Часть 26. Любовь оставляет след.
18 ноября 2025 г., 01:00
Ранее
Ночь в охотничьем домике была густой и тяжёлой. Ветер шумел в кронах деревьев, издалека раздавался крик совы. В комнате тихо потрескивали дрова в очаге. Рустем стоял у окна, плечи слегка сгорбленные, руки сжаты в кулаках. Он думал о вчерашнем разговоре с Шах Султан, пытаясь понять, каковы её чувства и чего ожидать. Да и сегодняшний день не давал ему покоя. Он проклинал себя за вчерашнюю слабость, стоило ему вспоминать о Михримах. Стыдно было и перед Хюррем, что, как ему казалось, он долгие годы любил, но обмануть себя правильностью чувств и выбора не смог. Дверь скрипнула. Хюррем вошла тихо. Свеча в её руке слегка покачивалась, отражая тени на стенах. Она была заметно уставшей: плечи опущены, движения медленные, взгляд напряжённый. Она прошла к столу и села на стул, осторожно опуская свечу на колени. — Сегодня был длинный день, — тихо сказала она, закрыв глаза на мгновение. — Кажется, все заботы и разговоры не заканчиваются. Я едва держусь на ногах. Рустем кивнул, плечи дрожали от усталости: — Да, Госпожа, день был тяжёлым. Иногда кажется, что сил уже не осталось. Хюррем слегка наклонила голову, изучая его выражение: — Иногда, когда все это так изматывает, — её голос был тихий, с оттенком размышления. — Кажется, что мы теряем друг друга из виду. Даже в этом доме, среди всех забот… В ответ стояла тишина. Султанша медленно подняла взгляд, оценивая супруга со спины: — Знаешь, вчерашний разговор с Шах Султан… Я слышала его. Бывший конюх резко обернулся, дыхание участилось. Сердце забилось сильнее: он не ожидал, что рыжеволосая могла это услышать. — Ты… слышала? — голос дрожал, он тяжело сглотнул, пытаясь подобрать слова. — Я… Свеча слегка покачнулась в её руке, когда Хюррем поднялась со стула. Она сделала шаг ближе, голос ровный, но ледяной, так напоминающий сейчас ее сестру: — Каждое слово, каждый вздох.Я слышала всё. И теперь пришла сказать тебе, что знаю. — Я говорил с ней не для себя… — голос мужчины дрожал, слова подбирались с трудом. — Я хотел понять, что происходит, чтобы всё оставалось под контролем, дабы мы могли действовать правильно. Это ни о чувствах, а… — Понять ты хотел? — резко перебила Хюррем, делая шаг ближе, её выражение лица было непроницаемым. — Ты называешь это «пониманием», а я слышала тон, каждое слово. Я прожила с тобой не один день, Рустем, я знаю тебя. Ты искал ответы на те вопросы, что волнуют твое сердце! — Я думал о Михримах, о нашем доме. Чтобы никто и ничто не разрушило то, что у нас есть. Султанша наклонила голову, оценивая его реакцию, голос был как никогда резким: — Ты думаешь, Шах может навредить нам? Выдать тайну, ради чувств к тебе? Я в это не поверю. Спустя мгновение девушке осталось лишь удивляться тому, как быстро сменилось выражение лица мужа. Он вдруг ухмыльнулся, хоть глаза и источали грусть. — Чем лучше ты, Госпожа? Сегодня я видел, как ты и Ибрагим смотрели друг на друга. С печалью, с этим взглядом… и это тревожит меня, Хюррем. — Рустем все повышал тон. — Вам обоим так тяжело от того, что у вас украли, не так ли? — Да ты ведь сам продолжаешь жить прошлым! — впервые за весь их брак повысила на него голос Султанша. — Своими мыслями о Шах… Ты всё ещё думаешь о ней, а чтобы совесть не мучила, изводишь и меня надуманной ревностью к Паше! Супруги смотрели друг на друга и не верили в то, что это все еще были они. Никогда они так не ссорились, никогда не били друг друга самым холодным орудием — словом. — Может все было бы иначе, если бы мы, вернувшись сюда, не впускали бы в свой мир тех, кто когда-то был нами любим? Я ведь пытался, Хюррем, но ты изменилась здесь. — Мы просто стали собой. — наотмашь ударяя его правдой, подытожила Султанша. — Легко было жить иллюзиями, сказкой, в своем мире, где нас было трое, но правда упорно ожидала нас здесь. — Мне казалось, что все же наш брак не был ложью полностью… — вдруг сердце мужчины горестно сжалось от осознания, что они стоят в конце совместного пути. — Порой даже видел любовь в твоих глазах. Хюррем позволила одинокой слезе скатиться вниз по щеке и затеряться в рыжих волосах. — Может, я не любила тебя так, как когда-то Пашу, но определённо точно любила и люблю сейчас, Рустем. — дрожь в голосе переходила на хрипотцу, когда эти слова впервые слетали с ее уст в адрес супруга. — Ты больше, чем просто муж, ты — мой друг, мой спутник, моя опора… Затаив дыхание, босниец чувствовал как и на его глазах скапливается влага. — Но эта опора вчера треснула под натиском твоих чувств к моей старшей сестре. — утерев ладонью дорожку от слезы, она продолжила. — Так что теперь ты волен делать, что хочешь. Пустота в глазах смотрящей напротив девушки пугала, а мысли о том, что он теряет сейчас не только жену, но и свою названную дочь, роем забились в голове. Рустем резко схватил верхнюю одежду и вышел, хлопнув дверью. Свеча на столе задрожала, отбрасывая длинные тени. Хюррем осталась одна. Дыхание прерывистое, грудь сжималась от тяжести эмоций, руки дрожали. Слова Рустема, его крик, обвинения — всё это рвалось внутри, не давая покоя. Пытаясь собрать мысли, Хюррем внезапно почувствовала слабость. Тело предательски поддалось усталости и эмоциям. Взор потемнел, дыхание сбилось, и Султанша медленно потеряла сознание, падая спиной на пол, словно весь внутренний мир рухнул в одно мгновение. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием дров в очаге, пока её тело безвольно лежало среди дрожащих теней.***
За стенами покоев ветер трепал тяжёлые ветви старых сосен. Охотничий домик, обычно тихий и уютный, сегодня был пропитан тревогой, словно сам лес чувствовал неладное. Внутри покоев Хюррем по-прежнему лежала без сознания, окружённая родственниками и тишиной, наполненной страхом. Рядом, у изголовья, Хатидже сидела на низком стуле, сцепив пальцы так сильно, что костяшки побелели. Её глаза блестели тревожной влагой. Она не сводила взгляда с сестры — той, что всегда казалась ей непоколебимой, даже неприступной, подобно лунному серпу над Босфором. Теперь же Хюррем лежала беззащитной, хрупкой, как разбившаяся фарфоровая чашка, и от этого в душе Хатидже поднималась смесь паники и беспомощности. Каждая секунда ожидания лекаря казалась ей вечностью. Шах Султан стояла чуть в стороне, но её присутствие ощущалось сильнее всех — тяжёлое, властное, как дух самой династии Османов. Она сдерживала эмоции, как всегда, но пальцы её то и дело холодно касались ожерелья на тонкой шее — резкое движение, выдававшее напряжение. Ближе всех к Хюррем стоял Рустем. Его обычно спокойное, будто высеченное из камня лицо было искажено беспокойством. Он раз за разом смачивал губы, будто воздух в покоях был слишком сухим. Мужские ладони дрожали, поэтому он прятал их за спиной. Почти не моргал, боясь упустить малейший её вздох или движение. Он привык орудовать хитростью, расчетом, сталью — но перед этой женщиной все его доспехи рассыпались в прах еще много лет назад и дело были не в чувствах. Хюррем смогла дать ему семью, понимание и поддержку. К тому же, чувство вины за скандал и что оставил ее после, сжигало изнутри, то и дело крича ему о том, что он виновен в ее состоянии. Бывший конюх боялся за неё так, как не боялся ни одного сражения. Каждый удар женского слабого сердца отзывался в нём гулким, болезненным эхом. — Рустем Бей, будьте добры, выйдете из покоев. — смотря в пол, обратилась к нему лекарша. Хотелось спорить, но воинственные взгляды сестер Хюррем дали ему понять, что сейчас опасно возражать. Выйдя за дверь, мужчина съежился под взглядом Султана. Сулейман, её брат, тот, кто первым нашёл её без сознания в покоях, ходил туда-сюда, не выдерживая ни минуты ожидания. Он не мог войти по требованию лекаря, и это было пыткой. Увидев мертвецки бледную кожу лица младшей сестры, эту неестественную позу, в которой она лежала, Султан точно решил, что со всеми своими вопросами разберется потом. Сейчас хотелось лишь получить хорошие новости. Спасала нежная рука Гюльфем, обвивавшая его предплечье, поддерживая, разделяя страх и волнения. Но последний, кто узнал о случившемся, был тот, кто знала её душу лучше всех — Ибрагим Паша. Он был далеко от покоев, в спальне на первом этаже домика, когда услышал встревоженные голоса слуг и топот ног. Сначала он не поверил — сердце отказалось принять даже намёк на то, что с Хюррем что-то случилось. Но затем увидел спешившего евнуха, бледного как мел, и, едва добившись от него нескольких обрывков фраз, понял главное: Хюррем потеряла сознание. Сулейман нашел её на полу. Лекарь уже в её покоях. Паргалы пошёл быстрее. Потом перешёл на шаг, который почти был бегом. И только когда дошёл до коридора, ведущего к покоям младшей Госпожи, заставил себя остановиться и выровнять дыхание. Великий Визирь не мог, не имел права ворваться туда в смятении. Не сейчас. Не при Государе. Не при остальных. Но его руки неистово дрожали. Он увидел Падишаха — стоящего у дверей, с каменным лицом, за которым всё равно чувствовалась боль. Гюльфем стояла рядом, молча, как тень заботы. Сулейман заметил Ибрагима и в его глазах мелькнуло что-то — непонимание, упрёк, тревога… Но он ничего не сказал. Только кивнул, коротко и тяжело, словно признавая его право быть здесь… или понимая, что препятствовать всё равно бесполезно. Ибрагим подошёл ближе, но не слишком, чувствуя на себе раздраженный взгляд Рустема, что сдерживался лишь из-за присутствия Повелителя. Ему было достаточно слышать тишину за этой дверью. Тишину, где находилась она. Девушка, покорившая его с первого взгляда, стоило им столкнуться в ту ночь в саду дворца в Манисе. Безрассудная красавица, устремившаяся когда-то давно за ним в Паргу. Настоящая воительница, умевшая обращаться с мечом так, как ни одна женщина Османской Империи. Похитительница его сердца, что ни на миг так и не вернула свой трофей хозяину. Почувствовав, как горло сжимается, Паша тяжело сглотнул. — Что с Госпожой? — тихо спросил он, обращаясь скорее в пространство, чем к кому-то конкретному. Сулейман скосил взгляд. Его голос был глухим, сдержанным: — Лекарь сказала ждать. Сестра ещё не пришла в сознание. Эти слова ударили по Ибрагиму хуже любого клинка. Он сжал пальцы за спиной, упрямо удерживая их от дрожи. Грек не хотел спрашивать, не хотел звучать так, будто в нём что-то ещё живёт — но оно жило. Слишком глубоко. — Она сильно плоха? — выдохнул мужчина. Падишах не ответил сразу, всем телом ощущая, как напрягается Рустем за его спиной, да и видел, как Ибрагим борется с собой, с прошлым, с настоящим. И в это мгновение их обоих связывало одно — страх за Хюррем. — Да, — сказал Сулейман наконец. — Очень. На секунду, короткую, как вспышка, в глазах Визиря промелькнула боль — такая, что Гюльфем отвернулась, чтобы не видеть. Он сделал шаг к двери — минимальный, почти незаметный, но всё же шаг. Словно хотел быть ближе к Султанше хотя бы через стену. — Хюррем… — прошептал он так тихо, что это услышал только он сам.***
Почти одновременно трое мужчин — Султан, Ибрагим и Рустем — услышали слабый, дрожащий звук. В покоях что-то шевельнулось. Все замерли. Сулейман сделал резкий шаг к двери, Ибрагим поднял голову, как раненый зверь, уловивший запах надежды, а Рустем прижался ладонью к дереву, чтобы не сорваться внутрь. А затем непривычно хрипло раздался ее голос: — Где я? Хатидже первой подалась к ней, упав на колени рядом с постелью. — Хюррем! Сестра! — её голос сорвался. Шах султан резко обернулась к лекарю, но в её глазах было что-то похожее на молитву, спрятанную под строгой маской. А Хюррем медленно, мучительно долго открывала глаза. — Сестра, мы в охотничьем домике, помнишь? — сказала Хатидже как можно тише. Воспоминания произошедшего наводнили мысли, от чего захотелось скривить пересохшие губы. Ссора с Рустемом больше всего причиняла неприятных ощущений, как бы она не старалась отпугнуть это злость и обиду. Хюррем, всё ещё слабая, перевела взгляд на дверь. — Брат… — едва слышно произнесла она, даже не будучи уверенной, что Султан там, будто просто почувствовала его немое присутствие. Сулейман закрыл глаза от облегчения, которое пробрало до костей. Но её взгляд снова скользнул. Ни сестры, ни лекарь, ни Рустем, ни шум крови в висках не могли скрыть от неё другой тени за дверью. Хюррем абсолютно точно чувствовала его. Ибрагима. Грек замер за порогом, не смея войти, но каждый мускул в его теле напрягся, когда услышал столь желанный голос. Через пару минут лекарь подошла к приоткрытой двери. — Повелитель, Рустем Бей, прошу вас. Они незамедлительно поспешили в покои, оставляя в коридоре едва дышавшего Пашу. Гюльфем решила остаться с ним, видя как мужчине нехорошо. — Хюррем Султан пришла в себя. И есть новость… — заулыбалась лекарша. Шах и Хатидже переглянулись, совершенно не веря в такую шутку судьбы, но точно знали, о чем сейчас пойдет речь, пока Рустем и Сулейман напряженно ждали тех самых новостей. — Госпожа ждёт ребенка. Срок около двух месяцев. Супруг сестры Султана замер, чувствуя, как по телу расползается осознание. Тогда они еще были в Диярбакыре, счастливые и не подозревающие о том, как изменится их жизнь. — Ошибки быть не может? — слабый голос Хюррем не позволил боснийцу долго ощущать эту назойливую радость в груди. — Нет, Госпожа. Хюррем лежала, ощущая лёгкое тепло в груди — это был первый признак жизни, возвращающейся к ней после обморока. Но сердце её было разорвано на части. Она слышала голоса вокруг: сестёр, лекаря, Рустема, Сулеймана. С каждым словом о её беременности внутри росла новая жизнь — ребёнок от Рустема. Сердце, хоть и дрожащее от слабости, ощутило неожиданную радость. Это был знак, что жизнь идёт дальше, что она не окончена, что теперь у неё есть новая нить, за которую можно держаться. Рустем стоял рядом, осторожно, с готовностью стать опорой, защитником. Его теплый, твердый взгляд, прикосновение рук, обещание быть рядом — всё это вызвало в ней тихое, сладкое чувство благодарности. Она понимала, что в этот раз ей не придется сбегать, пытаясь спасти своего ребёнка, точно была уверенна, что Рустем будет замечательным отцом. Но в это же мгновение внутри её горела боль. Тоска по Ибрагиму, его образ в её сердце, был живым, неугасимым. Каждый вдох напоминал о том, что её любовь к нему не умерла, хоть она и старалась убедить того в обратном. Его тень стояла за дверью, не присутствуя физически, но ощущаемая в каждой клетке её души. Она вспоминала его голос, взгляд, прикосновения, моменты, когда всё казалось возможным. Но когда взгляд её скользнул к двери, где стоял Ибрагим, сердце снова ёкнуло. Она знала: любовь к нему никогда не уйдёт. И это знание одновременно согревало и жгло её изнутри.***
Ибрагим стоял в тени коридора, за закрытой дверью, и сердце его билось так громко, что он был уверен: Хюррем услышит его даже здесь. Каждый звук её дыхания, каждый шёпот Рустема — всё это разрезало его на части, словно холодный нож. Он видел, как бывший конюх держит её руку, как её глаза на мгновение наполнились доверием и теплом. И каждый раз, когда взгляд Хюррем невольно скользил к двери, где он стоял, внутри него рвалось что-то невыразимое — смесь ревности, боли и невозможного желания быть рядом. Точно зная, что Султанша до сих пор любит его, он понимал, что это конец всему теперь уже наверняка. Уже даже не оставалось надежды на то, что Михримах окажется его дочерью. Внутри всё горело: отчаяние, горечь, бессилие. Визирь ощущал себя лишним в этом доме, в этом коридоре, в её жизни, которая уже давно полностью принадлежала другому. Любовь к ней, которая была его самой чистой, самой настоящей, превращалась в тихую пытку. — Ибрагим Паша, может лучше присядешь? — тихий голос Гюльфем заставил дернуться от нее, как от огня. — Нет, не стоит. — покачал головой мужчина. Он сделал шаг назад. Лёгкий, почти незаметный, чтобы никто не заметил. Затем ещё один. Каждый шаг давался труднее, чем предыдущий. Его пальцы сжались в кулаки, дыхание стало прерывистым. Грек не мог остаться, не мог смотреть на это дальше, не разрушив себя полностью. Когда он вышел из домика, холодный воздух ночи обнял его. Лес шептал ему свои древние истории — шорох листьев, трепет ветвей, лёгкий запах земли. Здесь Паша мог позволить себе быть один. Он шагал всё дальше от дома, глубже в лес. Каждый шаг был тяжёлым, словно каждый метр отдалял его сердце от Хюррем, а одновременно оставлял её любовь, как светящийся камень, в глубине души. Темнота леса постепенно поглотила его фигуру. Шум деревьев заглушал стук сердца, но не мог заглушить внутреннюю боль. Ибрагим остановился на мгновение, вдохнул влажный запах мха и земли, и тихо, почти шепотом, произнёс: — Почему это все с нами… И вновь шагнул вперёд, растворяясь в ночи, где только ветер был свидетелем его утраты и бесконечной любви, которую он снова должен был хранить в одиночестве.***
В глубине гарема Валиде скользила по мраморному полу почти бесшумно, прикрытая широким тёмным покрывалом. Она заранее отправила стражников на дальний обход — под видом проверок запасов и дисциплины. Темница располагалась под восточным крылом, где пахло сыростью и старым железом. Пламя факела дрогнуло, когда она открыла массивную дверь. За решёткой, измождённый и бледный, сидел провинившийся Пири Мехмед Паша, некогда приближённый к двору. Увидев её, он поднялся, пытаясь скрыть удивление. — Сейчас не время для вопросов, — прошептала Хафса, достав из-под покрывала ключи, спрятанные в вышитой подкладке. — Мой сын далеко, и никто не должен узнать о твоём исчезновении. Замок щёлкнул, будто вздохнув свободой. Паша вышел, стараясь избегать взгляда женщины, знавшей о дворцовых интригах больше, чем любой визирь. Она жестом указала ему следовать за ней вдоль узкого коридора, где стены глушили шаги. Когда они подошли к скрытому проходу, ведущему к саду, Валиде остановилась, прислушиваясь. Ни шороха, ни признака чужого присутствия. Только еле слышный плеск фонтана за стеной. — За калиткой ждёт верный человек. Он отведёт тебя к лодке, — сказала она спокойным, почти холодным голосом. — Отныне твоя судьба зависит лишь от твоей осторожности. Бывший Великий Визирь склонился, не смея благодарить вслух. Один короткий жест — и он исчез в темноте сада. Валиде задержалась на мгновение, чтобы выровнять дыхание. Её лицо оставалось неподвижным, как у мраморной статуи. За узкой калиткой его встретил не шёпот спасения, а тягучая ночная тишина. Мехмед Паша шагнул наружу, всматриваясь в темноту сада, пытаясь различить фигуру человека, о котором говорила Валиде. Едва он сделал второй шаг, тень отделилась от кипариса. Никакого предупреждения — только короткий отблеск стали. Лезвие вошло под рёбра быстро и хладнокровно, словно ставило последнюю точку в чужой судьбе. Паша дернулся, пытаясь вдохнуть, но воздух никак не находил путь в лёгкие. Он упал на влажную землю, а убийца, не произнеся ни слова, вытянул кинжал. Валиде, оставшаяся по ту сторону стены, услышала лишь глухой звук падения. Она знала, что подобный риск был неизбежен: слишком опасно оставлять Мехмеда Пашу в живых. Несколько мгновений Валиде стояла у калитки, словно прислушиваясь к самой ночи. Затем, медленно, с достоинством, она вышла наружу. Лунный свет лёг на тело павшего мужчины, но её взгляд скользнул мимо, будто он был лишь неизбежной деталью замысла. Зато неподалёку, среди кипарисов, обозначился силуэт — высокий, уверенный, с ещё не вытертой кровью на кинжале. Он сделал шаг вперёд, и шёлковая тень на его лице раскрылась в знакомых чертах. — Наконец-то ты вернулся, — тихо произнесла Валиде, как будто убийство было лишь прелюдией к куда более важной встрече. Мужчина склонил голову, убирая клинок. — Я вернулся, матушка, — ответил он, и в этом шёпоте слышалось обещание: его появление несло перемены, о которых дворец пока не подозревал. — Что с сыновьями Паши? Удалось найти их? — Да, Госпожа, можете быть спокойны, они больше не смогут ничего сказать. Валиде прикрыла глаза, вдыхая ночную прохладу, что смешалась с запахом крови. — Добро пожаловать домой, Лютфи Паша.***
Лес был окутан предрассветной дымкой, туман стелился между стволами вековых дубов, холодный и влажный, почти осязаемый. Каждое движение Ибрагима вызывало лёгкий шорох, но сам он казался частью этого мира — неподвижный, погружённый в свои мысли. Плечи сгорблены, дыхание прерывистое, руки покоятся на коленях, глаза устремлены куда-то в пустоту. Внутри него бурлила буря — боль, горечь, отчаяние, смешанные с воспоминаниями о Хюррем, которые с каждым годом становились сильнее. Бали Бей подошёл тихо, присел рядом на корни дуба. Он не пытался нарушить молчание, оставив пространство между ними, но присутствие его было ощутимо, как тихий щит, готовый поддержать. — Ты не должен быть здесь один, — мягко сказал Малкочоглу. — Лес хорош для тишины, но плохо подходит для того, чьё сердце разбито. — Я знаю, — тихо ответил Ибрагим, не поднимая головы. — Здесь нет взглядов, нет людей, которым нужно отвечать. Здесь можно просто… быть. Но даже это не облегчает боль. — Иногда одиночество — это единственное место, где можно услышать самого себя, — сказал черноволосый мужчина. — Но порой молчание слишком тяжело, и тогда нужна поддержка, даже если она приходит в форме присутствия. Паргалы промолчал. Его глаза остались устремлены на корни и опавшую листву, но внутри он чувствовал напряжение. Он думал о Хюррем, о годах, что он выстрадал без нее, и о том, как теперь снова всё оказалось вне его контроля. — Ты несёшь этот груз давно, Ибрагим Паша, — продолжал Малкочоглу мягко, — слишком много лет и слишком много желаний, чтобы оставаться лишь мечтой. Твои чувства к Хюррем Султан — это часть тебя, а не слабость. Но иногда любовь проявляется тихо, в местах, где никто не ожидает: в улыбках, в взглядах, в поступках тех, кто растёт рядом с нами и в том, что остаётся тайной. Ибрагим сжал кулаки, взгляд его скользнул по лесу, но внешне он оставался спокойным. Он кивнул, будто воспринимая слова как общую мысль, а не личное послание. — Тайны… — пробормотал Ибрагим, — самые жестокие из них прячутся в самых близких сердцах. — Верно, — Бей улыбнулся, — и иногда, если внимательно смотреть, мы видим знаки. Едва заметные, почти шёпотом… Знаки того, что любовь оставляет след, который невозможно стереть. Даже там, где мы думаем, что всё потеряно. Ибрагим медленно вдохнул, но оставался внешне неподвижным. Внутри него всё сжималось — болезненная смесь сожаления и чего-то, что невозможно было назвать. Он ощущал, что Малкочоглу говорит не только о философии, но и о вещах, которые Паргалы не должен распознавать вслух. Тонкий намёк скользнул по краям сознания, но он не дал ему зацепиться. Верный воин Султана и возлюбленный Хатидже не должен был даже намека давать на то, что узнал о тайне рождения Михримах, но не мог остаться равнодушным перед человеком, что закрыл глаза на гордость и позволил ему приобрести давно утерянную любовь. — Я понимаю, — ответил Ибрагим ровно, чуть кивнув. В его голосе не было ни малейшего признака того, что он понял скрытый подтекст. — Спасибо тебе, Малкочоглу… За то, что пришёл. — Разве я мог оставить тебя после всего, что ты сделал для нас с Госпожой? — ответил вопросом Бали Бей. — И никогда не оставлю. Первые лучи рассвета пробились сквозь ветви, окрашивая лес мягким золотым светом. Визирь поднялся, плечи всё ещё тяжёлые, но шаги стали увереннее. — Тогда пойдём, — сказал грек, — пока солнце не поднялось слишком высоко. — Пойдём, — подтвердил брюнет. Ибрагим медленно шёл по тропе бок о бок с новым верным другом. Внутри него бурлило множество мыслей. Он понял, что не зря отправил Атмаджу узнать правду: Михримах — слишком похожа на него, её глаза, улыбка, некоторые черты характера — всё это складывалось в тревожную, почти несбыточную догадку. Малкочоглу же, не имея возможности говорить прямо, дал ему явный намек. Не хотелось питать ложных надежд, да еще и бояться того, что он может узнать, что его близкие люди столько лет молчали. Но и опустить руки, не разобравшись, было точно не про Паргалы.***
Свет утра пробивался сквозь полупрозрачные занавеси, мягко освещая покои, но Хюррем даже не заметила его. Она лежала в постели, тело истощено, дыхание прерывистое, щеки бледные. Руки безжизненно покоились на простынях, а глаза, полузакрытые, глядели в потолок, словно ищущие ответы на вопросы, на которые не было ответа. Рустем, не сомкнувший глаз ни на минуту, лежал рядом и пытался понять по мимике Султанши, о чем она думает. — Госпожа, может поделитесь своими мыслями? — Я думаю о том, что будет с нами дальше. — уставшим голосом оповестила девушка супруга. — Нам нужно постараться вернуться к тому, что мы имели в Диярбакыре, — тихо начал он, — чтобы ребёнок рос в доме, где есть порядок и забота. Может мы и не смогли полюбить друг друга в полной мере, но… Проведя ладонями по лицу, Султанша запустила свои ногти в собственные волосы. Хотелось сбежать от этих разговоров. Внутри она ощущала привычный холод тревоги: мысль о том, что часть её души принадлежит другому, не исчезала. Но внешне она пыталась быть собранной, чтобы муж не почувствовал её внутренней борьбы. — Для начала мы должны перестать напоминать друг другу о прошлом. Султанша опустила взгляд, внутренне метаясь. Мысли об Ибрагиме были как тёмные тени в её сознании. Каждое воспоминание о его взгляде, о его улыбке, о том, что их связывало, — всё это бьётся в её сердце, но нельзя было позволить этим чувствам управлять действиями. — Не я по ночам прячусь по конюшням, Рустем. Стушевавшись, мужчина прокашлялся, не спеша с ответом. Вредить еще больше их взаимоотношениям он не желал. — Не буду спорить, моя ошибка, но судьба дала нам шанс начать все сначала, Госпожа, — он улыбнулся, накрутив прядь рыжих волос на свой палец. — Прошу, вспомни, что еще недавно у нас были только мы двое, как тяжело было первый год и как стало хорошо потом. Отрицать было бессмысленно, Султанша позволила себе создать настоящую семью с тем, кто когда-то спас ее от гнева семьи и позора, она была относительно счастлива, но тогда ей были неизвестно, что Рустем был тем, кто скрывал от нее правду о произошедшем, как и скрывал и то, что в его вещах до сих пор жила память о Шах Султан в виде броши. — Наш брак был выстроен на доверии, Рустем, и оно было безоговорочным, пока мы не вернулись сюда. — Я согласен, у тебя появились причины не доверять мне, но… — он так устал, но продолжал убеждать супругу. — мне хочется это исправить. Хюррем открыла глаза, кивнула. Внутри бушевало всё то, что нельзя было произнести вслух, но внешне она была спокойна. Хюррем знала: впереди долгий путь, и каждый день будет бороться между обязанностью и чувствами, между внешней гармонией и внутренней правдой. — Отдохни, Госпожа, а позже мы все еще раз обсудим. — губы боснийца мягко опустились на девичий лоб. — Мне нужно идти. — Что-то запланировано на сегодня? Поднимаясь с постели, мужчина кивнул. — Султан желает поохотиться.***
Гюльфем давно не чувствовала такого напряжения, что сейчас грозовой тучей весело в их с Султаном покоях. Поджав губы, женщина всячески искала взглядом ту самую спасительную соломинку, но всевышний сегодня не хотел помогать ей. — Ответь же мне, Гюльфем, — твердо, но без злости, снова привлекал ее внимание Сулейман. — Ты знала или нет? — Сложно было не догадаться. — выдохнула Султанша, но тут же осеклась. — Я не то имела ввиду… Хмыкнув, Государь кивнул. — Да нет, ты права, я был слишком невнимателен, слеп и глух к тому, что происходило прямо за моей спиной. Решив проявить женскую мудрость, Гюльфем приблизилась к возлюбленному и протянула свои ладони к его руке. Взгляд Падишаха тут же пропитался нежностью. — Повелитель, в первую очередь перестаньте винить себя, мы не руководим судьбой ни своей, ни чужой. — искренне верила в свои же слова женщина. — Никто не мог знать, что жизнь так переплетет между собой трех ваших сестер и трех приближенных вам мужчин. Кивая и своим мыслям, и рассуждениям любимой, Сулейман не сразу понял сказанное. — Подожди-ка, ты сказала трех сестер? — Ох… Гюльфем готова была сама себе оторвать язык, только вряд ли это бы помогло сейчас. — Шах Султан и Рустем… — Это наказание от Аллаха, честное слово! — негодовал Сулейман. — Конечно я помню про их детское увлечение друг другом, но неужели это не осталось лишь первой любовью? Чувствуя, что уже не выносит этот разговор, Гюльфем Султан молча уткнулась Повелителю лицом в солнечное сплетение, обнимая его, а после пробурчала: — Нет, мой Повелитель. — Что между ними? Они предают Хюррем, а она не знает об этом? Почему ты так уверенна в том, что говоришь? Султан нервничал. Такая ситуация не подходила для их семьи, но это было лишь мелочью в сравнении с тем, чем грозило это все душевному состоянию сестер. Теперь то, что произошло с Хатидже и Малкочголу, казалось лишь детской игрой, пустяком. — Я молча наблюдаю за всем, Повелитель, не лезу в скандалы между вашими сестрами, не пытаюсь залезть в их души, просто… — она неуверенно пожала плечами. — Иногда подмечать мелочи полезно. Шах Султан всегда прячет взгляд, если Рустем находится с ней в одном помещении, да и он становится через чур нервным, хоть и славится своим спокойствием в любой ситуации. — Тогда я никак не пойму, почему Шах-и-Хубан слова не сказала Хюррем, когда та собралась играть свадьбу с Рустемом ради тог, чтобы скрыть беременность от Паши? Глубоко окунувшись в воспоминания тех дней, возлюбленная Султана печально улыбнулась, пока по спине разливалась дрожь. — Госпожа наоборот поддержала эту идею, знала, что Хюррем Султан будет так безопаснее. Брак с Лютфи Пашой тогда еще не был расторгнут, если мне не изменяет память, она не могла позволить себе жить счастливо, поэтому спасала сестру и племянницу. Голос Гюльфем казался потоком воды, настолько умиротворяющим, будто она не обнажала тайны глубоко несчастных женщин. Помассировав виски, Сулейман выдохнул. — Видимо, все останется так, как есть, дорогая, — медленно кивнул Падишах. — Беременность Хюррем решила все, мы не можем ничего сделать. — Неужели Паша никогда не узнает, что Михримах Султан его дочь… Вина перед другом больно царапнула где-то в районе сердца, Государь поморщился, но был уверен в своем решении. — Нет. Так у него будет шанс построить новую жизнь, без Хюррем, которая точно теперь никуда не денется от Рустема. Медленным шагом мужчина прошел к окну, через которое уже пробивались яркие лучи солнца. Что-то вдруг рассмешило его, но это не был смех радости или счастья. В нём было мучение. — Сулейман, любовь моя, все в порядке? — забеспокоилась Гюльфем, приобняв его со спины. — Отец убил бы меня, если бы не его состояние. Гюльфем не была согласна с возлюбленным, ведь в нем говорила вина, что заполняла мужчину, обжигая изнутри, словно раскаленный металл. Он не винил мужчин, не винил сестер. Сулейман винил лишь себя.
