору было бы беспокоиться о своём здоровье, но Бомгю не думал об этом. Он вообще ни о чём не думал, когда перебарывая крупную дрожь, непослушными пальцами набирал знакомый номер. Не думал, когда, размазывая слёзы по щекам, пытался выдавить из себя хотя бы парочку лишних звуков. Не думал, когда просил... — хён... ...помоги....***
Ёнджун не знал точно, что он чувствовал после звонка Бомгю. Почему сорвался к нему по первому зову, бросил всё. Думал о нём. Не знал тоже. Он не был уверен, что конкретно чувствовал, когда врывался в мужской туалет на третьем этаже. Что чувствовал, когда пытался поднять на ноги находящегося на грани истерики Бомгю не знал тоже. Лишь помнил, как сильно тело младшего дрожало в его руках, и как сильно он хватался за ткань рубашки, пытаясь устоять на ногах. Лишь помнил, как Бомгю шептал почти беспрерывно, словно в бреду своё жалобное "хён" и какими холодными были его руки... Ёнджун хмурится и мотает головой из стороны в сторону, пытаясь глупые мысли от себя отогнать. Ему плохо запомнилось, как они добрались до его квартиры. Как он уговорил Бомгю принять душ, чтобы хоть немного отвлечься и привести себя в порядок. Плохо запомнилось, как одевал младшего словно ребёнка в свою одежду... Зато хорошо запомнилось, как они молчали. Как Бомгю прижимался к нему урывками, словно боясь, что Ёнджун прогонит. Как Бомгю дышал прерывисто в шею, но не плакал. Ёнджун нахмурился и сильнее сжал руль руками. Знакомая дорога. Привычные пейзажи. Ненавязчивая Taeyeon What do i call you по радио. И всё уже в порядке. Они вместе уже. Да чувство внутри поганое, словно это его в унитазе искупали. Он понимает, вроде бы, что пора заканчивать. Что врать уже бесполезно, а все цели достигнуты, вот только завязывать как-то не очень то и хочется. Ёнджун кидает на Бомгю беглый взгляд через зеркало заднего вида, пытаясь заглянуть в себя и проанализировать чувства. Вот только ничего внутри в единую картинку не складывается. Ёнджун впервые чувствует себя таким потерянным. Впервые не знает, что ему делать. Он не хочет оставаться один и Бомгю оставлять не хочет тоже. Вот только мысли эти разбиваются вдребезги об одну до боли простую истину. Ничего и никогда между ними не было... Бомгю на него не смотрит. Его полные невысказанной печали глаза устремлены за окно на мрачный вечерний город, вот только Ёнджуну кажется, что и пейзаж младшего интересует не сильно. Машина плавно съезжает с трассы и немного буксует по песку. Ёнджун жмёт на тормоз и глушит свою малышку, перед этим ласково погладив её по рулю. Он кидает на безучастного младшего ещё один быстрый взгляд через зеркало, но не дождавшись никакой реакции, со вздохом берёт себя в руки. — Пошли... — после гнетушей тишины машины, нарушаемой лишь шумом колёс да выкрученным на минимум радио, голос Ёнджуна кажется излишне инородным, даже нервирующим, и старшему самому за себя становится немного неловко, однако Бомгю молчаливой тенью выскальзывает из машины. По вечернему берегу они бредут всё так же молча. Ёнджун волнуется, но спрашивать пока не решается. Ему всё кажется, что если он рискнёт тронуть Бомгю хоть пальцем, тот рассыплется, словно пепел по ветру. А Ёнджуну бы этого не хотелось. В этот момент, Бомгю ему кажется каким-то особенно хрупким и... Важным? Да, должно быть важным. Сопротивляться собственным мыслям и желанием в последнее время становится всё более утомительно, а потому Ёнджун принимает это как факт. Он ловит чужую, всё такую же холодную ладонь в свой плен и переплетает их пальцы. Бомгю не сопротивляется, наоборот сжимает крепче, это вселяет в душу подобие некой уверенности, а потому Ёнджун улыбается с облегчением. Ему кажется, что они уже на пути к восстановлению, а это не может не радовать. До моста они доходят всё в том же молчании. Сумерки окутывают берег, создавая атмосферу таинственной тоски. Бомгю садится на самый край, чтобы свесить ноги вниз и уставиться на то, как лёгкий ветер беспокоит водную гладь, образуя едва заметные волны. Ёнджун обнимает его со спины, надеясь то ли согреть, то ли обозначить своё присутствие. Он, если честно, сам не понимает. Ничего уже не понимает, но обнимает словно в последний раз. Вдыхает запах его волос, и вместо отвращения в нём всё наполняется щемящей нежностью. И её вдруг становится настолько много, что море выходит из берегов, а часы прекращают свой бег. Даже солнце меркнет. Перед Бомгю вообще всё в этом мире меркнет. А потому Ёнджун, поддавшись минутному порыву поворачивает младшего к себе и, обхватив ласково его щёки ладонями, шепчет на грани слышимости — Люблю... И в этот момент внутри у Бомгю словно срывает все тормоза, и прорывает все плотины. Глаза его в миг наполняются слезами и он рывком бросается Ёнджуну на шею, чтобы зарыдать так громко и отчаянно... Что у Ёнджуна тоже глаза щипать начинает. Постепенно садится солнце, из-за чего на берегу становится совсем темно, но Ёнджун с Бомгю упорно остаются там. На своём мосту. У своего моря...***
— Вы поговорили? — спрашивает как-то Субин, откладывая тетрадь с конспектами в сторону. Ёнджун раздражённо цокает языком. Нет, он, конечно, Субина любит, лучшие друзья не валяются на дорогах, но иногда... — Нет. — Субин сразу же хмурится осуждающе — Хён! — и в голосе его столько осуждения, словно Ёнджун не левого неудачника соблазнил, а его Йеджи на спор выебал. — Что "хён"? — Ты же понимаешь, что это всё неправильно! Хватит морочить ему голову, ты ему сердце разобьёшь! — Вот именно, придурок! — Ёнджун вскакивает с места в порыве — Я не могу бросить его сейчас. Может позже, когда всё поуляжется. Ты представляешь вообще, как это будет выглядеть сейчас? Что от него после этого останется?! — а сам думает, что не хочет его бросать не только сейчас, но и потом. Хочет дальше дышать с Бомгю одним воздухом. И не понимает, почему все вокруг настолько против? Ведь нет ничего плохого в том, чтобы общаться с интересным тебе человеком, даже если он мужчина, правда же? Субин поджимает губы и смотрит недоверчиво. Ладно, пусть так. Пусть смотрит. В конце концов, всё в порядке, пока Бомгю не знает, а нападки хулиганов они как-нибудь переживут. Вместе.***
— Посмотрите-ка кто здесь у нас? — Бомгю хмурится от того, насколько неправильной кажется ему наглая усмешка Донхёка. От одного только взгляда его тело пронзает дрожь, но Бомгю пока ещё держится. Он пока ещё спокоен почти и почти дышит. Это хорошо... За спиной у Донхёка на этот раз вместо привычной банды стоит лишь один, безучастно уткнувшийся в телефон придурок. Чтобы хоть как-то отвлечься, Бомгю пытается вспомнить его имя, но у него никак не получается. Ну и чёрт с ним. У Донхёка все друзья на одно лицо, мрази каких поискать. — Даже не поприветствуешь нас? — ухмылка его становится острее и будто бы опаснее. От этого коленки у Бомгю предательски подгибаются, но парень пока ещё стоит. Он просит себя дышать. Просто дышать глубже. Ёнджун обещал ему, что следующую волну они переживут вместе. Не вышло. Что ж, Бомгю изначально понимал, что не получится. В конце концов, в институте они не так уж и часто пересекаются. С какой-то стороны, Бомгю даже рад, что старшего сейчас нет рядом. Он не увидит, как Бомгю снова втопчут в грязь. Не разочаруется. — Жаль, жаль, а ведь мне казалось, что мы друзья! — и на этих словах у Бомгю в голове вдруг красной неоновой вывеской высвечивается навязчивая идея "бежать". Не важно куда, не важно как далеко и как. Главное бежать. Не дать им поймать себя. Ни за что. Никогда. А потому он делает осторожный шаг назад, пытаясь уличить подходящий для побега момент, но Донхёк замечает. Бомгю срывается с места, надеясь успеть скрыться, словно крыса, стремящаяся покинуть тонущий корабль. И, если честно, Бомгю не против сейчас стать крысой, если это спасёт его от столь абсурдной жизни. Донхёк бросается за ним в ту же секунду, без каких либо предупреждений или окликов. Но Бомгю быстро бегает, он успеет, сможет, справиться... Вот только от резкого поворота в глазах его на несколько секунд темнеет, и этого хулигану хватает, чтобы схватить Бомгю за ворот рубашки. В разные стороны разлетаются из-за силы рывка несколько верхних пуговиц. Но Бомгю даже не замечает этого, он может думать лишь о том, что они снова схватили его... Вдвоём обидчики тащат Бомгю к раздевалке баскетбольной команды, и Бомгю чувствует в этом какую то злую иронию. Дружок Донхёка открывает дверь запасным, капитанским ключом, и Бомгю вталкивают внутрь. От силы толчка парень неловко валится на пол и, кажется, разбивает коленку, по крайней мере чувство у него именно такое. Над головой раздаётся самодовольная усмешка, а за спиной звук закрывающегося замка. Бомгю поднимает голову и... Встречается с испуганными глазами растрёпанной Джису. Она жмётся к стене и почему-то одними губами шепчет Бомгю "прости". А он, кажется, окончательно теряет в этой вакханалии нить здравого смысла. Зачем Донхёку Джису, и за что она извиняется? Неужели он бьёт и девушек или она заодно с ним. Бомгю снова растерянно осматривает одногруппницу и решает для себя: нет, не заодно. У девушки на щеке начинает наливаться цветом свежий синяк, а волосы, обычно собранные в высокий хвост выглядят спутанными. Это из-за него? Потому что Джису не перестала здороваться с Бомгю в коридорах? Донхёк думает, что они близки? — Надеюсь, ты не сильно заждалась, милая — Джису ожидаемо не отвечает, лишь поджимает губы да отводит взгляд. А Бомгю чувствует себя последним идиотом. Он пытается подняться на ноги, но Донхёк пинает его под коленом. — Кто разрешал тебе рыпаться, а? Знай своё место. — Бомгю хмурится, но не спорит. Это же просто боль, она забудется. Когда-нибудь обязательно... — Уже отсасывал ему? — у Бомгю дар речи пропадает. Он смотрит на Донхёка широко раскрытыми, испуганными глазами, но ответить не может, словно чья-то невидимая рука грубо перекрывает доступ кислорода. Донхёк смотрит на него презрительно, даже с некой жалостью. — Ладно тебе, не смотри на меня так. В конце концов, я же знаю, что тебе нравится быть использованной сукой — Бомгю хочется спросить его, о чём он, но он не может. Чхве кажется, что его буквально парализовало от страха и нервного перенапряжения. И ещё чуть-чуть, буквально пара слов... И он начнёт натурально задыхаться от бьющий в виски паники. Этот новый способ издеваться вот вообще не смешной. Однако Донхёк и не смеётся. Он хватает Бомгю за волосы уверенно, крепко и тянет к... Господи... Бомгю пытается упираться, вертит головой, хватается за его бёдра, мычит протестующе, но и слова против сказать не может. Вот только Донхёк всегда был сильнее, он бьёт коленом по лицу, чтобы усмирить, а потом для верности бьёт головой о стену. И у Бомгю мир из под ног уходит. Он слышит как кричит Джису, но осознать этого не может, чувствует, как в щёку врезается чужая ширинка, но и это осознаётся словно бы издалека. Нереально. Неправильно. — В конце концов, я ведь не буду первым, верно? В конце концов, я никогда уже не смогу обойти твоего Ёнджуна и стать главным мудаком в твоей жизни, правда же? — он усмехается, а Бомгю сквозь невероятную боль каждое слово его в душу врезается. Донхёк смеётся, откидывая от себя Бомгю, словно что-то мерзкое и грязное. — Думаешь он любит тебя? Спасёт? Думаешь такое ничтожество как ты возможно полюбить? — Бомгю отползает от него из последних сил, а Донхёк не замечает словно. Глаза его горят азартом и немного яростью, и от этого сердце у Бомгю бьётся так больно... — Это была ложь, уёбище. Всего лишь ложь, спор — Донхёк роется в кармане и, наконец, достаёт оттуда телефон — Но не волнуйся, мы же с тобой друзья — губы Донхёка растягиваются в пугающий оскал, но у Бомгю уже нет сил бояться его. Нет, теперь он боится правды. — А друзьям нужно помогать — Донхёк включает что-то... И до затуманенного болью и ужасом сознания Бомгю не сразу доходит, что это стоны. Его стоны... — Он записал вашу ночь на диктофон, чтобы доказать друзьям, что смог охмурить тебя, хотя должно быть, это было не так уж и сложно. В конце концов, ты умом не блещешь... В воцарившейся тишине звук расстёгивающейся ширинки прозвучал оглушающе громко. Вот только Бомгю уже не мог думать об этом, он думал лишь о собственных стонах, раздающихся из чужого телефона. Он мог думать лишь о том, как трепетно Ёнджун прижимал его к себе и как шептал "люблю..." — Теперь, когда мы всё выяснили, я надеюсь, что ты больше не будешь сопротивляться — Это слишком! — дрожащий от едва сдерживаемых слёз голос Джису вышел особенно звонким и неприятно истеричным, и Донхёк закричал на неё с такой злобой, что даже Бомгю вздрогнул. — Замолчи! — для убедительности, Донхёк кинул в девушку телефон и та едва успела отшатнуться прочь. Аппарат с глухим звуком разлетелся на части, и раздевалка вновь погрузилась в тишину. Донхёк вновь схватил Бомгю за волосы — Ну! Чего ты ждёшь, ничтожество?! — а Бомгю лишь всхлипнул от смеси боли и страха. Уже не до конца понимая, что происходит, он плакал, стоя на коленях перед своим обидчиком, и ему почему-то больше не было за себя стыдно. Бомгю казалось, что прошла вечность длиною в несколько бесконечно длинных секунд, когда Донхёк со смехом вновь оттолкнул его от себя и застегнул ширинку. — Вы посмотрите только, он правда идиот раз поверил, что кто-то на полном серьёзе может захотеть его! — он рассмеялся, а потом развернулся к двери на пятках. — Пошли, Джунхо... И лишь когда за хулиганами с силой захлопнулась дверь, Бомгю в полной мере осознал всё, что только что произошло. Он сел, смотря на закрытую дверь ничего не понимающим взглядом и желая лишь исчезнуть навсегда... Там, за его спиной, упала на пол такая же перепуганная Джису, она тараторила всё свои сбивчивые извинения, почти не прерываясь на отчаянные всхлипы, а Бомгю слушал, но не понимал ничего... До сознания его долетали лишь редкие, почти несвязанные между собой по смыслу слова, да многочисленные: — Прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости....
