Маленький воин

      В Топкапы, казалось, царила тишина, достойная ночи. Мрачная пелена опустилась на дворцовые покои, укрывая их в глубокой тени. Можно было подумать, что все обитатели, от султана до последнего слуги, давно погрузились в объятия Морфея, отдыхая в своих роскошных или скромных постелях. Лишь тихий шепот ветра, проникающий сквозь узкие окна, нарушал эту кажущуюся идиллию.       Сулейман вздрагивал от каждого случайного шороха, стоило даже его собственному перу громко царапнуть пергамент, мужчина тут же покрывался мелкой дрожью.       Он не любил ждать, но делал это вновь.       Пытаясь отвлечься, он обдумывал слова Гюльфем, которые и стали поводом для спора в момент, когда их застала Джанет Султан. К удивлению, любимая настаивала на том, что он должен прислушаться к Хатидже и дать ей возможность исправить свои ошибки, но стоило ему спросить, о каких ошибках идет речь, Гюльфем, поджав губы, перестала говорить об этом, не поддаваясь ни на что.       Султан пытался искренне не лезть в дела сестер, но все выходило из-под его контроля. Ему не составило бы труда развести Хатидже и Ибрагима, но приходилось думать о том, что причина, названная девушкой, не была уважительной, а скорее наоборот, порочила династию. Даже если Ибрагим возложит всю вину на свои плечи, тогда народ может заволноваться, почему провинившегося Пашу еще не убрали с такой высокой должности.       С другой стороны речь шла о счастье его родной крови, о его нежной, впечатлительной сестре, что с детства была слабой и от того Сулейман не мог перестать так сильно опекать ее даже в таком возрасте.       Доведя до идеала последний чернильный завиток на пергаменте, он тяжело вздохнул. Согласие на расторжение брака Хатидже и Ибрагима печалило взор, но раз оба согласны…       Впереди была поездка в охотничий домик, что переносилась из-за плохого самочувствия Михримах, а потому Падишах все же убрал пергамент в ящик стола, хотя и не надеялся на то, что их решение изменится, учитывая новые обстоятельства.       В коридоре послышались грубые мужские голоса, заглушаемые топотом тяжелых сапог. Стало так холодно, а собственное тело таким тяжелым, но Сулейман вновь взял себя в руки и поднялся изо стола.       Стоило дверям распахнуться, обескураженные лица Бали Бея и Рустема показались первыми, тогда как Ибрагим, зашедший следом, не выглядел удивленным, казалось, мужчина где-то далеко отсюда, в своих мыслях.       Стражники заполонили покои, держа виновных под руки.       Непонимание заливало голубые глаза Султана, когда они блуждали по безразличному лицу Пири Мехмеда Паши, но, увиденная рядом девушка, совсем выбила воздух из легких. — Повелитель, — подал голос Бали Бей, не желая растягивать этот момент. — Мы подслушали и схватили бывшего Великого Визиря Пири Мехмеда Пашу и Гюльшах Хатун, они планировали убийство Султана Селима. — При допросе, — язвительно усмехнувшись и проведя взглядом по синяку на скуле рабыни, Рустем взял слово. — Выяснилось, что пару дней назад Гюльшах вернули во дворец после очередного наказания, об этом было заранее известно Махидевран Султан и она воспользовалась своими старыми связями, чтобы отомстить.       Ибрагим молча смотрел в пол, в который раз проведя грубой ладонью по своим губам. — Паргалы, а ты что скажешь? — загробным голосом поинтересовался Падишах.       Великий Визирь тут же собрался, боясь, что все вокруг уже смогли прочитать его мысли и воспоминания. — Мехмед Паша долгие годы подкупал слуг, чтобы они травили нашего Государя, целью было, чтобы на трон взошли вы и можно было избежать некоторых, жестоких по мнению бывшего Великого Визиря, решений Селим Хана. — Но отец отказался от трона, решив уехать за Джанет Султан, — сомневался Сулейман, все еще ожидая хоть какой-то эмоции на лице старого друга своей семьи.       И он дождался.       Хмыкнув, Мехмед Паша все же подал голос. — Ваш отец вернулся бы и отобрал у вас трон так же, как сделал это ранее с собственными братьями и Султаном Баязедом, Империя потонула бы в море крови. — Дайте мне пройти! — раздались крики Хафсы Султан, что пробиралась сквозь толпу стражников. — Мехмед Паша, что это все значит?! — Валиде, что вы делаете здесь? — грубо хлестанул словами свою мать Сулейман. — Кто дал вам право врываться? — Мне не нужно разрешение, когда речь идет о предательстве! — натурально разыгрывая ярость, Хафса вновь вернула взгляд к соучастнику ее же преступлений. — Как ты мог? Селим так доверял тебе, возвысил, дал все, что только мог!       Реакции не последовало. — Ты самое большое разочарование в жизни, Пири Мехмед Паша! — покачав головой, Хафса подошла к сыну. — Мы должны немедленно отправить этого негодяя в ссылку, отобрав все!       Ибрагим, Малкочоглу и Рустем, впервые почувствовав немое согласие между собой, переглянулись. — О чем вы, Валиде? — искренне удивился Султан. — За покушение на жизнь моего отца полагается казнь, но о какой ссылке не может идти речь. — Сынок, мы обсудим это после, не при слугах! — нервозность женщины была едва заметной.       Закатив глаза, Падишах махнул рукой. — Увидите этих предателей в темницу, время позднее для принятия решений.       Ибрагим кивнул стражникам в сторону двери и уже меньше чем через минуту их след простыл вместе с преступниками.       Паша и Беи не спешили расходиться, разместившись на тахте, пока Хафса недовольным взглядом осматривала мужчин. Сулейман же вернулся за свой стол. — Валиде, что-то еще?       И она бы ушла, если бы не Малкочоглу, что осмелился подарить матери Султана хитрую, победную, но все же мимолетную, ухмылку. Это заметил и ее зять, что прыснул в собственную руку, когда лицо Хафсы перекосило от отвращения. — Да, сын мой, — скрестив руки на груди, брюнетка сделала самое невинное лицо на свете, прежде чем посмотрел на Падишаха. — Я была крайне опечалена, услышав, что Хатидже хочет развестись.       Челюсти Ибрагима и Малкочоглу одновременно сжались, они готовились защищать Хатидже во что бы то ни стало, оба зная, как на самом деле относится к девушке мать. Рустем же нахмурился, услышав нежеланную для него новость. — Я надеюсь, — Сулейман едва сдерживался, чтобы не прогнать собственную Валиде. — Вы не собираетесь пытаться мне навязать то, что это лишь очередной каприз моей сестры и все в этом духе? — О, нет, дорогой, — к всеобщему удивлению, Хафса качнула головой. — Я лишь хотела, чтобы ты знал, кто стал причиной этого желания твоей сестры.       Услышав возле себя, как фыркнул Малкочоглу, а после умиротворено улыбнулся, Ибрагим прикрыл глаза ладонью. Его поражало то, как такая умная женщина пришла к выводу, что Бали Бея можно испугать такой мелочью. — А с чего вы все решили, что я не в курсе? — ухмылялся уже Султан, видя, как меняются выражения лиц его друзей и матери. — В этом дворце у каждой стены есть глаза и уши, Валиде. — Тогда почему этот человек все еще здесь?! — агрессия вновь вернулась на свое место, распылив свои искры по карим радужкам глаз Султанши. — Потому что есть вещи важнее того, как вы заставляли мою сестру выходить замуж за нелюбимых, отказываясь от того, кто на самом деле был ей дорог!       Тишина. Такая холодная и густая, она заполняла собой уютные покои, делая их промозглыми, сырыми от тех слез, что когда-то проливала не одна Султанша, пострадавшая от своего долга перед семьей. — Что ты говоришь, Сулейман? — все еще держалась Валиде. — Хатидже сама просила о своем браке с Ибрагимом! — Хатидже еще расскажет мне о том, как все было, так что, убедительно прошу вас, мама, оставьте этот вопрос мне!       Хафса была разочарована. Не добившись никакой реакции от Султана, она переступала с ноги на ногу, пока ее позвоночник терзал победный взгляд Ибрагима и Малкочоглу. — Ты пожалеешь, сын, о своем таком поведении, но будет поздно!       Дверь за ушедшей женщиной с треском захлопнулась, не выпуская из покоев и толику напряжения. — Ну, что, Малкочоглу, ничего не хочешь сказать мне? — лишь Ибрагим уловил смешинки в серьезных глазах Падишаха. — Неужели Хатидже оказалась смелей?       Брюнет тут же вскочил и поклонился своему Правителю, выказывая уважение прежде, чем взять слово. — Государь, вам известно, что моя жизнь отдана вам, службе и полю боя, моя верность вашей династии не знает границ, однако мое сердце, что было отдано Госпоже еще в возрасте пятнадцати лет, так и осталось принадлежать лишь ей.       Рустем с уважением слушал то, что говорил Малкочоглу, пока Ибрагим вновь вернулся в прошлое, горько сожалея о том, что когда-то не смог так же предстать перед Селим Ханом сразу же, как только бесповоротно полюбил Хюррем.       Он так злился на себя, на нее и на судьбу-разлучницу, что сводило пальцы рук, хотелось быстрее оказаться в одиночестве и хотя бы понять, что произошло сегодня днем.       Губы болезненно горели, напоминая о поцелуе, после которого Госпожа упорхнула так быстро, что Визирь даже не успел осознать, что произошло. Слова мужчины причиняли ей столько боли, что она выполнила его просьбу, лишь бы этот поток из его уст, отравляющий сердце, прекратился.       Хюррем так отчаянно хотела доказать свою прежнюю любовь, даже осмелилась предать супруга, что сейчас сидел рядом с Паргалы, ни о чем не подозревая. Едва ли самого Пашу мучала совесть, но вот беспомощность тяжелым грузом висела на душе.       Он посмел коснуться той, что любил все эти долгие годы, но лишь раз и ничего не мог сделать больше. Будь она из простого народа, Ибрагим бы день изо дня пытался бы добиться того, чтобы Хюррем вновь была с ним, не побоялся бы не осуждения, ни самого Кадия.       Но реальность была такова, что он не имел никаких прав лезть в семью Султанши, тем более совесть все-таки покалывала его затылок, стоило Визирю вспомнить о маленькой Михримах, что больше всего на свете переживала за свою мать и отца. — У меня нет сил сейчас разбираться с вашими любовными стенаниями. — устало произнёс Сулейман, когда Малкочоглу закончил свою речь, половину которой Паша благополучно прослушал. — Скоро мы отправимся на охоту и ты, Бали Бей, поедешь с нами.

***

      Не надеясь на то, что его ждут в такое время, Рустем тихо прикрыл дверь в их с Хюррем спальню. Усталость была готова свалить его с ног, пока он снимал с себя повседневную одежду.       Глаза скользнули по постели, где так привычно под одеялом лежала его жена, а ее непослушные волосы вновь разметались по половине его подушки. Вдруг стало так стыдно перед ней, хотя ничего переходящего за грани бывший конюх себе и не позволил.       После того, как Хюррем услышала то, чего не должна была слышать, и ушла, оставив сестру и мужа в полном смятении, те не нашли ничего лучше, чем снова начать спорить. » — Мои отношения с сестрой точно испортятся из-за тебя, Рустем! — непривычно эмоциональным голосом выплюнула брюнетка, зло смотря на своего собеседника. — Зачем я вообще тебе помогаю? — Потому что когда-то я спас вашу сестру и племянницу, несмотря на свои чувства.       Шах огляделась, надеясь, что теперь их точно никто не слышит. — Никаких других чувств, кроме как к моей сестре, у тебя и не было тогда, Бей, запомни это. — покачала головой Султанша, убеждая больше себя, чем его. — Впрочем, как и у меня. — Да ну? — шепнул Рустем, ухмыляясь. — Вы так уверенны, Госпожа?       Шах не сразу опомнилась, но все же спустя мгновение откинула руку Рустема от своего лица, которого, не сдержавшись, он посмел коснуться. — Никогда так больше не делай! — выкрикнула Шах, но прежде чем сбежать от него снова, Рустем успел заметить, как треснул лед в ее глазах на какие-то жалкие пару секунд»       Воспоминания развеялись, оставив после себя двоякое послевкусие.       Было так легко любить свою жену той самой правильной любовью, пока Шах-и-Хубан находилась так далеко от них. Легко было любить веселье, пренебрежение правилам и простодушие Хюррем, помня как тяжело было принимать чопорность, излишнюю преданность семье и строгость Шах.       Только вот теперь рыжие локоны, что ждали его на подушке, казались такими чужими, будто это не он всего пару месяцев назад с удовольствием вдыхал их запах прежде, чем начинал будить супругу легкими поцелуями. Это съедало изнутри, чувство вины разрасталось, заполняя грудную клетку.       Шах была первой, кто научил его любить несмотря ни на что, пусть они и были совсем еще детьми, но и после он никогда не забывал ее.       Порой сам Рустем не понимал, для чего он хранит брошь, которую должен был вернуть еще пять лет назад.       Но сегодня вдруг осознал, что хранил драгоценность ровно так же, как и далеко запрятанных в своей душе чувства.       Безусловно, он любил Хюррем. Она дала ему то, чего никто не смог. Девушка стала его семьей, подарила ему возможность стать честным человеком и отцом для Михримах.       Имя дочери, что не являлась на самом деле его, все равно заставляло сердце сжиматься. Именно из-за девочки он так сильно переживал, что Хюррем и Ибрагим сблизятся и тогда вскроется тайна рождения Михримах.       Рустем боялся потерять семью, осознавая, что рисковать всем ради того, чтобы вновь Шах Султан выбрала преданность отцу или брату, не стоит. — Рустем?       Сонный голос Хюррем заставил вздрогнуть, будто она застала его за чем-то неприличным. — Я разбудил тебя?       Мрак в комнате не позволял мужчине увидеть то, насколько заплаканным было лицо супруги, и то, с какой виной и отчаянием она смотрит на его темный силуэт. — Нет, я ждала тебя. — Что-то случилось? — Опускаясь на постель, спросил он жену.       Мужчина улегся на спину и вдруг на его груди разместилась голова Хюррем, а теплая ладонь обвила его живот. — Нет, — ложь стала такой привычной для Султанши, хоть все еще и скребла своими когтистыми лапами совесть. — Хотелось, чтобы как раньше, уснуть вместе.       И это была правда. Поцелуй, что остался призраком блуждать вокруг пруда, принёс с собой страх. Его липкое дыхание холодило затылок и позвонки, угрожая тем, что более никогда не будет так, как было прежде. Хотелось вновь ощутить защиту и заботу Рустема, ведь только он столько лет был рядом.       Мужчина прижался своими губами к ее макушке, чувствуя безмятежность, что он ощущал годами только с этой девушкой, несмотря на ее своевольный характер. Когда-то они вдвоем, взявшись за руки, скрылись от всех, ища покой и теперь, когда он разрушался под давлением сводящих с ума чувств, было страшно за завтрашний день. — Мы так отдалились друг от друга. — шепот супруги отдавал грустью. — Рустем, ради Михримах, мы должны постараться все наладить. — Только ради нее? — боснийцу необходимо было, чтобы она тоже вспомнила, что они не всегда были такими.       Хюррем приподняла голову, ища в темноте взгляд мужа. — И ради нас тоже.       В надежде образумить свое сердце, Рустем поцеловал рыжеволосую Султаншу, что в ответ сначала медлила, но все же ответила.       Они провели эту ночь вместе, стараясь вновь пробудить то, что осталось далеко в Диярбакыре, где не было обид, других людей и обстоятельств, играющих против них.       Увы, но…       В руках супруга больше не было той напористости, той жажды, когда он касался обнаженного тела Хюррем, а в ее взгляде, в котором обычно в момент уединения правил шторм, теперь застыл полный штиль.       Спустя полчаса, когда Рустем сделал вид, что сразу же уснул после их близости, Хюррем отправилась в хаммам, где спиной прижалась к холодной стене, скатилась вниз, сжимая жгучие волны своих волос в дрожащих руках.       Все теперь было по-другому.

***

      Главный зал дворца у ипподрома погружался в полумрак, создавая атмосферу таинственности и уединения. Лишь пара свечей, аккуратно расставленных на массивных деревянных столах, излучала мягкий, теплый свет, который едва освещал резные детали интерьера. Тени танцевали на потолке, придавая помещению живость и загадочность.       Две сестры, держа в руках серебрянные кубки, смотрели куда-то в стену, притаившись в молчании, когда раздался звук шагов. Ибрагим удивленно вскинул бровь, рассмотрев картину перед собой. — Не говорите, что пока я добирался сюда из Топкапы, уже успело снова что-то произойти? — Нет, Паша, — хмыкнула Хатидже, постучал пальчиком по металлу. — Мы беседовали. — И о чем же таком надо было беседовать, что Шах Султан теперь так бледна? — шутливо, но все же с долей беспокойства поинтересовался грек.       Брюнетка лишь молча отпила что-то из кубка, продолжая смотреть куда-то мимо своего друга. — Сестра снова переживает о том, что ей не удастся быть самой преданной дочерью своего отца. — закатила глаза Хатидже, всем видом показывая, что не понимает Шах.       Паргалы бросил осуждающий взгляд на супругу, тихо подходя к брюнетке и присаживаясь перед ее лицом на корточки. — Госпожа, посмотрите на меня, — Визирю удалось привлечь взгляд девушки к себе. — Что произошло?       Он прекрасно понимал, кто мог выбить почву из-под ног его подруги, но все же не рискнул произносить имени бывшего конюха, выжидая. Только вот Хатидже, в кубке которой сегодня снова плескалось вино, не видела никакой проблемы в том, чтобы самой все сказать. — Разве кто-то может сделать такое с моей ледяной сестрой, кроме Рустема? — фыркнула шатенка, за что тут же ощутила яростный взгляд сестры. — А что? Это же Ибрагим, ему можно знать. — Хатидже… — сквозь зубы, пытаясь дать понять, что как раз таки Ибрагиму знать не нужно, выдохнула Шах-и-Хубан. — Он как-то обидел вас, Госпожа? — забирая у супруги кубок с вином под осуждающий вздох, Паша не сводил взгляда с подруги. — Только скажите… — Ой, Ибрагим Паша, будто с вами не происходит то же самое, что и с Шах, когда Хюррем появляется в поле зрения. — снова била словами Хатидже, иногда запинаясь. — Рустем позволил себе вольность, коснулся щеки сестры, едва не поцеловал, но она нашла в себе силы воспрепятствовать этому, ради Хюррем, снова думает о семье.       Ибрагим чуть не засмеялся, когда осознал всю абсурдность прошедшего дня. Пока он переживал о Хюррем Султан, что точно мучалась от угрызений совести, ее же супруг сам был не лучше.       Зато вот Шах Султан оказалась мудрее и сдержаннее всех. Визирь считал, что тоже должен был оттолкнуть рыжеволосую, но, увы, не смог, пока его сердце тонуло в чистых водах заплаканных глаз Госпожи. — Хатидже, кто-то просил тебя говорить об этом? Я не ради Хюррем старалась, не забывай, у них есть дочь!       Глаза средней из сестер вдруг понимающе округлились, быстро метнувшись к Ибрагиму. И он поймал этот взгляд. — У вас такое лицо, будто вы только сейчас узнали о существовании Михримах. — беззлобно рассмеялся Паша. — Нет, я просто… — замешкалась супруга Великого Визиря, поднимаясь с дивана. — Хочу пойти отдыхать, день выдался нервным.       Шах устало качала головой, пока Паргалы смотрел вслед своей жене, пытаясь понять, что вызвало в ней такую реакцию. Вряд ли бы он смог хоть на миг представить, что Хатидже сбежала, ибо муки совести вновь пробудились, стоило ей услышать имя Михримах в присутствии Паши. — Почему ты прибыл так поздно? — Из последних сил старшая из сестер Султана пыталась перевести внимание грека на себя. — Что-то случилось?       Он сел рядом с ней на диван, где еще пару минут назад сидела Хатидже. — Думаю, это вам расскажет наш Повелитель, сейчас я хочу понять, почему вы так остро приняли случившееся? — А как бы ты себя повел в такой ситуации, Паша? — возмутилась брюнетка.       Тень неловкости скользнула по мужскому лицу, но Шах не успела заметить этого, ведь умение держать себя в руках у Визиря было отточено почти до идеала, если исключить те моменты, когда рыжеволосая Султанша была поблизости или становилось предметом для разговора. — Не могу знать, Госпожа. — очень не хотелось врать близкой подруге, но иначе было никак. — Но это точно не стоит того, чтобы вы так переживали. — Дело ведь даже не в том, что это произошло, а моя реакция на это, Ибрагим. Не знаю, как это объяснить… — Будто вернули все эмоции, что когда-то были утеряны?       Шах сглотнула, печально осматривая черты лица друга. — Ты понимаешь. — Естественно.       Так же Паргалы хорошо понимал, что Шах-и-Хубан не требуются задушевные беседы, как Хатидже, ей необходимо просто помолчать в компании с кем-то близким.       Каждый в своих мыслях переваривал происходящее, не проронив ни слова минут так десять, пока Шах не сдалась. — Ты сам в порядке, Паша? Мне есть о чем переживать? — Я больше не гуляю по крышам, Госпожа, не переживайте.       Впервые с того случая Ибрагим не отрицал того, что сделал это целенаправленно, желая прекратить муки в сердце, отпустить себя и всю ту боль, что копилась день за днем.       Из-за собственного состояния девушка не имела сил раздумывать, почему вдруг Великий Визирь перестал отнекиваться, она сама пыталась собрать себя и крупицы треснувшей ледяной оболочки вокруг нее, что не была видима для людей, но ощущалась холодом, исходящим от всегда собранной Султанши. — Думаю, сейчас нам всем нужно как следует отдохнуть. — Да, — вставая с дивана, Шах вымученно улыбнулась другу. — Спасибо, Паша.       Ибрагим кивнул, улыбнулся в ответ. — Всегда.

***

      Сон медленно отступал, и Рустем, еще не до конца проснувшись, потянулся рукой на место рядом с собой, но подушка была холодной, и жены на кровати уже не было.       Протерев глаза, он встал с постели, быстро оделся в приготовленную слугами одежду и поспешил вниз.       На сердце вмиг потеплело, стоило ему увидеть, как Хюррем и Михримах, весело смеясь, помогают рабыням накрывать на стол. Если бы не чужие стены поместья, мужчина бы точно решил, что они вернулись всей семьей в Диярбакыр.       Только разница была и в том, что теперь под глазами супруги, что старательно улыбалась дочери, залегли темные круги. Она явно плохо спала прошедшую ночь, о чем-то терзаясь, как и сам Рустем.       Теперь они вернулись к началу. Первый год в дали от семьи и Ибрагима, Хюррем была молчалива, часто кричала по ночам и плакала, даже рождение Михримах не внесло изменений, казалось, она чахнет в тоске о том, что оставила позади. Улучшения начались, когда Паша смог отыскать Джанет Султан.       Они проводили много времени за разговорами, возможность которых у них когда-то отобрали, разлучив ребёнка с матерью. Рустем молчаливо поддерживал свою супругу, которой не смел даже коснуться, пока она сама не позволила всего лишь чуть больше года назад.       Они достигли покоя, что вскоре был нарушен и босниец четко видел, что обратный процесс запущен. И он был отпустил Хюррем, не задумываясь, но оба не могли даже думать об этом, ведь Михримах, сейчас с восторгом заметившая появление отца в зале, была важнее любых собственных чувств. — Папа!       Ловко подхватив девочку на руки, Рустем огладил ее лицо и поцеловал в щеку. — Что я вижу? Вы с мамой славно потрудились. — Это еще что! — покачав указательным пальцем, воскликнула дочь. — Все блюда готовили мы, матушка сказала, это ваши любимые. — Конечно, ведь наш папа много работал и мы должны радовать его. — улыбнулась Хюррем, подмигнув Михримах. — Думаю, мы уже можем приступить к завтраку.       Поставив ребёнка на пол, Рустем проследил, как она поспешила присоединиться к матери, и после последовал ее примеру.       Взяв в свою ладонь руку Хюррем, он поднес ее к своим губам и оставил поцелуй, от чего Михримах заулыбалась еще шире. — Благодарю вас, мои любимые Госпожи. Мне очень приятна ваша забота. — Все для тебя, Рустем.       Завтрак проходил так, будто они самая обычная семья, Михримах сыпала бесконечными вопросами, а Хюррем тихо посмеивалась над тем, как супруг пытался отвечать на них в соответствии с возрастом дочери.       Их идиллия была нарушена спустя полчаса, когда перед семьей Султанши предстал гонец из дворца. — Хюррем Султан, прошу прощения, что прерываю вас, — юноша смотрел в пол, склонившись в поклоне. — Все в порядке, Кемаль Ага, — кивнула девушка. — Что-то произошло? — Вас желает видеть Султан Селим Хан ХазретЛери.       Тихо ахнув, Хюррем схватилась за сердце.