Маленький воин

      Лесная дорога, по которой двигалась карета, петляла между древними деревьями, чьи корни, словно когтистые лапы, цеплялись за землю. Солнце, пробиваясь сквозь густую листву, рисовало на дороге причудливые узоры из света и тени. Колеса кареты мерно поскрипывали, вторя птичьим трелям, доносившимся из лесной чащи.       На мягких подушках внутри расположились Хюррем Султан и Михримах. Девочка с восторгом рассматривала виды из небольшого окошка, пока в голове ее матери управляла мыслями тревога. Она надеялась, что увидит мужа утром, но этого не произошло, поэтому вместо обид на него, Султанша переживала, не случилось ли с ним чего. Чтобы там не было, она никогда не хотела зла для бывшего конюха.       Она отвлеклась, заметив, что на запястье Михримах висит кожаный браслет. — Что это, дочка? — ласково обратилась к девочке Хюррем.       Подняв рукав, она продемонстрировала родительнице подарок Великого Визиря. Печально глядя на свой талисман, утерянный когда-то в Манисе, рыжеволосая напряженно сглотнула слюну. — Это подарок Ибрагима Паши, матушка. Я не хотела никак ложиться спать и тогда он снял его со своей руки, сказал, что это когда-то принадлежало очень смелой девушке, которая была ему дорога и теперь ему хочется видеть его на мне. — восторг так пылал на лице девочки. — Ибрагим такой замечательный друг. — Это очень мило с его стороны, Михримах. - Хюррем пыталась улыбнуться. — Да, — кивнула дочка. — Жаль, что у тети Хатидже и Ибрагима нет своих детей, он бы был очень хорошим папой, прям как мой.       Каждое слово, произнесённое девочкой, вызывало в Хюррем бурю эмоций. Она пыталась сдержать слёзы, но в груди разгоралось что-то такое, что было трудно игнорировать. Хотелось прямо сейчас вновь покинуть столицу и никогда больше не ступать на эти земли. — Мама, почему ты грустишь? — Нет, нет, милая, — утерев небольшую слезинку в уголке глаза, Султанша прижала Михримах к себе. — Просто ты уже такая взрослая и рассудительная.       Услышав похвалу, маленькая Султанша крепче обняла свою мать, не забывая довольно улыбаться.       Весь оставшийся путь до дворца Топкапы они так и не разомкнули объятий.

***

      Хатидже вот-вот была готова упасть от слабости, ведь прошлая ночь стала бессонной из-за мук совести перед Ибрагимом и бездонной тоске по истинному возлюбленному. Покои ее Валиде приближались, несмотря на то, что ноги подкашивались, явно желая развернуться и убежать.       Стоило оказаться ей перед матерью, что без интереса обвела ее взглядом, а после вернулась к рассматриванию пейзажа за окном, Хатидже тут же забыла все заготовленные слова. — Валиде. — поклонилась девушка. — Надеюсь, ты не пришла, чтобы вновь донимать меня своими глупостями. — не обернувшись, хмыкнула Хафса. — Именно за этим я и пришла, — подойдя ближе к матери, Султанша бесшумно прочистила горло. — Так больше не может продолжаться.       Вопреки всем ожиданиям, женщина лишь тихо рассмеялась, качая головой. — Я ни раз говорила тебе, но, видимо, дойти до тебя это никак не может. — все же взглянув на дочь безжалостным взглядом, едко вырвались слова изо рта Хафсы. — Ты не разведешься с Пашой, я не позволю тебе быть с Бали Беем. — Может вы объясните мне, почему так категоричны? — не унималась девушка.       Подперев лоб ладонью, Валиде выдохнула. — Ты правда не понимаешь? Если ты разведешься, куда побежит Ибрагим в первую очередь? Все закончится тем, что за твой развод придет мстить Рустем и поведает Сулейману всю правду, как его капризная сестра заполучила себе Великого Визиря! — Пусть я паду в глазах всех в этом дворце, мне все равно, этот брак не может продолжаться, я несчастна, Валиде! — с глаз Хатидже брызнули слезы, не вызвавшие и капли сожаления у матери. — Это будет позор и для меня, я уж точно не смогу убедить твоего брата, что не травила Гюльфем тогда! Ты хотела Ибрагима? Получила. Хватит, Хатидже, каждый год твои влюбленности будут сменяться, позоря семью!       Всплеснув руками, Хатидже сильно закусила соленные от слез губы, горько рассмеялась. — Я лишь всегда хотела то, что есть у Хюррем, — всхлипнула девушка. — И все это из-за вас, мама. С детства только и слышала о Джанет Султан, о том, что отец любит лишь их, а я не нужна! И только сейчас, смотря на Сулеймана и Шах, что смогли не сломаться под этим всем, понимаю, что я просто слабая, так глупо верила вашим всем словам, но теперь хватит!       Хафса вскочила с дивана, с яростью вглядываясь в глаза дочери, что перешла на крик. Сжав в кулаках ткань платья, Валиде топнула ногой. — Замолчи, неблагодарная! Я всю жизнь старалась ради вас с братом, и вот как ты платишь мне за это теперь? — Вы старались лишь для себя, хотели доказать, что лучше Джанет, но вся ваша злоба всегда мешала вам быть достойной для нее соперницей!       Хатидже не заметила, когда ладонь матери успела взмахнуть вверх, а после оставить пылающий отпечаток пальцев на бледно-красной щеке Султанши.       Дрожащая ладонь девушки накрыла след от удара, пока темные глаза искали сожаление на лице матери. Пульс отдавался в ушах, от чего Хатидже не смогла услышать, что именно буркнула себе под нос Хафса. — Вы сильно пожалеете об этом, Валиде. — стала пятиться к выходу разочарованная дочь. — Больше не ищите во мне союзника.       Когда дверь захлопнулась, Хафса не сдержала раскаленного внутри себя гнева, руками опрокидывая серебренный поднос со сладостями. Меньше всего сейчас ей хотелось выяснять отношения с глупой, по ее мнению, дочерью. Женщину больше беспокоило то, что Селим который день подряд не пил лекарство из-за ненавистной ей Джанет. Давняя соперница выпросила разрешение у Сулеймана готовить для бывшего Султана самостоятельно.       Прошлым вечером Хафса осмелилась зайти в покои Селима, о чем тут же пожалела. Джанет уснула рядом с мужчиной, пока тот с улыбкой разглядывал ее мягким взглядом, что резко поменялся, стоило ему заметить мать Сулеймана.       Не став мешать идиллии, брюнетка покинула их, однако уже знала, что пора переключить внимание надоедливой Джанет.

***

      Хюррем с нежностью в глазах следила за тем, как Михримах, сидя на коленях у своего дяди, внимательно слушала его и повторяла все движения Султана, что учил девочку ювелирному делу. — Такие красивые камушки, — рассматривая всевозможные виды камней, вздохнула она. — Дядя Султан, а можно попросить твоей помощи? — Все, что угодно для тебя, жемчужина моя, — потрепав племянницу за щечку, улыбнулся ей Сулейман. — Мой друг сделал мне подарок, это очень ценная вещь для него. — покрутив рукой с талисманом перед его лицом, девочка не заметила, как округлились глаза брата мамы. — Хочется отблагодарить его.       Сулейман не спешил отвечать, хмуро оглядывая сестру, на чьем лице теперь вместо нежности засела тревога. Падишах знал прекрасно, у кого был талисман Хюррем до этого дня. — Это подарок Ибрагима Паши, — тихо прошелестел голос рыжеволосой, подтверждая мысли брата. — Они с Михримах хорошие друзья. — Да, с ним очень весело, — смущено протянула девочка, выдыхая. — Все всегда заняты, никто не играет со мной, но, когда я прошу Ибрагима, он всегда соглашается. — Милая, — поцеловав дочь сестры в макушку, Сулейман улыбнулся. — наш Великий Визирь очень любит вести записи в красивых дневниках, что если мы с тобой украсим такой и потом ты подаришь его своему другу?       Глаза Михримах засверкали подобно звездочкам на безоблачном небе. — Спасибо, дядя Султан. — бросилась она ему на шею. — Теперь ступай, Селин Хатун ждёт за дверью, она отведет тебя к твоим братьям.              Соскочив с коленей Падишаха, девочка молниеносно оказалась возле матери, оставила легкий поцелуй на ее щеке, а после выбежала в коридор. — Сестра, а где Рустем? — опомнился Сулейман и вопросительно взглянул на притихшую Хюррем. — Почему он не с вами? — Но… — перекинув концы волос с одного плеча на другое, будто бы это помогло надолго растянуть время. — Он же вчера вечером отправился помочь Бали Бею с государственными делами, ты забыл, брат?       Презирая любую ложь, нынешний Султан не мог и себе позволить обмануть сестру, что с опасением осматривала каждый мускул на его лице. — Боюсь, что это инициатива твоего супруга, я никаких приказов не давал. — почесав затылок, он кивнул своим мыслям. — Может это как-то касается одного из людей Тахмаспа, пойманного в столице за шпионажем, я просил Малкочоглу допросить его и… — Не стоит, брат. — скромно улыбнувшись, Хюррем сжала пальцы рук. — Думаю, у него найдется объяснение, когда мы увидимся. — Хюррем, дорогая, тот талисман…       Разговоры о личном превращали уверенного в себя Правителя в юношу, не умеющего подбирать правильные слова, что забавляло его младшую сестру, хоть она и пыталась скрыть искорки веселья под полуопущенными ресницами. — У меня нет причин ограничивать Михримах в общении с Ибрагимом, брат. Перестань беспокоиться об этом. — Хюррем, я не хочу давить на вас всех, но порой мне становится страшно, когда я вспоминаю тебя на своем же балконе в день, когда я обручил Хатидже и Ибрагима…       Будто услышав свое имя, средняя из сестер Султана, грубым толчком открыла двери в покои, скидывая со своих плеч руки стражников. — Сулейман, мне нужно немедленно поговорить с тобой!       Нахмурившись, Султан быстро поднялся со своего места и одним кивком отослал охраняющих его мужчин. Стоило дверям захлопнуться, Хатидже подошла ближе к брату, не замечая ошарашенную Хюррем. — Что за поведение? Почему ты так врываешься? — предупредительно строго, без злости, произнес Падишах.       Он начинал не на шутку переживать, заметив, как напряжено и глубоко дышит сестра, на чьем лице пылал красный след от руки, а из глаз девушки текли злые слезы. — Хатидже, кто это сделал? — опомнившись первой, Хюррем подбежала к ней, убирая длинные волосы сестры ей за плечо, но та лишь дернулась от сестры в сторону, смотря на нее удивленным взглядом. — Э-это неважно, — отмахнулись Султанша. — Хюррем права, мы должны знать, кто посмел поднять на тебя руку?       Истерический смешок пробежался по покоям. — А кто может в этом огромном дворце позволить себе это, а, брат? — скривила губы Хатидже. — Кто, кроме нашей матери?       Переглянувшись в тихом шоке с рыжеволосой, Сулейман шумно сглотнул, возвращая взгляд к Хатидже. — Но с чего вдруг? Что вы не поделили с Валиде? — Мою жизнь, брат. — покачав головой, выдохнула девушка. — О чем это ты? — Я приняла решение, — вспотевшие ладони сжимали складки платья, ища поддержки хотя бы в куске ткани. — Я хочу развестись с Ибрагимом.       Зависшая в воздухе тишина казалась разрушительной, как и уверенность в карих радужках Хатидже Султан. Не сумев сомкнуть рта, Сулейман взглядом молил о помощи Хюррем, что едва ли успела изобразить на своем лице удивление. Рыжеволосая прикидывала в своих мыслях, осмелится ли сестра поведать и о том, кто стал причиной ее порыва, пока Падишах медленно возвращал свой взор к сжимающимся кулакам Хатидже, а после и к ее заплаканному лицу. — Причина? — все, что он смог выдавить из себя.       Султанша слегка замешкалась, коротко посмотрев на любимицу отца, но не увидела там то, чего ожидала. Хюррем лишь кивнула ей в попытке поддержать, на злость и обиду не было и намека. — В моем сердце давно живет другой человек, Государь, а Паша же увлечен лишь государственными делами. — Что ты говоришь, Хатидже?! — прибавляя в интонации злости, Повелитель вытаращил глаза, задыхаясь. — Что за позор? — Брат, ты можешь называть это как угодно, но факт остается фактом: я люблю другого!       Хюррем прятала эмоции так глубоко, что сама не могла понять, что сейчас творится в ее душе. Злорадствует ли она тому, что у сестры и Визиря не сложилось то, что было построено на несчастье самой рыжеволосой? Было ли ей жаль Хатидже, что столько времени хотела быть в объятиях совершенно другого человека? Радовалось ли ее сердце тому, что Паргалы теперь свободен? Ответы на эти вопросы искал и Султан, смотря уже на самую младшую из сестер.       В глазах Сулеймана опасливо что-то сверкнуло, а после он вернул внимание виновнице спора. — Ради того, чтобы ты ничего с собой не сделала, я пошел против указа отца, против своего близкого друга и нашей родной крови! — указав на Хюррем пальцем, Султан рыкнул. — Как смеешь теперь просить меня о таком?! — Я виновата и не отрицаю этого! — больше для рыжеволосой, чем для брата, выпалила Хатидже. — Мне теперь всю жизнь расплачиваться за это?! — Повелитель, сестра права, — тихий голос заставил обернуться спорящих родственников. — Прошлое осталось позади, в жизни случается всякое, она не должна страдать.       Хюррем, наверное, впервые видела такую мягкую улыбку на устах сестры в адрес себя, что даже сначала не поняла, как реагировать, но вскоре улыбнулась в ответ, пока Сулейман переводил взгляд с одной на другую, теряясь в сомнениях. — После этого ты придешь с просьбой о разводе, не так ли? — сквозь зубы пропустил слова мужчина. — И не обижайся, Хюррем, мои подозрения обоснованы. — Не приду, — сглотнув привкус нежеланного обещания вместе со скопившейся слюной, кивнула дочь Джанет.       Жаль, что брат не поверил ей ни на миг. — Брат, мы же поддерживаем тебя в любом решении! Хочешь выслать Махидевран? Обвинить Валиде? Жениться на Гюльфем? Всегда я на твоей стороне! — вновь жесткий голос Хатидже разнесся по покоям. — Подумай, а позже я снова приду.       Она не стала дожидаться очередной порции возмущения от Падишаха, поклонилась и поспешила уйти. — Ты знаешь, в кого она влюблена? — через пару минут, вернувшись на свое рабочее место, задал вопрос он Хюррем. — Мм, нет, — уверенно солгала девушка. — Мы не так близки, чтобы я знала.       Сулейман лишь вздохнул.

***

      Мысли о том, что произошло в покоях брата не покидали рыжеволосой головы. Хюррем медленно вышагивала по саду, щурясь от яркого солнца, перебирая все свои чувства и эмоции по этому поводу. Все наваливалось слишком резко на плечи девушки и лишь смех дочери, которую безуспешно пытались поймать Мустафа и Мехмед, смог отвлечь от этого груза. — Селин Хатун, все в порядке? — подойдя к девушке, Султанша оглядела ее с ног до головы. — Да, Госпожа, — быстро кинув взгляд в сторону Атмаджи, что был не только приближенным Ибрагима, но и наставником старшего Шехзаде, бывшая Калфа дворца в Эдирне постаралась сохранить равнодушие, но Хюррем успела поймать ее взгляд. — Вот как значит, — усмехнулась девушка. — Видимо, вот причина, по которой ты не так много вестей присылала мне в Диярбакыр. — Что вы, Хюррем Султан, дело не в этом, - покачала головой девушка.       Помахав рукой Михримах и своим племянникам, Султанша натянуто улыбнулась. — А в чем же тогда, Хатун? Тебя кто-то переманил? — Не буду скрывать, что познакомилась с Атмаджой ради того, чтобы выполнять ваш приказ более действенно, узнавать информацию о Паше, и мне это удавалось первые пару лет.       Рыжеволосая кивнула, подтверждая слова девушки. Хюррем детально знала, что происходит в столице только благодаря Селин, о чем сообщать Рустему и не собиралась. Сама не зная для чего ей это, она не хотела и его расстроить. — Так вот однажды я отправила вам письмо о том, что застала Хатидже Султан с Бали Беем, — немного смутившись, служанка выискивала на лице Госпожи одобрение того, что она сейчас говорила. — Спустя пару месяцев мне пришел ответ, но был он не от вас.       Младшая дочь Селима Хана уже знала, что услышит дальше, но все же надеялась на чудо. — Рустем Бей пригрозил мне, что, если хоть еще одно письмо будет о подробностях жизни Ибрагима Паши, то Атмаджа поплатится за эту мою ошибку жизнью. — Но откуда он мог знать о том, что вас что-то связывает? — нахмурившись, Хюррем чувствовала, как все нутро наполняет злость к мужу. — Видимо, у вашего супруга тут тоже остались верные люди. — слегка пожала плечами Селин. — Простите, Госпожа, я не могла даже сообщить вам об этом. — Ничего, Хатун, — вздохнув, Султанша слабо приподняла уголки губ. — После прогулки отведи Михримах к моей матери, и смотри, чтобы она не слишком утомлялась.       Хотелось рвать и метать, но Хюррем лишь вздёрнула плечи и молча отправилась во дворец.

***

      Шах спешила найти брата, брезгливо сжимая в руке письмо от бывшего мужа. Лютфи Паша набрался смелости и требовал разрешения прибыть ему в столицу, чтобы увидеть дочь, что ожидаемо не устраивало саму Султаншу.       Развестись с ним было проще простого, стоило лишь Паше в пьяном бреду приревновать супругу к Малкочоглу и ударить Шах-и-Хубан. Лишь при условии, что Лютфи больше в жизни не предстанет перед ней, она выпросили у брата помилование для ненавистного мужа, о чем уже начинала жалеть.       Женщина только завернула в сторону покоев Султана, как тут же врезалась в чью-то спину.       Рустем выглядел помятым, как и рядом стоящий Бали Бей. Они что-то тихо обсуждали, когда Госпожа налетела на бывшего конюха со спины. — Госпожа. — в один голос произнесли мужчины, кланяясь. — Вы что только прибыли во дворец? — вздернулись брови Шах в удивлении. — И что с твоим лицом, Малкочоглу? — Не злитесь, Госпожа, — улыбнулся он подруге. — Просто мужская солидарность не позволила мне оставить Рустема в таком состоянии одного. — И ты, конечно же, решил тоже напиться. — закатив глаза, брюнетка перевела взгляд на мужа сестры. — Ты, наконец, пришел в себя? — Простите, Шах Султан, что вчера вечером доставил вам неудобства.       Уловив нотки иронии в голосе мужчины, старшая дочь Селим Хана начала раздражаться. — Такая мелочь не может доставить мне неудобств, Бей. — сказала как отрезала Султанша. — Подумай о своем браке, Рустем, мне пришлось сказать всем, что ты на задании Султана с Бали Беем, лишь бы вы не поругались.       Глядевший в сторону Малкочглу резко дернул головой в сторону своих собеседников. — Кажется, у нас проблемы.       Хюррем стояла за поворотом, сложив руки на груди, а сжатые губы четко указывали на то, что она слышала их диалог. Злости не хватало уже на то, что она узнала от Селин Хатун, так и теперь ей пришлось стать свидетелем того, как двое близких людей лгали ей. — Здравствуй, сестра. — скинув оцепенение со своего лица, Шах заговорила первая. — Думала, вы и не заметите меня, — хмыкнула Хюррем, смотря лишь на Рустема. — Что ж, позвольте узнать, где пропадал мой супруг, что прежде никогда не позволял себе ночевать вне дома? — Госпожа, вам ли об этом говорить? — к удивлению Шах и Малкочоглу, Рустем открыто огрызнулся. — Вы же можете покидать наше поместье ночью, почему я не могу? — Топкапы мой дом, Рустем, я могу отправиться сюда в любое время дня и ночи, но ты ведь явно был не здесь.       Воздух вокруг собравшихся становился все напряжение, и даже Шах не смела вмешиваться, видя ярость, что зарождалась на лице сестры. — Я ночевал у Бали Бея, мы выпили и по-дружески побеседовали, ничего критичного здесь не вижу, Госпожа. — Тогда почему же тебя прикрывает Шах-и-Хубан? Может, ты за это теперь должен вернуть ей ту брошь?!       Слишком резкий голос Хюррем не так сильно надавил на уши, как сам смысл слов полоснул по сердцу Шах и Рустема. Оба знали о чем говорит рыжеволосая. — Сестра, я лишь хотела, чтобы между вами не было ссор, поэтому отправила Рустема к Малкочоглу приходить в себя! — обиженно кинула Шах. — Отправила? Так вы были вместе? — горько усмехнувшись, Хюррем осмотрела пальцы своих побелевших от напряжения рук. — Все не так, Госпожа, — вдруг нашелся Бали Бей. — Мы с Шах Султан прогуливались, нашли Рустема не в совсем трезвом состоянии и тогда ваша сестра решила, что вы расстроитесь, поэтому мы с ним отправились ко мне.       Еще раз попытаясь найти ложь в лицах напротив, Хюррем встретилась лишь с уверенностью смотрящих на нее. — Я хочу верить, что ты не обманешь, Малкочоглу. — по-доброму улыбнулась она ему, получая в ответ кивок. — И, да, ты должен знать кое о чем.       Брюнет удивленно приподнял бровь. — Хатидже сегодня заявила Султану о желании развестись с Ибрагимом Пашой и о том, что в ее сердце другой мужчина.       Громкой вздох мужчины вызывал смешок у Султанши. — Сейчас наша сестра отправилась в мраморный павильон, думаю, вам есть что обсудить.       Малкочоглу и след простыл, когда Хюррем, осмотрев холодным взглядом мужа и сестру, зашагала в сторону женской части дворца.

***

      Джанет неслась на всех порах в покои Султана, совсем не заметив, как за одной из колон спорили Рустем и Шах Султан. Дыхание захватывало от того, как ей не терпелось поговорить с Падишахом.       Стражники пропустили женщину без каких либо проблем, лишь смиренно опустив головы.       Она застала Сулеймана с Гюльфем на балконе, возлюбленные громко спорили о чем-то, что было им не свойственно. В другой любой день Джанет бы постеснялась прервать их, но не сегодня. — Повелитель, — привлекая к себе внимание, женщина почувствовала неловкость, когда, едва не подпрыгнув, Султан обернулся к ней. — Простите, что я прерываю вас таким наглым образом. — Ничего, Джанет Султан, я уверен, у вас был повод.       Как бы поддерживая возлюбленного, Гюльфем коротко кивнула и улыбнулась матери Хюррем. — Я не знаю, как все тебе объяснить, но сегодня в полночь тебе необходимо отправить самых верных людей к дальнему входу в замок, Сулейман.       Сомнение проскочило в лазоревых глазах мужчины, нахмурившись, он подошел ближе к наложнице отца. — Госпожа, но в чем смысл? — Я не могу сказать всего, сынок, — с искренней нежностью, Джанет сжала его плечо. — Но, поверь мне, это касается твоего отца.       Не выдержав, Гюльфем тоже подскочила с дивана. — Что-то с Селим Ханом? — волнуясь будто родная дочь, девушка приложила ладонь к сердцу, чувствуя как дыхание учащается. — Нет, дорогая, с ним все впорядке, но есть подозрение, что его кто-то травил все долгие годы, начиная еще с той поездки в Паргу. — не без печали в голосе Джанет вспомнила город, где провела столько лет в тоске по родным людям. — Что вы говорите… — ужаснулся Падишах.       Ему не хотелось верить, что он не смог заметить этого, уже заранее начинал винить себя. — Как только ваш отец стал получать пищу, что готовлю я и только из моих рук, он пошел на поправку, — глаза женщины предательски щепало. — С-сегодня он… — Что, Госпожа? — Гюльфем держала Сулеймана под руку, то ли сама стараясь не упасть, то ли не давая упасть любимому. — Он позвал меня, — тепло в груди Джанет разливалось на подобии плавленного золота, обжигая сердце, что столько лет принадлежало лишь одному мужчине. — Позвал по имени.       Следующая минута осознания и принятия длилась для них вечность, даря вторую жизнь увядшей в их душах надежде. Гюльфем беззвучно плакала вместо с Джанет, но Сулейман прервал их, резким шагом приблизился к матери Хюррем и притянул в свои объятия. — Как же я рад, что вы с нами… — его голос дрожал, пока горячие слезы стекали на плечи Джанет. — Если бы не вы… — Сулейман, сынок, — мягко отстранившись, она взяла его щетинистое лицо в свои ладони. — Прислушайся ко мне, прошу, как сделал это в детстве и стал лучшим защитником для моей Хюррем, так и сейчас, найди предателей.       Он был падишахом, правящим целой империей, но сейчас Султан мечтал стать лишь ребенком, у которого в семье все были здоровы, а будущее казалось таким безоблачным. Сулеймана не волновало, что отец может прийти в себя и вернуть себе трон, это казалось таким неважным сейчас.       Он мог вернуть отца себе и своим сестрам.       И значит такова судьба.

***

      Хюррем вышагивала по заросшей тропе, хмуро оглядывая природу вокруг. Солнце, утром щедрое на тепло, сейчас будто нарочно пряталось за плотными облаками, окрашивая и без того мрачный пейзаж в серые тона. Деревья, словно стражники, выстроились вдоль дорожки, скрывая девушку своей листвой от нежелаемых наблюдателей. Она чувствовала, как ветер пробирает до костей, но не обращала на это внимания, погруженная в свои мысли.       Все, что строилось годами, рушилось, рассыпалось в ее руках, проходило сквозь пальцы и ускользало. Она не ревновала Рустема к сестре, это она понимала, но и жить в этом обмане дальше становилось невыносимой ношей. Ее злило, что в тот период, когда у них столько проблем в браке, у супруга появляются какие-то тайны, да еще и с кем?       Девушка знала, что сестра в жизни не предаст ее, любит ее всем сердцем, но что-то изменилось в Шах и в ее взгляде на Хюррем. Хатидже проявляла больше сестринских чувств, чем брюнетка, и это пугало. Султанше было невдомек, что Шах-и-Хубан теперь относилась к ней как к взрослому человеку, а не спускала все с рук, как это было в юношестве.       Выйдя к пруду, на котором она не появлялась долгих пять лет, Хюррем не сразу заметила, что она здесь не одна. Только прищурившись, Султанша поняла, перед ней спиной сидит Ибрагим, медленно кидающий мелкие камни в водоем. Хотелось уйти, но ноги словно пустили корни в почву. Оставалось лишь сглотнуть ком в горле, нерешительно рассматривая напрягшуюся спину Великого Визиря. — Присоединяйтесь, Госпожа, раз уж пришли. — хмыкнув, произнёс Паша, не оглядываясь.       В солнечном сплетении что-то тревожно сжалось, посылаясь к замершим ногам холодные мурашки. — Откуда ты… — Знаю, что это вы? — послышался смешок. — Кто еще может стоять за моей спиной и осматривать так, будто я дикое животное?       И он повернулся, позволяя Хюррем разглядеть в карих омутах искру веселья. Скинув с себя наваждение, девушка медленно подошла ближе к камням и, прибрав полы платья, хотела сесть на них. — Минуту.       Кафтан, что лежал в скрученном виде возле Паши, тут же переместился на то место, куда собиралась сесть Госпожа. — Не стоит, я не замерзну. — Не упрямьтесь, Хюррем Султан.       Сил спорить не было, а потому она все же разместилась на кафтане Визиря. Ибрагим взял ее ладонь в свою, разжимая пальцы. Ей хотелось выдернуть руку, но, когда он насыпал ей горсть камешек, Паргалы тут же отпустил ее. — Зачем это? — Не знаю, каким образом, но это успокаивает, Госпожа. — пожал плечами Паша.       Не без сомнения, рыжеволосая взяла мелкий камень из своей ладони, с неуверенностью покрутила его между пальцев и после кинула в воду.       Хюррем невольно залюбовалась тем, как маленький камень смог оставить после себя разрастающиеся круги на водной глади. Так и в ее жизни все усугублялось только потому, что когда-то каждый в семье бросил по маленькой трудности в реку ее жизни, да и она сама делала это неоднократно.       Было странно наблюдать за Ибрагимом в полной тишине, что нарушалась лишь иногда звуками леса. Столько черт Михримах она сейчас замечала в профиле Паши, от чего сердце невольно сжималось. В мыслях бились просьбы о его прощении за то, чего он был лишен. — Вы во мне дыру прожжете. — смутил Паргалы девушку, от чего она сразу перевела взгляд в пруд. — Я просто пыталась понять, почему ты здесь, Ибрагим. — врала она. — Что-то произошло? — Я так часто приходил сюда все эти годы, — его голос уже не казался таким веселым. — Потом как-то не находилось времени, но сегодня во дворце все какие-то злые, поэтому захотелось уединения.       Хюррем кинула несколько камней в воду, стараясь игнорировать то, как Паша осматривал ее локоны, показывавшиеся из-под платка, как гуляет взглядом по ее ресницам и контуру сжатых губ. — Тебе что-то брат сказал?       Мужчина хмыкнул. — Да, Повелитель сказал мне, что ждёт объяснений по поводу внезапного желания Хатидже Султан развестись, после чего, торопившийся куда-то Малкочоглу пронесся мимо меня, задев плечом, за что я бы другого наказал как следует, но Бали Бей же друг мой. — качая головой, Ибрагим понимал, что происходило и с его женой, и с его другом. — Потом еще и Шах Султан замучила меня своими нравоучениями по поводу того, что от меня пахло алкоголем. — Ты что, заявился пьяный во дворец? — рыжие брови Госпожи в удивлении взметнулись вверх. — Нет, просто со вчерашнего ужина с вашей сестрой не отошел.       Ревность царапнула по сердцу, но Хюррем старалась не замечать этого, хоть и накатившая тревога покрыла спину холодным потом. — Что же вы такого натворили, Великий Визирь, что после ужина с супругой, она вдруг захотела от вас избавиться?       Ибрагим хохотнул, отряхивая ладони от пыли. — Вам же известно, что она давно хочет избавиться от меня, просто решилась после того, как попробовала вина, что привез Матракчи из очередного путешествия. — Брат узнает, сестре будет худо, — зная отношение Сулеймана к алкоголю, Хюррем поразилась смелости Хатидже. — Госпожа так влюблена в Малкочоглу, что страдания застилают ее взор и рассудок. — он хотел опустить свою руку на камень, но случайно их мизинцы встретились в неловком соприкосновении, от чего Хюррем дернула рукой. — Хюррем Султан, я не ядовитый гриб, чтоб бояться даже касаться меня.       На его слова девушка лишь закатила глаза, тяжело вздохнув. — Ты же знаешь, если кто увидит, поймут неправильно. — отмахнулась Хюррем. — Скажи мне, как так вышло, что Хатидже, что так горела любовью к тебе, вдруг отдала свое сердце Бали Бею? — Оно всегда принадлежало ему, но когда человек на расстоянии и ты не видишь его, любые чувства притупляются, становятся лишь частью твоего организма. — смотря куда-то вдаль, Ибрагим вдруг стал хмуриться. — Все желания Госпожи вкладывались ей в голову Валиде Султан, которая так часто говорила своей дочери о том, что даже Селим Хан любит вас больше, во дворце уважают сильнее и так далее, поэтому Хатидже и хотела все то, что было у вас. — И что же изменилось? — Малкочоглу вернулся, но не это сыграло большую роль, — Хюррем видела стеклянный взгляд Паши, на глубине которого он перебирал воспоминания, выискивая нужные. — Хатидже засомневалась в матери, когда Махидевран попыталась отравить Гюльфем. Всем же известно, как Хафса Султан пыталась отравить вас, а тут такой же способ.       Аргументов казалось мало девушке, потому она все еще выжидающе смотрела на Великого Визиря. — Как-то Малкочоглу позвал Госпожу на разговор, тогда между ними ничего еще не было, а Валиде Султан доложили об этом. — уголки губ Паши резко дрогнули, желая опуститься вниз. — Я так и не смог рассказать Повелителю о том, что через пару дней мы еле спасли Бали Бея, что был отравлен в своем доме.       Хюррем задохнулась от возмущения, резко выбросив оставшиеся камни в воду. — Но почему? Неужели это не стало бы доказательством того, какая мерзкая отравительница эта женщина? — Хатидже просила меня молчать и я сделал это для нее, несмотря ни на что, — с некой нежностью произнёс он имя супруги, вновь пробуждая ревность в груди Хюррем. — Она все-таки их мать, Госпожа. Не хочется, чтобы Повелителю пришлось принимать меры, что в итоге разобьют его сердце.       Как бы не относилась Хюррем к Хафсе, она понимала о чем говорит Паргалы. Сулейман бы не казнил свою мать, это и так было ясно, но отослал бы точно, а после чего мучился бы, как и Хатидже. Родителей ведь не выбирают. — Ибрагим, я могу задать вопрос? — с интересом в глазах он кивнул. — Но только этот разговор останется здесь и никогда больше не будет поднят. — Как скажете, Хюррем Султан.       Потребовалось несколько мгновений, чтобы Султанша собралась с духом, пока перед ее глазами снова блуждали строчки из письма, что когда-то Хафса писала Рустему.       Ее глаза, цвета ясного летнего неба, встретились с его карими, теплыми, как земля после дождя. В этом столкновении взглядов было что-то неуловимое — то ли печаль, то ли предчувствие, то ли просто молчаливое признание того, что они теперь открыто смотрят друг на друга. — Ты говоришь о Хатидже с такой нежностью даже после того, как она, — Хюррем не могла быстро подобрать слов. — обманула нас всех?       Ибрагим замер. — О чем это вы? — О том, что тогда случилось в Манисе, если быть точной, о том, чего не случилось…       Паргалы был совершенно не готов к тому, что самая младшая сестра Султана знает, как на самом деле их разлучили.       И это знание, отразившееся в ее глазах, было не просто информацией, а чем-то гораздо большим. В нем читалась обида, горечь, и, что самое пугающее, понимание. Понимание того, что он пытался скрыть, замять, похоронить под слоем лжи и полуправды. Он всегда считал, что защищает ее, оберегает от той грязи, которая окружала их разрыв. Но теперь, глядя на нее, он понимал, что его «защита» была лишь трусливой попыткой сохранить собственное лицо, а так же желание не опозорить Хатидже Султан.       И теперь, когда правда выплыла наружу, он не знал, что делать. Он был готов к гневу, к слезам, к упрекам. Но это спокойное, всепонимающее знание в ее глазах обезоруживало его больше всего. — Позвольте уточнить, с чего вы взяли, что тогда ничего не произошло? — пытался спасти положение мужчина. — В семнадцать лет можно поверить чему угодно, Ибрагим, но вот сейчас я уже в том возрасте, чтобы полагаться на факты, доказательства и собственные ощущения. — Вы хотите сказать, что у вас имеются доказательства? — его губы приоткрылись в немом шоке.       Она кивнула, не желая углубляться. — И вы мне не расскажите о них, конечно. — грустно улыбнулся Паша куда-то себе под ноги. — Ладно.       Отведя взгляд от Хюррем, Паргалы не сразу, но заговорил. — Ты не поверила мне тогда, Хюррем. — внезапно вся учтивость пропала из его голоса, будто рядом с ним сидела не дочь Султана, а просто женщина, что когда-то причинила ему боль. — Да, ситуация сложилась так, что всё было против меня, у меня не было никаких доводов, почему ты должна поверить мне, но я отчаянно надеялся на твою любовь, о которой ты говорила.       Тревога, что до этого подрагивала лишь в солнечном сплетении девушки, разрослась и коснулась горла, подгоняя тошноту. Ладошки Хюррем вмиг стали влажными, она понимала, что Паргалы прав, пока шрам от кинжала зудел, напоминая о себе. — Но твоей любви не хватило на то, чтобы поверить мне, дать шанс все изменить. — Ибрагим бледнел на глазах, пока погружался в неприятные воспоминания. — Тогда я даже нагнал тебя в пути, пытался исправить все до последнего, но ты лишь отмахнулась, уехала строить свою счастливую жизнь с Рустемом. — Хватит! — не выдержав, дрогнувшим голосом рыкнула Султанша. — Разве я об этом спросила? — Я лишь хочу, чтобы ты яснее представила себя на моем месте. — даже не посмотрев на нее, хотя Хюррем и дернулась ближе к его лицу, когда говорила, выпалил Паша. — Хатидже Султан не стала мне супругой, да, она совершила ошибку и разрушила то, о чем я мечтал больше всего в жизни, но она ни на день не оставляла меня одного! Первый год нашей жизни мы были чужими, жили под одной крышей, но даже не касались друг друга. Потом я узнал про Малкочоглу и про то, что…       Он замолк, прикусив губу. В его голове раздавался голос Шах Султан, что заклинала его, никогда не рассказывать Хюррем о том, как он, якобы случайно, упал с крыши дворца. — Я узнал, что ты родила Михримах. Тогда то все и изменилось. Госпожа отпаивала меня водой и вытирала пот с моего лба, когда я сквозь сон кричал и просыпался в слезах. — Паша не остановился даже тогда, когда заметил, как покраснели уголки голубых глаз Госпожи. — Наивный я, думал, что ты сбежала назло мне, сделав из вашего брака с Рустемом лишь причину, чтобы уехать отсюда, но рождение маленькой Султанши стало доказательством того, что все было настоящим между вами уже тогда, когда ты еще даже не знала о Манисе.       Хюррем всхлипнула, но не смела перебивать, хоть пальцы уже начинали кровоточить, так сильно она сжимала землю в попытке успокоиться, не проговориться. — Я не мог есть, тогда Хатидже продолжала заботиться, заставляла, разговаривала и каждый раз просила прощения за то, что она сделала. Тогда я не обращал на это внимание, мои мысли были далеко от нее, где-то в Диярбакыре, но, немного придя в себя, я с решился узнать, за что она просит прощения.       Мужчина поднялся с камней, выложенных вокруг пруда, смотря на плачущую Хюррем сверху вниз. Внутри все горело от желания стереть эти горькие капли с ее покрасневших от прохлады щек, но, прикусив изнутри щеку, Ибрагим держался как мог. — Хатидже наделала много глупостей, Госпожа, но она, как и Шах Султан, была со мной, когда я умирал и воскресал, чтобы снова погибнуть, день изо дня. Валиде не одобряла развода, но Султанша и не давила, знала, что не готова пока оставить меня, а сейчас, видя, что я пережил и справился, она готова простить саму себя за то, что наделала и начать жить для себя.       Хюррем не знала, что сказать, да и слова были явно лишними. Ибрагим был прав, виня ее за то, что она не поверила, взяла и бросила все, уехала, не подумав и том, что будет со всей семьей здесь. Он же не знал, что она пыталась спасти не только себя, но и их дочь. Девушка, пошатнулась, когда стала подниматься, но крепкая мужская рука уверенно схватила ее за предплечье, притягивая к себе.       Они снова встретились взглядами. В ее глазах было столько сожаления, что казалось, будто они стали двумя темными омутами, в которых отражались все несказанные слова, все не сделанные шаги, все упущенные возможности. Это было не просто мимолетное чувство, а глубоко укоренившаяся боль, которая пронизывала каждую клеточку ее существа. Каждый взгляд, брошенный в сторону прошлого, лишь усиливал это ощущение, превращая его в невыносимое бремя.       Хюррем пыталась отвести глаза, но они сами собой возвращались к тем моментам, которые она хотела бы изменить, к тем решениям, которые она хотела бы пересмотреть. И в этой бездне сожаления она чувствовала себя бесконечно одинокой, запертой в лабиринте собственных ошибок, из которого, казалось, не было выхода.       Ибрагим же, хоть желваки на его лице подрагивали, смотрел на нее уверенно, чувствуя себя освобожденным от всего того, что мучило его годами. Пусть сердце готово было проломить ему ребра, пока она была так близко, что вновь запах цветов окутывал его сознание, он с этим справится. — Я рада, что рядом с тобой были люди, что смогли поддержать тебя, — сдерживая рыдания, полушепотом произнесла Султанша. — Но тебе известно, что я пыталась поверить, хотела сбежать с тобой тогда… — Верно, но после оказалось, что между тобой и Рустемом уже давно были чувства, ты же не забыла, как сама призналась мне в этом на крыше дворца?       Хюррем очень хотелось рассказать о том, что тогда у нее не было выбора, она так желала узнать о том, что произошло с ее матерью, а Хатидже воспользовалась этим, но она не могла так поступить с ними.       Сестра сделала все для того, чтобы Ибрагим смог жить дальше, а рыжеволосая не ощущала, что имеет право на то, чтобы забрать у них эту дружбу, выстроенную на руинах ее сердца. — Мне жаль. — выдавила девушка из себя. — Только вот что смущает меня. — Паша вдруг улыбнулся, пусть и вымученно. — Почему же, раз ваши чувства начались так давно, твой муж все еще не слышал слов о любви, Хюррем?       Не составило труда, чтобы понять, Великий Визирь тогда слышал их ссору, но как теперь объясниться Султанша не знала. Хотелось просто провалиться сквозь землю, но рука Паргалы все еще крепко сжимала ее предплечье, пока его тяжелое дыхание опаляло ее лицо. — Ну же, Госпожа, объясни, почему ты так легко призналась в любви мне тогда, а бедный конюх до сих пор ждёт этого? — Тебя это не касается, Паша, — дернув рукой, она пыталась четно освободиться. — Это наше дело.       Когда она перестала вырываться, Ибрагим внезапно сам отпустил ее, слегка оттолкнув. Хюррем задрожала всем телом, когда мужское лицо стало приближаться к ее, но сил сделать хотя бы шаг назад не было. Сердце разрывало от противоречивых чувств. — Ты не любила меня, но, чтобы я поверил, твердила об этом, а Рустему и слов не надо, он и так верит во все, что ты говоришь, вот и вся правда.       Слова били больнее, чем если бы на нее сейчас посыпался град из камней, Хюррем так отчаянно нуждалась в том, чтобы переубедить мужчину, что уже развернулся и начал уходить.       Она бросилась за ним, хватая за локоть, но сил, очевидно, чтобы развернуть Пашу к себе, у нее не хватало. — Госпожа, не нужно этого. — несвойственно грубо звучал голос грека. — Какого черта, Ибрагим? — перешла Султанша на крик. — Еще вчера ты не винил меня ни в чем, а сейчас даже не можешь смотреть на меня!       Он все же обернулся, чтобы найти ее опустошенный взгляд. — Я не думал, что ты знаешь правду! Для меня ты была оскорбленной, искренне обиженной девушкой, для которой я мерзкий ублюдок, предавший тебя! — Мне стало известно это лишь пару дней назад, Ибрагим, но даже при этом, я никогда не считала тебя таким плохим! — развела руки Хюррем, пытаясь вразумить его. — Если бы я знала все это еще тогда, все было бы по-другому! — Не было бы, потому что твоя любовь была настолько выдуманной, что ты даже не дала нам шанса! Я надеялся на что-то, думаешь, я из своей доброты нашел Джанет Султан и отправил к тебе? Я все еще надеялся, что, даже родив от Рустема ребенка, захочешь вернуться сюда и быть со мной!       Их разговор казался самым абсурдным, что когда либо случался в жизни рыжеволосой, от чего она сквозь слезы уже начинала смеяться. — Все так просто в твоей голове, Паша! — Когда любишь, все просто! Я бы даже сейчас, не раздумывая, прыгнул в бездну, попроси ты меня об этом! — Хюррем замерла, неверяще глядя на Ибрагима, пока из его уст вылетало признание. — Мне ничего не помогло забыть о тебе хотя бы на один чертов день! Я научился жить с этим, но вдруг ты вернулась! Нарушила весь покой в моей душе, навела бардак, устроила хаос, вынудила каждый день наблюдать за твоей семейной жизнью! — Да ты же сам постоянно крутишься возле меня, Паша, даже с дочерью моей подружился! — А вот тут притормозите, Госпожа! — сократив расстояние между ними, Паргалы встал слишком близко и поднял указательный палец вверх. — Мое отношение к Михримах Султан никак не связано с вами или Рустемом, я никогда не стал бы использовать ее ради того, чтобы приблизиться к вам. Мне это не нужно.       Их лица были так близко, что она чувствовала его дыхание, а напряжение между ними было почти невыносимым. Ибрагим тяжело дышал, пытаясь остудить свою ярость. В этот момент Хюррем не смогла сопротивляться искушению, совершив ошибку, о которой, возможно, пожалеет.       Ее холодная ладонь опустилась на его напряженную скулу, а большой палец прошелся нежным движением по щеке, пока по ее собственным текли слезы.       Это было не просто прикосновение, а скорее импульсивное движение, вызванное бурей эмоций, бушевавших внутри нее.       Злость и мнение, что Ибрагим Паша еще пару минут назад так горячо высказывал Госпоже, пытались отрезвить мужчину, что вдруг так явно ощутил покалывания в пальцах, которые тянулись к талии Хюррем. Сопротивляться сил не хватало, как бы он не хотел сейчас стереть из всех своих воспоминаний эту девушку, ничего не выходило.       Она перед ним, плачет, пытается убедить в том, о чем грешно даже вспоминать и думать. — Ты просил меня поцеловать тебя, если я хочу, чтобы ты остановился тогда. — Султанша сглотнула ком неуверенности. — Остановись сейчас, Паша.       Ее губы, словно трепетные крылья бабочки, коснулись его. В этом прикосновении было все: и отчаянное желание доказать, что те давние слова о любви не были пустым звуком, и горькая необходимость прощания, которое уже громко дышало им в спину. Хюррем хотела, чтобы Ибрагим понял — она не лгала тогда, и не лжет сейчас. И в этом мимолетном касании, словно в зеркале, отразилась вся долгая дорога, пройденная ими поодиночке, все невысказанные слова, все упущенные возможности.       Это был не просто поцелуй, а целая исповедь, написанная на языке губ, язык, который они когда-то знали так хорошо, но который теперь звучал иначе — с оттенком неизбежности и тихой грусти. Она чувствовала, как в нем отзывается эхо прошлого, как дрожит его тело под ее прикосновением, и в этот момент ей хотелось, чтобы время остановилось, чтобы этот миг растянулся в вечность, но реальность была неумолима, и она знала, что за этим прикосновением последует тишина, такая же глубокая, как и ее чувства.       Взгляд, который Султанша встретила, стоило ей отстраниться от Паши, был полон такого же смятения и, возможно, желания, что и ее собственный. Секунда растянулась в вечность, наполненная невысказанными словами и неконтролируемыми чувствами. Она знала, что переступила черту, что этот шаг может изменить всё, но в тот момент разум отступил перед силой момента.       Ощущение его кожи, тепло, исходящее от него, — всё это было слишком реальным, слишком притягательным, чтобы сопротивляться, но теперь в воздухе повисла тишина, более громкая, чем любой крик, наполненная осознанием того, что произошло, и предчувствием того, что последует.