Маленький воин

      На крыше дворца Топкапы, где время словно остановилось, играли две тени, погружённые каждая в свои мысли. Ночь укутала мир мягким покрывалом, и только звёзды — далекие огоньки — мерцали на чёрном небосводе, отражаясь в тёмных водах Босфора.       Одна из фигур — невысокая, стройная, с утончённым силуэтом — стояла у края крыши, вглядываясь в даль, туда, где небо сливалось с горизонтом. В её глазах, влажных от морского ветра, мерцали огни огромного города, мирно спящего и не подозревающего, что где-то над ним, среди каменных куполов, двое ищут ответы на вопросы, которых сами боятся.       Другая фигура — высокая, крепкая, сдержанная — сидела неподалёку. Он время от времени бросал взгляд на свою спутницу, словно ожидая от неё слова, которые никак не рождались. — Сколько ты ещё будешь молчать? — наконец не выдержал он. Голос Паши прорезал тишину так же резко, как блеск кинжала разрезает ткань. Он отвёл взгляд на безмятежные воды Босфора, но в его тоне звучала нетерпеливая боль. — Я пытаюсь осознать то, что услышала в конюшне… — хрипло, почти шёпотом произнесла Хюррем, всхлипнув и коснувшись покрасневшего от ветра носа. Наконец она перевела взгляд на мужчину, сидевшего у её ног. — То, что сказала Шах…       Ибрагим горько усмехнулся. — Поэтому ты привела меня сюда? Хочешь, чтобы я повторил тебе лично?       Хюррем взглянула на него укоризненно. Она сама не понимала, почему, после всего, что произошло, они оказались именно здесь, на крыше, вдвоём. — Почему рождение Михримах так сильно ударило по тебе? Как ты мог решиться?.. — Потому что это стало доказательством того, что вы счастливы, — сказал он просто, без притворства. — И что всё, что было между нами, ты оставила в прошлом. Но я надеялся… надеялся, что однажды ты вернёшься, когда поймёшь, что твой выбор был ошибкой.       Хюррем медленно опустилась на его кафтан, брошенный на камень, но взгляда на Пашу не подняла. Душу жгла вина: за недоверие, за молчание о беременности, за то, что не попыталась удержать его от безумного поступка. В памяти всплыли слова отца: «Ты сбежала от трудностей, выбрав лёгкий путь». Тогда это казалось спасением, но сейчас — побегом.       Она глубоко вдохнула. Её сердце всё ещё горело той самой любовью, от которой невозможно было избавиться, как бы сильно она ни старалась. — Поэтому Шах так опекает тебя, — тихо сказала она. — И Хатидже тоже… — Мы многое пережили вместе после твоего отъезда, — ответил Ибрагим. — Без них я бы не выжил. — Мне жаль, что всё сложилось так, — прошептала Хюррем, перебиваемая резким порывом ветра. — Я не хотела…       Паша опустил локти на колени и наклонился вперёд. Его пальцы скользнули по спутанным волосам, а взгляд упал на тёмный горизонт, где едва заметная голубая полоска предвещала рассвет. — Когда-то и ты сама стояла на краю, — напомнил он. — Не стоит винить себя за то, что случилось со мной.       Хюррем дрогнула. Перед глазами вспыхнуло воспоминание о том дне, когда её дочь стала её светом, её звёздным указателем. — Наверное, ты думал все эти годы, что это была лишь битва между мной и сестрой, — тихо сказала она. — Что я не хотела уступать. — Так я и считал, Госпожа, — пожал он плечами. — Вы слишком быстро оправились.       Она резко повернулась к нему, ловя его взгляд. В её глазах стояла правда, рвущаяся наружу. — Это не была битва. Я любила тебя. Тогда у меня не было ничего с Рустемом. — Голос дрожал, но слова звучали твёрдо. — Он лишь протянул руку, когда я пыталась убежать. От болезни отца. От вашей свадьбы с Хатидже. От скандалов. — Михримах Султан не у дверей мечети появилась, — с осторожностью заметил он, ища в её словах обман. — Я дала себе право жить, а не увядать вдали от всего, — возразила она, опуская взгляд. — Я думала, что если у меня будет своя семья, боль уйдёт.       Ибрагим тихо усмехнулся, качая головой. Его взгляд снова обратился к небу, где угасали последние звёзды. — И ушла ли боль? — Нет, — ответила она после долгой паузы. — Но это ничего не меняет. Прошлого нет, а настоящее… такое, какое есть. — В этом настоящем твой супруг только что встречался с твоей сестрой, — резко сказал он. — И признавался ей в чувствах, что не угасли.       Хюррем медленно подняла его кафтан и накинула ему на плечи. — Это не тайна для меня, Ибрагим. Но у меня есть дочь… — Хватит прикрываться дочерью! — сорвался он, вставая. — Она не скажет тебе «спасибо» за эту жертву. Как и ты не сказала Джанет Султан «спасибо» за то, что та отказалась от счастья ради твоей безопасности. — Это не одно и то же! — вспыхнула она. — Конечно, — рыкнул он. — Ведь ты видела только несчастного отца. А твоя дочь, рано или поздно, будет видеть обоих родителей, избегающих взглядов друг друга! — И что ты хочешь от меня? — голос Хюррем сорвался в горьком смехе. — Чтобы я бросила всё? Закрыла глаза на свои обязанности? Чтобы весь Стамбул обсуждал это? Я дочь султана! Младшая дочь Селима Явуза разведётся ради бывшего мужа своей сестры? Это невозможно!       Ибрагим схватился за голову. Разочарование сжало его грудь. Он понимал: она права. И всё же — внутри его разрывала тоска.       А потом он снова взглянул на неё. На её глаза — те самые, в которых он тонул когда-то. И снова — тонул. Он знал: это чувство разрушит его.       Но отвести взгляд он не мог. — Это должно закончиться, Ибрагим, — её ладонь едва коснулась его предплечья. — Только в этот раз правильно.       Силы оставляли её, колени дрожали, слёзы блестели в уголках глаз. Но она ещё держалась. — Мы можем выбраться из этого.       Паша усмехнулся, сжимая кулаки. В мечтах он уже давно обнял её, стёр её слёзы и спрятал в своих руках. Но реальность снова стояла между ними. — Нет, Хюррем, — его голос стал глухим. — От этих чувств спасения нет.       Он развернулся и ушёл.       А Хюррем стало холоднее, чем минуту назад.

***

             День был ясный, солнце мягко играло на крыше роскошной кареты, в которой ехали три дочери Султана Селима. Колёса мерно грохотали по дороге, усыпанной пылью и мелкими камнями, и этот звук напоминал о долгом пути, который им предстояло преодолеть.       Внутри кареты воздух был наполнен ароматом благовоний — лёгкий, сладковатый запах жасмина и розовой воды смягчал напряжение, царившее между женщинами. Хюррем сидела прямо, её взгляд был устремлён за окно: она наблюдала, как мелькают зелёные холмы, деревни и рощи. Лёгкая улыбка скользила по её губам, но глаза оставались настороженными.       Шах Султан, напротив, сидела неподвижно, сдержанно. Её руки покоились на коленях, украшенных тонкой тканью из шёлка, а в глазах читалась холодная строгость. Иногда она бросала короткий взгляд на Хюррем, будто желая уловить каждое её движение.       Хатидже Султан, напротив, выглядела задумчивой. Она то откидывалась на спинку сиденья, то поправляла складки платья, словно пытаясь отвлечься от тревожных мыслей. Когда за окном появлялся особенно красивый пейзаж — ручей или поле, усеянное цветами, — её лицо светлело, и на мгновение в её глазах мелькало былое спокойствие.       Снаружи карету окружали янычары и слуги. Лошади шли уверенным шагом, и звон упряжи сливался с гулом дороги. Проезжая мимо деревень, Султанши видели, как люди останавливались, склоняли головы и провожали глазами блестящий кортеж, понимая, что перед ними — женщины, чьи судьбы тесно связаны с самим падишахом.       Но внутри кареты царила иная атмосфера: напряжение между словами, молчание, наполненное недосказанным. Их путь к охотничьему домику был не просто поездкой — он становился дорогой к новым решениям, разговорам и, возможно, судьбоносным событиям. — Хатидже, — решила прервать молчание рыжеволосая Султанша. — Ты чего так неспокойна сегодня? — Так заметно?       Хюррем кивнула, слегка улыбнувшись. Нервозность сестры обволакивала всех присутствующих. — Мне кажется, компания собралась странная, — шатенка стала накручивать свои локоны на указательный палец, не поднимая взгляда на сестер. — Чего добивается наш брат? Для чего там нужен Малкочоглу? — Вряд ли брат стал бы скрывать, будь у него недобрые намерения. — голос Шах, обычно твердый, сейчас был пропитан усталостью.       Изо дня в день ее мучала бессонница, в поддержке у которой были сомнения, не высказанные слова и чувство долга. — Вот как, — Хюррем слишком широко улыбнулась самой старшей сестре, кольнув ее ледяным взглядом. — Точно, сестры и братья ведь ничего друг от друга не должны скрывать.       Девушка сделала вид, что вовсе не заметила, как две Султанши напротив переглянулись, перед этим опустив головы. Хотелось рассмеяться им в лицо. — Так и есть, — прочистив горло, брюнетка выпрямила спину, снова не пряча взгляд. — Не станет Сулейман нарочно делать больно тебе, сестра. — Хатидже, сестра права. — смягчив черты своего лица, Хюррем взглянула в глаза переживавшей девушки. — Сулейман же не заставлял меня выходить замуж за Рустема, лишь мое решение волновало его.       Благодарно улыбнувшись, средняя из сестер все же напомнила: — Первый брак Шах, да и мой тоже, был по желанию отца… — Это было не так, Хатидже, ты же знаешь. Тебе твоя мать тогда внушила, что так нужно, а отец сказал, что так будет лучше для семьи и я лишь выполнила то, что было моей обязанностью, а ты сдалась под напором Хафсы.       Хюррем Султан сама не заметила, как громко фыркнула на слова сестры. Прищур зеленых глаз самой старшей Султанши тут же оказался на младшей сестре. — Что-то не так, дорогая? — Все так, лишь слегка удивляет эта преданность чужой выгоде, Шах-и-Хубан. Неужели тебе никогда не хотелось поступить по-своему, сделать что-то в тайне от других?       Рыжеволосая Госпожа миролюбиво улыбалась, но на душе скребли кошки, оставляя следы тоски по прежним отношениям с Шах Султан. Сама не понимая, что чувствует, Хюррем говорила все, что приходило в голову, да и сознание подкидывало ту ночь в конюшне.       Хатидже же, хоть и была занята мыслями о Малкочоглу, заметила то, какое напряжение повисло над их головами, а потому, так и не дождавшись ответа от Шах, завидев в окне ворота охотничьего домика, средняя Султанша оповестила об этом своих собеседниц. — Кажется, мы уже на месте.

***

      Внутри домика не было той вычурной помпезности, что царила в Топкапы. Здесь всё дышало уединением и свободой, будто сам воздух подсказывал, что стены видят лишь тех, кто заслужил доверие падишаха.       Главный зал был просторен, с высоким деревянным потолком, центре стоял огромный камин, выложенный мраморными плитами; его пламя играло бликами на медных лампадах и трофейных щитах. По стенам висели ковры ручной работы — не такие тяжёлые, как во дворце, а более простые, но удивительно тёплые по цвету.       Мебель была из тёмного дерева: низкие резные столики, на которых стояли кувшины из красной глины и блюда с фруктами; широкие диваны, покрытые мехами, и подушки с восточными узорами. Всё было устроено так, чтобы после долгой охоты можно было с удобством отдохнуть и разделить трапезу с избранными спутниками Султана.       Второй этаж дышал спокойствием. Тяжёлые ковры на полу приглушали шаги, факелы горели мягко, а в воздухе витал запах дерева и пряных трав, которые специально оставляли в курильницах для умиротворения. здесь же располагались покои для семьи Султана.       Прибыв в домик лишь к вечеру, все гости этого места встретились уже за ужином, каждый в своих мыслях гадая, что их ждет. — Я рад, что мы выбрались сюда. — прервал молчание Сулейман, когда все оказались на своих местах. — Хатидже, Ибрагим, вам непривычно трапезничать не за столом?       Супруги слегка улыбнулись, пока Султан откровенно посмеивался над ними, стараясь разрядить обстановку. Гюльфем находилась по правую руку от мужчины, что придавало ему сил. — Надеюсь, скоро я вернусь к прежнему укладу жизни, Повелитель, — не стесняясь никого из присутствующих, заявила Хатидже. — Все же мне ближе наши традиции. — Что ж, Ибрагиму останется хотя бы стол, — неожиданно подколола друга Шах Султан, старательно избегающая зрительного контакта с Рустемом, что сидел напротив. — И такой прекрасный друг, как вы, Госпожа, — елейно произнес Великий Визирь.       В комнате стали появляться служанки, что порхали вокруг Господ, расставляя разные блюда на низком столике. Трапеза проходила в тишине, никто не осмеливался заговорить прежде, чем это сделает Султан.       Поэтому, как бы не хотелось Ибрагиму, заметившему, что Хюррем Султан даже не прикоснулась к своей еде, спросить ее об этом, он молчал, глядя прямо на нее.       Она же лишь глазами задала немой вопрос «что ты смотришь?», но, получив в ответ усмешку, поспешила прикрыть веки.       Султанше было нехорошо. Запахи пищи казались слишком насыщенными, благовония, расставленные по залу, через чур сладкими, а на сознание накатывала дрема. Списывая все на усталость, что преследовала девушку последнии дни, Хюррем отпила воды, отгоняя тошноту.       Сулейман тем временем отложил ложку, а за ним и все и остальные. — Я не думаю, что стоит откладывать беседу, ради которой тут находятся сразу три человека.       Щеки Хатидже заалели, когда Хюррем, желая поддержать сестру, сжала ее ладонь. Две пары карих глаз встретились, видя отражения своих чувств друг в друге, пока еще один темный взгляд Ибрагима насмешливо осматривал влюбленных.       Кажется, даже холодная Шах Султан и безразличный к данному вопросу Рустем затаили дыхание. — Хатидже, я хочу сначала выслушать тебя.       Девушка колебалась не меньше минуты, размышляя, не лучше ли поговорить им вчетвером, без всех, но, не увидев ни на чьем лице плохого настроя, все же решилась. — Думаю, здесь всем известно о моей судьбе. Девочка, что росла в тени старшей ответственной сестры, младшей любимицы отца и единственного брата Шехзаде, всегда хотела лишь любви. Под напором матери, выданная замуж в пятнадцать лет за старого Пашу. — уголки глаз Хатидже наполнились слезами. — Аллах сжалился и сделал меня вдовой раньше, чем прошла моя молодость, но я успела запутаться.       Смотря на Ибрагима, Хатидже все глубже склоняла голову, как бы он не пытался сказать ей беззвучное «все хорошо». — Еще будучи совсем юными, мы с Шах-и-Хубан часто гуляли в саду, там я и встретила свою первую и, видимо, единственную любовь.       Малкочоглу теплой улыбкой отгонял от Хатидже все страхи и тяжесть на сердце, мешающих ей говорить без дрожи в голосе. — Увы, и эту любовь у меня забрали. Я тихо ненавидела родителей, свое происхождение, но согласилась сделать то, что наша мать считала правильным, хоть сейчас я понимаю, что у меня был выбор. Бали Бей тогда исчез, испарился из Империи, служба забрала даже возможность видеть его хотя бы издалека. Я тихо жила свою жизнь, после стала вдовой, а далее случилась, как мне казалось, полная несправедливость…       Хюррем едва сдерживала рвущиеся наружу рыдания, понимая, что услышит дальше. Сейчас так не хотелось окунаться в прошлое, но Хатидже это было необходимо, чтобы ее услышали, поняли. Прохладная рука рыжеволосой сестры потянулась к сжатым в кулак пальцам средней Султанши и они грустно улыбнулись друг другу. — Мне было страшно, что вновь меня выдадут за старого Пашу, поэтому я решила, что мне нужно избежать это собственными силами. Ибрагим казался для этого лучшим из вариантов: молод, близок к нашей семье, образован, порядочен. Каждый день обдумывая это, я сама не поняла, как во мне зародилось что-то похожее на чувства, хоть позже я и поняла, что это было лишь моей фантазией. Мою решимость подстрекнуло то, что Хюррем почти позволили быть с тем, кого она полюбила.       Паргалы так хотелось, чтобы в тот момент, когда Хатидже произносит эти слова, Хюррем взглянула на него хотя бы из-под своих длинных ресниц, но ее взор был направлен на Рустема, которому все это не нравилось. Воспоминания давно минувших дней бередили раны всех присутствующих, и даже Сулейман был бледен как никогда. Его ужасала открывающаяся истинна, чувство вины за то, что не увидел и не предотвратил ошибки сестры, заставляло задыхаться, но он продолжал слушать. — Валиде как-то сказал, что не позволила Джанет Султан быть с нашим отцом, а уж с Хюррем и Ибрагимом будет еще проще, но я даже не могла подумать, насколько глубока ее обида и что именно она пытается сделать с помощью меня. Я не стану пересказывать то, что вы и так все знаете, но ты помнишь, брат, как вернулся Малкочоглу?       Сулейман медленно кивнул. — С того дня мое сердце вновь забилось, Повелитель, а душа запела. Он не делал ничего, что могло бы опорочить меня или Ибрагима, но мы оба всегда знали, что та любовь, что зародилась в юношестве, не покидала нас никогда.       Утерев слезы на своих щеках, Хатидже продолжила свой монолог. — И не покинет, даже если я на всю жизнь останусь женой Паши. Рядом сидит та, которую выбрало твое сердце и даже после всех трудностей, ты склонил голову именно на ее колени. Ты лучше всех можешь понять меня. — теплый взгляд скользнул с брата на Хюррем, чьи глаза безудержно краснели. — Самое отвратительное в этом всем, что я обидела нашу сестру. Прости меня, если сможешь.       Сулейман выжидающе взглянул на рыжеволосую Султаншу, что уже не сдерживала соленых капель. Сморгнув влагу, младшая дочь Султана Селима всхлипнула. — Я не держу обид, Хатидже. Дела давно минувших дней меня не волнуют, мы все стали старше, получили урок и сделали выводы. — голос подрагивал, но слова были уверенными.       Осознав, что не одна она страдала от своего происхождения и участи, Хюррем легче стало понять Султаншу. Пусть они никогда особо не ладили, но сейчас жизнь давала им шанс все исправить.       Сулейман молча продолжил трапезу, но было очевидно: он в глубоких размышлениях.       Решение было известно ему, но не давало покоя другое. Как он мог быть так слеп к тому, что творила все годы его родная мать?       После трапезы гости Охотничьего домика расселись на диванах, украшенных золотыми кистями. Слуги подали напитки — ароматный шербет и сладкий настой из айвы.       Разговоры текли тихо, вежливо, но за улыбками сквозили скрытые настроения. Кто-то говорил о новых назначениях в столице, кто-то — о милостях султана.       А в уголке Великий визирь, задумчиво глядя в чашу, чертил пальцем знак полумесяца на конденсате. Его свобода была так близка теперь, что даже не верилось.       Еще недавно он так хотел этого ради того, чтобы начать жить, но какой теперь толк, если его сердце замирает каждый раз, стоит рыжеволосой Султанше тихо рассмеяться с очередной шутки Малкочоглу.       Он наблюдал за ней незаметно, пока Хюррем сидела возле мужа и казалась такой умиротворённой. На её руках поблёскивали браслеты из тончайшего золота, а в волосах — лёгкий аромат жасмина. Девушка слушала Рустема, что вновь рассказывал о службе в Диярбакыре, сдержанно, с достоинством, как подобало жене Бея. И всё же в её взгляде, обращённом немного мимо, Ибрагим уловил тень памяти — как ветер в тяжёлых шторах комнаты.       Сулейман вернулся с улицы в компании Гюльфем, после ужина они словно испарились. Все понимали, ему нужна помощь. Править Империей — это одно, а вот разобраться в трудностях семьи для мужчин всегда было крайне сложно. — Мне не хватило деталей, — разместившись на диване, произнёс Султан. — Я хочу знать, как так вышло тогда в Манисе, что Валиде была уверенна в вашей связи с Пашой.       Недавно улыбающаяся Хатидже вновь поникла, даже ободряющее движение рук Шах Султан по острым плечам девушки не спасли ситуацию. Щеки заалели, сильно выделяясь на фарфоровом лице.       Паргалы невольно заметил то, как затаила дыхание Хюррем, тогда как Рустем лишь закатил глаза, что не могло не рассмешить грека. — Ибрагим тогда вернулся с Парги, — заправив прядь волос за ухо, средняя из сестер опустила взгляд на свой напиток. — Махидевран помогла нам сделать так, чтобы ты, брат, не появился на ужине в честь его приезда. Она подлила тебе снотворное заранее.       Впервые за вечер все четко заметили то, как злость перекатилась желваками на лице Повелителя. Имя бывшей наложницы все еще заставляло окунаться в море ярости, из которого он выныривал лишь благодаря теплой ладони Гюльфем, сжимающей его собственную руку. — Я не знаю, что было в вине Паши, но он почувствовал себя плохо, а на утро уже ничего не помнил. Он потерял сознание, а мы подстроили все так, будто Валиде обнаружила нас в моих покоях в непотребном виде.       Хатидже не пугало то, как смотрел сейчас на нее брат, она так яро пыталась не увидеть разочарование в глазах Малкочоглу, что забыла обо всех, кто окружал их.       Бали Бей лишь улыбнулся ей, подарив теплый взгляд. Он понимал ее и не осуждал. — А твоя беременность? — Обман. — выдохнула последние силы Хатидже. — Шах-и-Хубан, — внезапно Сулейман обратился к старшей из сестер. — Ты ведь знала и молчала столько лет, почему?       Ибрагим поймал их. Этих трех сестриц, что переглянулись между собой так быстро, что он не успел даже до конца вздохнуть. — Не хотелось ворошить ушедшее, мой Повелитель.       Ложь. Великий Визирь знал свою подругу, она так приторно не улыбалась никогда, лишь в моменты, когда приходилось врать, а делала она это слишком редко.       И пока вокруг витало назойливое молчание, в голове грека мысли напоминали осинный рой. Если все-таки выяснится то, что Михримах его дочь, то многое в поведении Шах и Хатидже станет понятным.       Оставалось лишь ждать.       Сулейман коротким жестом подозвал к себе евнуха, стоявшего у входных дверей. Юноша тотчас оказался рядом со своим Государем, протягивая ему некий пергамент.       Кивнув своим мыслям, он произнёс: — Думаю, незачем и дальше тратить время людей, что не любят друг друга.       От нетерпения Хатидже беспрерывно ерзала на диване, не зная куда деть свои дрожащие руки. Султан усмехнулся, заметив это, а после перехватил ее заледеневшую ладонь. — Возьми, сестра. Это твоя возможность исправить свои ошибки.       Шумно втянув воздух, девушка едва сдерживала слезы, в районе переносицы слишком обжигало.       Расправив края приказа о расторжении ее брака с Ибрагимом, Хатидже позволила себе истерический смешок, мельком пробегая по строчкам, что было размыты из-за пелены скопившейся соленой жидкости. — Когда прибудем в столицу, я издам указ о помолвке с Малкочоглу, надеюсь, это будет во благо.       На душе Султана теплело от вида улыбок на лицах близких ему людей. Не позволяли себе такового лишь Рустем и Хюррем, но Сулейман понимал их. Его младшая сестра слишком упорно показывала свое равнодушие, а вот его зять всем видом кричал о своем недовольстве.       Но сегодня ему было все равно.       Он смог осчастливить хотя бы одну из сестер, а дальше сделает все возможное и для остальных.

***

      Ночь была густой, как чернила, и казалось, сама тьма впитывает каждый звук. Ветер касался ветвей сосен, и они вздыхали, словно помнили что-то давно забытое. У стен охотничьего домика тихо потрескивал факел, его слабый свет дрожал, едва удерживаясь перед бездной мрака. Луна выглядела бледной и уставшей — как тот, кто слишком долго ждал напрасно.       Хюррем стояла во дворе, не приближаясь к дому. Холодный воздух ласкал её лицо, но она не замечала ни ветра, ни холода. Плащ на плечах чуть колыхался, словно тень ожила и обрела дыхание. Из-под капюшона выбивалась прядь рыжего волоса, в которой отражался тусклый свет факела.       Из глубины дома, сквозь приоткрытые ставни, потянулась тихая мелодия. Скрипка. Голос ее был тонкий, как дыхание ночи, и горький, как память. Звуки струились в темноту, смешиваясь с шелестом ветвей и редким потрескиванием огня. Казалось, сама ночь слушает, затаив дыхание, боясь нарушить эту хрупкую песню.       Хюррем подняла взгляд к окну. Там, за тонкой линией света, кто-то играл — не ради славы, не ради слушателей. Играл, словно исповедовался. В каждом движении смычка звучала тоска по утраченному, по тем дням, когда в сердце ещё горел огонь. И Хюррем знала этот огонь — слишком хорошо. — Ох, Ибрагим… — почти беззвучно.       Имя сорвалось с её губ, растворяясь в ночи. Мелодия дрогнула, будто скрипка услышала. Ветер пробежал по двору, задевая её платье, принося запах хвои и горький дым от факела.       В ту же секунду мелодия будто споткнулась. Смычок дрогнул, нота сорвалась, и воздух наполнился тишиной — плотной, звенящей.       Ибрагим поднял голову. На мгновение ему показалось, что ветер шепнул его имя. Сквозь дрожащий свет свечей он увидел движение — за окном, в саду. Тень. Женская фигура, неподвижная, словно сама ночь обрела очертания.       Он не двинулся, лишь крепче сжал смычок. Сердце ударило раз, другой — и замерло. Сквозь стекло лунный свет падал на лицо Хюррем, и он понял её сразу, без сомнения, без мысли.       Музыка вернулась — уже иная. Та же мелодия, но в ней появилась тревога, будто скрипка пыталась сказать то, что не осмеливались сказать уста. Каждый звук стал признанием, каждой нотой он касался её души. И Хюррем, стоя на холодном камне двора, слушала, не отводя взгляда, не делая ни шага вперёд и ни шага назад. Сколь не была бы его радость за Хатидже, он разделял чувства Хюррем Султан. Его бывшей супруге был дан шанс на жизнь с любимым человеком, но что это значило для них? Разлученные враньем, они жили не свои жизни, но исправить это было уже нельзя…

***

      Шах Султан последовала за сестрой не сразу, лишь тогда, когда заметила взгляд Паши, устремленный в темноту этой вязкой ночи. Все были настолько заняты беседой и мелодией скрипки, что едва ли заметили, что рыжеволосая Госпожа задерживалась.       Шаги Шах за спиной заставили Хюррем отмереть и натянуть вежливую улыбку. — Хюррем… — Эта ночь так прекрасна, сестра. — Ты замерзнешь, не стоит по ночам бродить здесь. — не смотря в глаза ей, произнесла старшая из сестер.       Рассматривая черты лица, рыжеволосая вдруг улыбнулась шире. На ум пришло воспоминание из детства, в котором она мечтала быть такой же красивой, утонченной и гордой, как Шах-и-Хубан. Вместе с тем и пришли воспоминания, как брюнетка заботилась о ней, пытаясь хоть немного помочь девочке забыть об отсутствии матери. — Когда это произошло, Шах? — улыбка на бледном лице оставалась широкой, но в глазах печаль было не скрыть. — Когда мы стали такими? — О чем ты, Хюррем? — Что изменилось за эти пять лет? Почему у меня больше нет самой понимающей, самой заботливой сестры в этом мире? Чем я так обидела тебя?       Стушевавшись лишь на миг, старшая из дочерей Султана выпрямилась, будто и так не обладала самой идеальной осанкой во всей Империи. Небесные радужки глаз напротив внимательно изучали ее собственные, цвета летней травы. — Мы выросли, сестра, я более не могла закрывать на все глаза, не замечать твоих неправильных поступков. — Да ну? — тихий хохот больно кольнул слух Шах. — Я думала дело в том, что все произошедшее привело к тому, что Ибрагим чуть не умер под окнами Топкапы. И в этом, конечно же, виновата я, да?       Продолжая сохранять лицо, Шах не стала отрицать. — Вижу, тебе стало многое известное. Но ты не думала, что я защищаю не только его? Паша лишь показал на своем примере то, что могли совершить и вы с Хатидже, поэтому я хочу, чтобы все оставалось как есть, а вы не сближались. — Возрадуйся, дорогая, Хатидже теперь счастлива, она будет с тем, кого любит всю свою жизнь, — наигранно похлопала в ладоши рыжеволосая. — И все живы, все здоровы, ко всем ты расположена.       Длинные пальцы легли на предплечья младшей девушки, пытаясь через прикосновение установить связь. — Я расположена и к тебе, сестра… — О, нет, ты холодна и мы обе знаем причину. — приблизившись так, чтобы их точно никто не мог услышать, Хюррем продолжила. — Дело ведь в Рустеме.       Ни один мускул на лице Шах-и-Хубан не дрогнул, она все так же умиротворенно глядела на свою сестру. — Ты не права. — Да? Ладно. — резко обняв брюнетку, Хюррем так же быстро отстранилась от нее. — Тогда я пойду.       Раздались звуки шагов по брусчатке, пока Султанша пыталась осознать, что сейчас произошло, но уже через пару секунд ее окликнули. — Шах, милая, ты сказала лучше по ночам не гулять, мол можно заболеть. — нежный взгляд был разбавлен ядом. — А я считаю, по ночам лучше держаться подальше от конюшен, мало ли кто услышит твои беседы, стоя в темном углу.       И, вздернув брови, Хюррем поспешила прочь к двери домика, оставляя ошеломленную сестру в одиночестве.

***

      Сулейман шёл по длинному коридору, направляясь к своей спальне. После долгого вечера он хотел лишь тишины в объятиях Гюльфем. Его шаги звучали глухо, ровно, и в каждом было что-то от привычной уверенности власти — спокойной, тяжёлой, неизменной.       По обе стороны стояли факелы, их пламя колыхалось от лёгкого сквозняка. Временами Сулейман останавливался на секунду, будто ловя собственные мысли. Всё было обыденно — до того момента, пока он не услышал приглушённые голоса за полуоткрытой дверью. — Порой я так боюсь, что правда выйдет наружу. — шептала Хатидже. — Мы поклялись хранить это. Никто не должен узнать, что Михримах — не дочь Рустема, это благо для нее и Хюррем, да и Паша целее будет.       Сулейман остановился. Голос Шах, обычно холодный, теперь звучал иначе — будто нес на себе тяжесть лет. Он хотел отойти, не подслушивать, но ноги будто приросли к полу. В голове зазвенела тишина. — Если бы кто-то узнал, что отец Михримах — Ибрагим… — Представь реакцию его самого, если такое бы случилось, он не простил бы ни тебя, ни меня, Хатидже.       Воздух вышел из его груди, словно удар. Сулейман медленно выпрямился, пальцы сжались в кулак. На мгновение он не понял — не поверил. Имя Ибрагима отозвалось в нём болью и гневом одновременно. Казалось, стены сжимаются, коридор становится уже, дыхание тяжелее.       Он шагнул ближе, но не открыл дверь. Внутри продолжали говорить, но слова терялись в шуме крови в его ушах. Всё вокруг будто замерло. Только звук факела рядом трещал — резкий, неуместный, как издевка над тишиной.       Перед глазами пролетали мгновения, что он провел с Михримах и все становилось таким явным, таким понятным.       Государь сделал шаг назад. Лицо его побледнело, губы дрогнули. Взгляд стал пустым, тяжёлым. Он не почувствовал, как пламя факела сорвалось ветром и затрепетало, отбрасывая на стену дрожащие тени. Сулейман развернулся и пошёл прочь — быстро, почти не слыша собственных шагов. Он не знал, куда идёт — в спальню, к Хюррем, или просто от тех слов, что только что разорвали мир, в который он верил.

***

      Сулейман вошёл в спальню и замер. Хюррем лежала на холодном полу, без сознания, её тело было неподвижным, лицо бледным, как мрамор. Сердце Сулеймана ухнуло — холод прокатился по спине, а дыхание стало прерывистым.       Он опустился на колени рядом с ней, потрясая плечо, зовя по имени, но ответа не было. В ушах звенело молчание, густое и давящее. Внутри всё сжалось: страх, ярость, тревога, беспомощность — всё смешалось в одно невыносимое чувство. — Хюррем! — срывался его голос на крик.       Он вскочил, сердце колотилось, и резко развернулся к двери. — Стража! Немедленно!       Факел трещал в его руке, отбрасывая дрожащие тени на стены. Он стоял, глядя на Хюррем, не в силах оторвать глаз, а за дверью уже послышались быстрые шаги стражи. Вся сила, власть и уверенность, которыми он обычно обладал, теперь казались пустыми — перед ним была только сестра, лежащая без сознания, и правда, которая могла разрушить всё. Сулейман наклонился к ней снова, сжимая плечо, пока стража входила в комнату. Его взгляд был твёрдым, полный боли, но в нём уже зарождалась решимость: узнать правду, защитить Хюррем… и разобраться с последствиями.